Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

Татьяна Абанкина: “В России наблюдается неравномерное распределение доходов”

В России человеческий капитал составляет самую большую долю совокупного богатства — 46%, а в развитых странах — 70%. При этом доля природного капитала в РФ составляет 20%, а в других странах в среднем — 3%. Такую разницу можно объяснить неравномерным распределением доходов, полагает эксперт.

Как подсчитали эксперты Всемирного банка, России понадобится 100 лет, чтобы догнать страны Организации экономического сотрудничества и развития по уровню человеческого капитала. Хотя в России этот показатель существенно вырос с двухтысячного года, он при этом всего лишь составляет одну пятую от среднего показателя по развитым странам.

В докладе отмечается, что в России человеческий капитал составляет самую большую долю совокупного богатства — 46%. При этом данный показатель в нашей стране намного ниже, чем в среднем по ОЭСР, где человеческий капитал составляет 70%. Примечательно, что доля природного капитала в РФ составляет 20%, что значительно выше средней в странах ОЭСР, где эта доля равняется трем процентам.

Профессор Института образования НИУ ВШЭ Татьяна Абанкина в комментарии “НИ” пояснила, что человеческий капитал исчисляется прежде всего квалификацией работающего населения. В России при прочих равных (и даже в чем-то выигрышных) с другими странами условиях наблюдается крайне неравномерное распределение доходов, что выражается и в крайне низких зарплатах в том числе:

“Стоимость человеческого капитала, с одной стороны, оценивается уровнем образования, отдачей от него, квалификацией. Есть специфический человеческий капитал, который считается в количестве лет, которые человек работает по профессии на рабочем месте. Считается, что во время работы он тоже накапливает квалификацию и тем самым тоже стоимость его человеческого капитала возрастает.

Вообще стоимость человеческого капитала оценивается в премии на заработную плату, то есть, вот то, насколько заработная плата квалифицированных людей, людей с образованием, отличается от труда неквалифицированного, без образования.

Но сейчас предлагается не только образование включать в оценку человеческого капитала, но в том числе и качество жизни, и культуру, и здравоохранения, т.е. широкий спектр показателей, который и определяет данные. Но скорее это не человеческий капитал, а человеческий потенциал.

Плюс, когда мы учитываем человеческий капитал, мы учитываем численность населения, потому что это же люди. Люди с их образованием, зарплатой и другими характеристиками качества жизни.

Россия, конечно же обладает большими запасами природных ресурсов: и нефтегазовые, минералы, цветные металлы. Но что касается, человеческого капитала, это связано и с численностью, и с квалификацией, с оценкой труда. У нас, вообще говоря, заработная плата достаточно низкая в сравнении с развитыми странами. Если сравнивать в деньгах, то у нас отдача в премии на заработную плату намного ниже. Поэтому, видимо, очень неравномерное распределение доходов, природной ренты в том числе, конечно, сказывается. У нас очень сильная поляризация доходов. И очень высокая доля с этой точки зрения в том числе и непрозрачных доходов”.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > newizv.ru, 5 декабря 2019 > № 3222158

Никита Масленников: “2019 год стал провальным для российского экспорта

Стимулирование и диверсификация экспорта стали одним из национальных проектов, которые были утверждены в текущем году для обеспечения ускорения роста российской экономики до уровня 3% в год. Эксперт отмечает, что в январе-октябре 2019 года профицит торгового баланса России снизился почти на 14%.

Никита Масленников, руководитель направления финансы и экономика Института современного развития в комментарии “НИ” пояснил, что Россия слишком много внимания уделила импортозамещению, из-за чего не происходило развитие экпортной торговли, теперь из провалов 2019 года России предстоит извлечь урок:

“Мы, как страна, очень сильно интегрированная в глобальное хозяйство, естественно зависим от его замедления, которое продолжается. Яркое свидетельство тому и снижение оборотов мировой торговли. Причин тому много, и мы достаточно серьезно проседаем по этим показателям. В январе-октябре 2019 года профицит торгового баланса России снизился почти на 14%, недополучение составило 23,7 млрд долларов. Это показатель того, что мировая экономическая конъюнктура сказывается достаточно серьезно, и структура экспорта отягощается.

Есть положительные сдвиги, но 19-й год нас удовлетворить не может из-за сокращения профицита товаров внешней торговли. Профицит внешней торговли — решающий параметр для профицита текущих операций, которые непосредственно влияют на динамику курса, которую мы сейчас наблюдаем — рубль скорее будет плавно слабеть, чем плавно укрепляться.

Снижается и вклад чистого экспорта. Если в 18-м году это было хитом, то в этом году мы этого не имеем. Чистый экспорт сокращает долю в валовом продукте. Самое неприятное, что у нас нет ожидаемого дополнения к развитию несырьевого, неэнергетического экспорта, он ниже всех проектных установок, и это свидетельствует о недостаточном уровне стимулирования экспортной активности.

И, собственно говоря, инвестиционный климат дает серьезные ограничения. Люди вообще не понимают, на каком они свете находятся с точки зрения бизнеса — внутренний рынок или экспорт большого значения не имеет — главное общее ощущение неопределенности, которое сохраняется.

В меньшей степени сказываются санкции, потому что к этому мы уже приспособились, а вот неопределенность во внутренней экономической политике — это существенно, это снижает рост внешних экономических показателей.

На самом деле, это структурная проблема, потому что все качества регулятивной среды, отсутствие в ней устойчивых удовлетворительных стимулов для ведения бизнеса, конечно, сдерживает и экономический рост, и рост экспорта.

Мы только начали отходить от эйфории по импортозамещению, но пару лет мы потеряли, потому что лучше импортозамещения — стимулирование экспорта. Если бы мы были успешны на внешних рынках, то и на внутреннем спокойно конкурировали.

Сейчас ситуация меняется, и, думаю, уроки этого года с таким снижением показателей заставят экономические власти активно обращаться к регулярному стимулированию экспорта и к национальному проекту международной кооперации.

Это повод, потому что этот год удовлетворить нас по своим внешнеэкономическим показателям не может — мы совершенно очевидно ниже и по уровню импорта, и по уровню экспорта.

За последние три года мы начали продавать российский софт на 10 млрд долларов. У нас достаточно серьезные прорывы начинаются по гражданской продукции оборонки в экспорте. У нас очень серьезно идет развитие аграрного экспорта, мы входим в первую тройку по зерну, и оборот агроэкспорта сопоставим по объемам с экспортом вооружений.

А пока узкое место это стимулирование экспорта и слабая мотивация выходить вообще на какие-либо внешние рынки для многих наших производителей. Сдвиги есть, но все это в практически зачаточном состоянии”.

Отметим, что вчера был опубликован доклад Всемирного банка (ВБ) об экономике России, в котором в том числе исследуется прогресс, достигнутый страной в диверсификации экспорта с 2013 по 2018 год. Как заключили аналитики банка, “улучшений немного”. Так, в прошлом году на долю энергетического экспорта по причине увеличения цены нефти приходилось 65% совокупного объема экспорта, годом ранее — 59%. Отмечается, что диверсификация российского экспорта происходит за счет имеющихся, а не новых товарных статей.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 5 декабря 2019 > № 3222157 Никита Масленников

Генеральный директор – председатель правления ОАО «РЖД» Олег Белозёров во время совещания по развитию инфраструктуры Восточного полигона, проходящего в Улан-Удэ, по видеосвязи дал старт началу эксплуатации нового железнодорожного моста через реку Зею в Амурской области. В церемонии принял участие председатель правительства Республики Бурятия Алексей Цыденов.

«Зейский мост – самый большой из построенных на сети ОАО «РЖД» за последние годы. Глубина подземной части фундамента получилась высотой с 8-этажный дом. Строительство велось с 2016 года круглогодично, невзирая на погоду и времена года. Благодаря усилиям строителей работы завершены на год раньше срока», – заявил Олег Белозёров, подчеркнув, что нормативный срок эксплуатации – не менее 100 лет.

Новый мост расположен на участке Михайло-Чесноковская – Арга Забайкальской железной дороги и предназначен для пропуска поездов по Транссибу в направлении с Запада на Восток.

Строительство моста велось с 2016 года в рамках реализации инвестиционного проекта «Модернизация железнодорожной инфраструктуры Байкало-Амурской и Транссибирской железнодорожных магистралей с развитием пропускных и провозных способностей».

Протяженность моста с учетом подходов составляет около 3,4 км. Для сокращения срока строительства возведение опор и сборка пролетных строений осуществлялись параллельно с двух берегов, что позволило выполнить работы с опережением срока.

Конструкция нового моста предполагает пропуск по нему грузовых поездов повышенного веса со скоростью до 90 км/ч, а также пассажирских поездов со скоростью до 120 км/ч. Это позволит существенно повысить пропускную способность участка и сократить время доставки грузов по железной дороге к морским портам Дальнего Востока.

Инвестиции ОАО «РЖД» в строительство объекта составили 4,7 млрд рублей.

Ранее сообщалось, что с вводом второго пути с мостом через реку Лену около города Усть-Кута в Иркутской области, моста на Транссибе через реку Зею, модернизации Владивостокского тоннеля и ряда других объектов пропускная способность инфраструктуры Восточного полигона в 2020 году увеличится до 144 млн тонн.

Россия. ДФО > Транспорт > gudok.ru, 5 декабря 2019 > № 3222156

Свердловская железная дорога и АО «Пермская пригородная компания» начинают мультимодальные перевозки пассажиров по туристическому маршруту Пермь-2 – Углеуральская – горнолыжный центр «Губаха» (с использованием железнодорожного и автомобильного транспорта), сообщает пресс-служба СвЖД.

Специальный электропоезд № 7128/6129 «Горнолыжный экспресс» (название предложили жители края) будет курсировать в выходные и праздничные дни с отправлением в 7:00 (здесь и далее время местное).

Изначально туристов доставят на электропоезде от станции Пермь-2 до Углеуральской. В черте города предусмотрены остановки на станциях Пермь-1, Левшино, о.п. Мотовилиха и Молодежная.

На второй части маршрута от станции Углеуральская до горнолыжного центра «Губаха» пассажиров доставит автобус, расписание которого увязано со временем прибытия и отправления пригородного поезда.

Возвращение «Горнолыжного экспресса» в Пермь – в 22:27.

В первый рейс «Горнолыжный экспресс» отправится 7 декабря. Воспользоваться скоростной электричкой смогут и те пассажиры, кому нужно добраться только до станции Углеуральская. Продажа билетов начинается за 10 суток.

Стоимость полного билета «электричка+автобус» в направлении туда–обратно составит 690 рублей (для учащихся – 482 рубля, для детей от 5 до 7 лет – 310 рублей). Оформить проездные документы можно во всех пригородных кассах и у контролера-кассира в вагоне. Для пассажиров мультимодального маршрута предусмотрена скидка 10% на горнолыжный подъемник.

В электричке обустроены места для спортинвентаря, предусмотрен вагон для пассажиров с маленькими детьми, оборудованный мягким и безопасным манежем и украшенный яркими аппликациями.

Напомним, география мультимодальных маршрутов в Пермском регионе СвЖД постоянно расширяется. В настоящее время с использование пригородного поезда и автобуса организованы перевозки из Перми до Краснокамска, а также до отдаленных населенных пунктов, расположенных в границах станций Голованово и Левшино.

Россия. ПФО > Транспорт. Миграция, виза, туризм > gudok.ru, 5 декабря 2019 > № 3222153

Глава Минпросвещения приняла участие в X съезде Российского книжного союза

5 декабря в Московском государственном университете имени М.В. Ломоносова состоялось пленарное заседание в рамках X съезда Российского книжного союза. На мероприятии выступила Министр просвещения Российской Федерации О.Ю. Васильева.

Помощник Президента Российской Федерации В.В. Путина А.А. Фурсенко зачитал приветствие участникам съезда от главы государства.

«В нашей стране отношение к книгам всегда было особым, бережным и уважительным. Ведь хорошая книга с детства служит важнейшим источником просвещения, учит добру, воспитывает в человеке лучшие качества, высокие нравственные ориентиры», – отметил в послании Президент.

В своём выступлении О.Ю. Васильева особо подчеркнула предстоящее утверждение обновлённых стандартов общего образования, ранее одобренных Советом по федеральным государственным образовательным стандартам при Минпросвещения России.

– Теперь ребёнок, учитель, родитель и общество в целом получат конкретное содержание и результаты образования, – сказала она.

По словам Министра, после утверждения стандартов встанет вопрос о написании новых школьных учебников. В частности, в обновлении нуждаются учебники по естественно-научным предметам.

– Впереди огромная работа, и я надеюсь, что Российский книжный союз нам в этой работе поможет. У нас написана концепция практически по всем предметам. Я глубоко убеждена, что в основе любого знания и движения вперёд лежит математика. Нет математики – нет физики, химии, биологии, информатики, – заявила она.

Министр также подчеркнула, что обновление научных знаний в учебниках должно происходить не реже чем раз в три года.

Кроме того, говоря о результатах исследования PISA, О.Ю. Васильева назвала одной из ключевых задач «возвращение страны к чтению – как к читательской, так и к функциональной грамотности».

В мероприятии приняли участие Президент Российского книжного союза С.В. Степашин, Министр культуры Российской Федерации В.Р. Мединский, заместитель председателя Комитета по культуре Государственной Думы Российской Федерации С.А. Шаргунов, руководитель Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям М.В. Сеславинский.

На пленарном заседании обсуждались такие темы, как состояние российского книжного рынка, место и роль чтения в национальных проектах страны, вовлечение молодёжи в книжную индустрию.

Справочно

Российский книжный союз основан в 2001 году. Он является негосударственной и некоммерческой организацией, которая объединяет более 1500 субъектов книжной отрасли – ведущих отечественных издателей, распространителей книжной продукции, полиграфистов, представителей культурного, научного, образовательного и библиотечного сообществ, бумажной отрасли, в том числе ряд писательских организаций и ассоциаций.

Приоритетные задачи Союза – выработка согласованной политики, направленной на развитие отечественной книжной отрасли, содействие образовательным, просветительским и культурным программам, нацеленным на пропаганду чтения.

Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ > edu.gov.ru, 5 декабря 2019 > № 3220836

Примерная программа воспитания обучающихся станет конструктором для создания аналогичных программ в школах

5 декабря на площадке МГТУ имени Н.Э. Баумана открылось VI Всероссийское совещание работников сферы дополнительного образования детей, в котором принимают участие делегации из всех регионов России. Мероприятие проводится Министерством просвещения Российской Федерации.

С докладом на совещании выступил директор Департамента государственной политики в сфере воспитания, дополнительного образования и детского отдыха Минпросвещения России И.А. Михеев. Он напомнил, что федеральный проект «Успех каждого ребёнка» нацпроекта «Образование» предусматривает мероприятия по увеличению охвата детей дополнительным образованием, обновление его содержания и методов обучения, развитие кадрового потенциала и модернизацию его инфраструктуры.

Директор Департамента сообщил, что с сентября 2019 года началась апробация Примерной программы воспитания обучающихся, разработанной совместно с Институтом стратегии развития образования РАО.

– Примерная программа воспитания обучающихся, по сути, является конструктором, при помощи которого школы смогут создать и реализовать на практике собственные программы воспитания, способные решать проблемы гармоничного вхождения школьников в социальный мир, налаживания ответственных взаимоотношений с окружающими их людьми, – сказал он.

И.А. Михеев подчеркнул, что «результативное внедрение программы воспитания будет возможным только после одобрения её профессиональным сообществом».

– В ближайшее время мы планируем провести широкое обсуждение примерной программы на Всероссийской конференции по государственным приоритетам в сфере воспитания. Доработанная примерная программа с сентября 2020 года будет широко внедряться в школах России, – заявил директор Департамента.

Программа совещания включает пленарное заседание и секции в форматах панельных дискуссий, круглых столов, стратегических и проектно-аналитических сессий по следующим темам: внедрение целевой модели развития региональных систем дополнительного образования; персонифицированное финансирование; создание новых мест дополнительного образования детей; организация системной работы по выявлению и сопровождению одаренных детей; цифровые технологии в сфере дополнительного образования детей; профессиональное развитие и карьерный рост в системе дополнительного образования; НТИ – «Кружковое движение»; реализация пилотных проектов по обновлению содержания и технологий дополнительного образования.

Работа совещания завершится 6 декабря.

Россия > Образование, наука > edu.gov.ru, 5 декабря 2019 > № 3220835

В Москве прошла конференция по вопросам деятельности УМО, связанной с сопровождением новых школьных стандартов

5 декабря в Институте иностранных языков Московского педагогического государственного университета состоялась IV Всероссийская конференция региональных учебно-методических объединений (УМО) по общему образованию. В мероприятии приняла участие Министр просвещения Российской Федерации О.Ю. Васильева.

Выступая на пленарном заседании конференции, Министр заявила, что сейчас ведомство старается «уделять как можно больше внимания насущным вопросам учебно-методических объединений». Она особо отметила такую роль УМО, как обеспечение качества методического сопровождения реализации федеральных государственных образовательных стандартов.

О.Ю. Васильева подчеркнула, что «работа над обновлёнными стандартами, их претворение в жизнь» являются ключевой задачей.

– Очень важно, что стандарт не только декларирует методологические подходы или даёт общую характеристику результата по предмету или предметной области. Прежде всего, он задаёт конкретный результат по конкретным предметам, определяет, как должна формироваться личность в разрезе ценностей, установок и убеждений, – сообщила Министр.

По словам О.Ю. Васильевой, каждому ученику необходимо гарантировать оптимальный и понятный результат обучения и воспитания, который в том числе обеспечивает последовательное изучение основ наук, формирует личностные качества, создаёт прочную основу для обучения на следующих уровнях общего или профессионального образования.

– Я считаю, что перед всеми собравшимися здесь стоит главная задача, которую мы должны решать совместно. Мы должны восстановить методическую службу, систему муниципальных методических служб. И у нас для этого есть все возможности, все ресурсы в рамках национального проекта «Образование», – подытожила она.

С приветственным словом к участникам конференции также обратился ректор Московского педагогического государственного университета А.В. Лубков. О различных направлениях деятельности федерального учебно-методического объединения рассказала председатель ФУМО, заместитель директора Московского центра развития кадрового потенциала образования И.Д. Жданова.

Справочно

Всероссийская конференция региональных учебно-методических объединений по общему образованию проводится с целью координации деятельности всей региональной сети методических объединений по вопросам сопровождения реализации обновлённых стандартов общего образования, а также служит площадкой для обмена опытом организации работы региональных УМО.

Россия. ЦФО > Образование, наука > edu.gov.ru, 5 декабря 2019 > № 3220833

Заместитель Председателя Правительства приняла участие в акции «Добрые уроки»

5 декабря состоялся «День единых действий» в рамках Всероссийской акции «Добрые уроки», приуроченной к Национальному дню добровольца (волонтёра) и Международному дню волонтёра. В мероприятии акции в школе № 25 г. Сочи приняла участие заместитель Председателя Правительства Российской Федерации Т.А. Голикова.

– Я считаю, что «Добрый урок» – это, прежде всего, великолепная возможность поговорить с детьми о том, что сегодня их волнует, чем наши дети дышат, а самое главное – донести до них необходимость доброго участия во всех делах, в том числе посредством кино, – сказала Т.А. Голикова.

В рамках акции волонтёрские организации, педагоги, активисты-старшеклассники провели познавательные занятия для школьников 4-11-х классов о ценности и пользе гражданской активности, истории добровольческого движения и благотворительности, а также о современных социальных проектах и инициативах, в которых можно принять участие. Среди них – проект по созданию школьных волонтёрских отрядов, который является частью федеральной программы по развитию детского добровольчества «Ты решаешь!».

Участники акции смотрели и обсуждали документальный фильм о юных добровольцах «Волонтёры будущего». Герои фильма помогают людям с ОВЗ, разрабатывают полезные компьютерные решения, заботятся о бездомных животных и сохранении природы, разыскивают останки бойцов Великой Отечественной войны, создают краеведческие музеи.

Заместитель Министра просвещения Российской Федерации Т.Ю. Синюгина провела «добрый урок» в сочинской гимназии № 1 имени Р.А. Филатовой. В акции в школах Сочи также приняли участие другие почётные гости Международного форума добровольцев, включая руководителя Администрации Президента Российской Федерации С.В. Кириенко.

Справочно

«Добрые уроки» – проект Ассоциации волонтёрских центров и Российского движения школьников, который реализуется с 2016 года при поддержке Министерства просвещения Российской Федерации.

Акция проводится с 1 по 31 декабря и направлена на популяризацию идей добровольчества среди школьников, развитие гражданского самосознания и активности молодёжи.

Россия > Образование, наука. Приватизация, инвестиции > edu.gov.ru, 5 декабря 2019 > № 3220832

В НПО Энергомаш состоялось плановое заседание Координационного совета по качеству интегрированной структуры ракетного двигателестроения. Заседание прошло в формате видеоконференции под председательством заместителя генерального директора — директора по качеству НПО Энергомаш Василия Марфина.

Были заслушаны доклады главного инженера НПО Энергомаш Андрея Борисова, главного технолога НИИМаш Александра Безумова, главного инженера КБХА Сергея Юхневича, начальника отдела менеджмента качества, стандартизации и сертификации Марины Барановой по организации контроля соблюдения технологической дисциплины на предприятиях интегрированной структуры ракетного двигателестроения.

Руководители обменялись опытом по совершенствованию входного контроля материалов и ПКИ с точки зрения их обеспечения сертификатами соответствия, а также обсудили связанные с этой темой вопросы. Заместителем директора по качеству НИИМаш Павлом Хорьковым был подготовлен доклад о рисках в части качества закупаемой продукции, возникающих в ходе исполнения требований федерального законодательства.

Еще одним вопросом, который обсудили в рамках заседания, стали перспективы развития управления качеством интегрированной структуры ракетного двигателестроения с учетом современных требований и вызовов. В рамках этой темы с докладом выступила Елена Семенова, главный специалист центра корпоративной системы менеджмента качества. Предложения, сформулированные в докладе, относятся как к определению подхода к корпоративной СМК в целом, так и к улучшениям отдельных направлений её развития. О предложениях по улучшению практики проведения аудитов в холдинге доложил начальник отдела аудиторов НПО Энергомаш Андрей Антонов.

В завершение заседания состоялась презентация нормативного документа, который будет устанавливать единый порядок работ по формированию Политики и Целей интегрированной структуры в области качества. Также было решено проработать вопрос о целесообразности выпуска корпоративного нормативного документа, регламентирующего претензионную работу внутри интегрированной структуры ракетного двигателестроения.

Россия > СМИ, ИТ. Авиапром, автопром > roscosmos.ru, 5 декабря 2019 > № 3220572

Оператор российских космических средств дистанционного зондирования Земли — Научный центр оперативного мониторинга Земли АО «Российские космические системы» — продолжает оперативный мониторинг событий на планете посредством российской орбитальной группировки.

В период с 28 ноября по 5 декабря 2019 года проведен мониторинг следующих чрезвычайных ситуаций на территории Российской Федерации:

обстановка в устье реки Бурея, Хабаровский край;

мониторинг Военно-Грузинской дороги;

землетрясение в Албании;

поиск судна «Муксун», Приморский край;

взрыв бытового газа, Белгородская область.

В рамках деятельности Международной Хартии по космосу и крупным катастрофам осуществлен мониторинг оползня в Кении. Кроме того, в рамках освещения в СМИ природных и техногенных катастроф по всему миру была запланирована съёмка:

землетрясения в Иране;

наводнения в Италии и Франции;

извержения вулкана Сакурадзима, Япония;

пожара на территории объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО в г. Халльштатт, Австрия;

обрушения моста в г. Оренбурге;

мониторинг обмеления, Азовское море.

За отчетный период в МЧС России переданы российские данные дистанционного зондирования Земли в объеме более 123 тыс. кв. км (42 маршрута без учета облачных маршрутов и маршрутов, проходящих по районам интереса нескольких заявок одновременно), а в Международную Хартию по космосу и крупным катастрофам — около 21 тыс. кв. км (4 маршрута без учета облачных маршрутов и маршрутов, проходящих по районам интереса нескольких заявок одновременно).

Госкорпорация «Роскосмос» и Научный центр оперативного мониторинга Земли поддерживают оперативное взаимодействие с МЧС России в целях своевременного реагирования на возникновение паводковой и пожароопасной ситуации и осуществления космического мониторинга пострадавших территорий.

Россия. Весь мир > СМИ, ИТ. Экология > roscosmos.ru, 5 декабря 2019 > № 3220570

S7 Space готовится перебазировать ракетно-космический комплекс "Морской старт" на территорию Российской Федерации. Об этом говорится в сообщении компании.

В настоящее время получены все необходимые разрешения на смену дислокации комплекса, в том числе от Государственного департамента США.

Переход стартовой платформы и сборочно-командного судна в порт на Дальний Восток планируется в 2020 году. После перехода стартовая платформа и сборочно-командное судно будут временно базироваться на Славянском судоремонтном заводе в порту Славянка.

S7 Space (ООО "С 7 Космические Транспортные Системы") - первая в России коммерческая компания, предоставляющая полный цикл услуг по запускам космических аппаратов. В активе компании - уникальный ракетно-космический комплекс "Морской старт. Компания входит в состав холдинга S7 Group.

S7 Group закрыла сделку с группой компаний Sea Launch по приобретению имущественного комплекса "Морской старт" в 2018 году. В собственность холдинга перешли корабль Sea Launch Commander, платформа Odyssey с установленным на них оборудованием ракетного сегмента, наземное оборудование в базовом порту Лонг-Бич (США) и интеллектуальные права, принадлежащие компании Sea Launch, включая товарный знак.

В декабре 2017 года компания успешно осуществила запуск РН "Зенит-2SБ" с разгонным блоком "Фрегат-СБ" и космическим аппаратом "Ангосат-1" со стартового комплекса "Зенит-М" космодрома Байконур. S7 Space выступила оператором этого пуска по заказу РКК "Энергия".

Россия. США. ДФО > СМИ, ИТ. Авиапром, автопром > akm.ru, 5 декабря 2019 > № 3220518

Московский кредитный банк (МКБ) завершил подключение к международной межбанковской блокчейн-сети Interbank Information Network (IIN), организованной одной из крупнейших американских банковских групп JP Morgan. Об этом говорится в сообщении банка.

Блокчейн-сеть Interbank Information Network создана на базе технологии Quorum, она обеспечивает новый стандарт сервиса в сфере обмена информацией по клиентам и платежам.

Подключение к сети IIN дает МКБ целый ряд преимуществ в области осуществления межбанковских и клиентских платежей. В частности, платформа позволяет повысить скорость обмена информацией, а также упростить платежные маршруты. Обмен информацией между участниками сети со всего мира, число которых на сегодняшний день превысило 360, происходит в режиме реального времени. Участие в проекте IIN позволит МКБ снизить издержки в сфере обработки и осуществления платежей и повысить качество сервиса, оказываемого клиентам, подчеркивается в сообщении.

Россия. США. ЦФО > Финансы, банки. СМИ, ИТ > akm.ru, 5 декабря 2019 > № 3220510

«Разговор с Дмитрием Медведевым»

Интервью российским телеканалам.

Из стенограммы:

А.Суворова (телеканал «Россия 24», модератор интервью): Добрый день! «Разговор с Дмитрием Медведевым» – это традиционное телеинтервью, которое состоится в 12-й раз. И сегодня глава Правительства ответит на вопросы не пяти, как было раньше, а гораздо большего числа телеканалов.

Напомню, что в октябре Россия перешла на цифровой формат вещания, теперь есть два мультиплекса – первый и второй, и в них входят 20 федеральных телеканалов. Представители каждого из них сегодня здесь зададут вопросы, которые интересуют их аудиторию. Транслируют по традиции сегодняшний разговор телеканалы и радиостанции ВГТРК, а также ОТР, «Мир», «Мир 24» и «Звезда». Также следить за разговором можно в официальных каналах Правительства в социальной сети «ВКонтакте» и на YouTube.

Кроме того, тезисы будут публиковаться в аккаунте Правительства в Twitter. А увидеть всё, что происходит здесь, в студии, и даже за её кулисами, можно в Instagram. Также трансляция разговора будет и на «Яндекс.Эфир».

Что же, всё готово к началу. Итак, Председатель Правительства Российской Федерации Дмитрий Анатольевич Медведев.

Д.Медведев: Добрый день!

А.Суворова: Дмитрий Анатольевич, первый вопрос по традиции будет об итогах года. Как Вы оцениваете 2019-й для российской экономики? Чего удалось достичь? Может быть, каким-то отраслям ещё нужно подтянуться до нужного уровня? Может быть, какие-то дополнительные задачи ставятся сегодня перед Правительством?

Д.Медведев: Итоги года всегда не очень просто выразить в нескольких десятках предложений. Но я попробую.

Эти итоги всегда сопровождаются цифрами. Может быть, это несколько скучно, но всё-таки я эти цифры назову, поскольку они характеризуют общую ситуацию.

В целом наша экономика, социальная сфера этот год прожила абсолютно нормально, стабильно. И это самое главное – с учётом того, что мы помним разные годы и разные проблемы, которые так или иначе возникали.

В этом году наша экономика развивалась, но, наверное, не такими значительными темпами, как мы бы все хотели. Максимальный рост, который мы ожидаем, может быть от 1,3 до 1,5% валового внутреннего продукта.

В принципе мы ожидали, что начало работы над национальными проектами будет сопровождаться определённым разогревом. И мы надеемся, что в результате мер, которые мы приняли, и целого ряда новых мер мы выйдем на устойчивые и более высокие темпы роста.

Напомню, что по известному указу Президента и в соответствии с национальными целями мы должны расти так, как растёт мировая экономика, – в районе 3% в год. И это вполне достижимо.

Другие цифры. Они в общем и целом вполне благоприятные, можно даже сказать, хорошие для нашей экономики, а стало быть, для всех, кто живёт в нашей стране.

Например, цифры инфляции. Инфляция в этом году будет в пределах 3,8%. Это самая низкая инфляция за всю историю Российской Федерации с момента образования нашей страны. Но это же не просто цифра – 3,8, это на самом деле означает, что цены меняются в этих границах, что кредитные ставки, которые используют банки, должны учитывать реальную инфляцию и, естественно, формирующуюся с учётом этой инфляции ключевую ставку Центрального банка – она будет ниже.

Ипотека. Ещё более важный для людей инструмент, возможность решить жилищную проблему. Естественно, она тоже связана с инфляцией и ключевой ставкой, поэтому эта цифра нас не может не радовать.

Если говорить о других цифрах, то, конечно, хорошей является цифра по безработице. Безработица в нашей стране в последнее время была низкой, около 5%, а в этом году будет ещё ниже, где-то 4,6–4,7% экономически активного населения, и эта цифра рассчитана по методике Международной организации труда.

Опять же всё познаётся в сравнении, достаточно посмотреть на ведущие, крупнейшие экономики, чтобы понять, какие цифры по безработице там: в среднем 8–10%. А это, извините, миллионы людей. Так что в этом смысле тоже цифры вполне благоприятные.

Ещё одна составляющая, которая очень важна для экономического развития страны, это бюджет. Бюджет, как известно, может быть дефицитным, когда его расходы превышают доходы, и это нехорошо. Может быть профицитным, когда доходов больше, чем расходов. Сейчас у нас бюджет профицитный, и мы исходим из того, что этот профицит будет около 1,8% ВВП. Это тоже очень приличный запас прочности, который позволяет нам с уверенностью смотреть в будущее. Но подчёркиваю: значительная часть работы впереди. Это был год старта национальных проектов, начало выполнения национальных целей развития. Что-то получилось лучше, что-то, скажем прямо, получилось хуже, потому что в целом ряде случаев раскрутка осуществлялась медленнее, чем мы рассчитывали. Нужно всё проанализировать и эти ошибки учесть в работе следующего года. Это также будет связано с политикой Центрального банка, решениями, которые они будут принимать, чтобы немного постараться нашу экономику подразогреть и вывести на устойчивые темпы роста. Поэтому я с полным основанием могу сказать, что развитие нашей страны в 2019 году было вполне успешным.

Е.Винник (телеканал «Первый канал»): Дмитрий Анатольевич, предлагаю продолжить тему экономики. Несмотря на то что, по данным Росстата, только за первое полугодие 2019-го зарплаты россиян выросли на 7% (в среднем приводится такой показатель, где-то больше, где-то меньше, но 7% – это средний показатель), реальные доходы россиян снижаются. Как считает Росстат, продолжают снижаться доходы по двум причинам: первая – это рост цен повсеместно по России, вторая – обязательные ежемесячные выплаты, прежде всего это, конечно, проценты по кредитам. Когда и как, по Вашему мнению, удастся переломить эту ситуацию?

Д.Медведев: Давайте порассуждаем на эту тему. Во-первых, это действительно важнейшая тема, поскольку цифры, которые я называл вначале, сами по себе важны, но важнее всего реальное благосостояние людей, реальные доходы или, как говорят экономисты, реальные располагаемые доходы. В последние годы эти доходы снижались в силу целого ряда причин. За истекшие девять месяцев этот тренд изменился, доходы начали расти. Вполне вероятно, что по итогам года мы будем иметь не минус, а плюс, но плюс очень незначительный, может быть, 0,2–0,3%. Но дело даже не в этом. Важнее всего самочувствие людей и их ощущения. Если они понимают, что их доходы стабильны или – ещё лучше – растут, то это хорошо. Если они считают, что всё-таки их материальное благополучие ухудшается, то это очень плохо, это тревожный сигнал для государства, Правительства. С этим необходимо что-то делать.

Мы все эти процессы видим. Росстат в принципе справедливо сказал, что тут есть разные составляющие. Это и налоговая нагрузка, которая в этом году несколько увеличилась в силу известных причин, и также нагрузка, которая связана с кредитами, поскольку людям, взявшим кредит, потребительский кредит или жилищный кредит, ипотеку, нужно за него расплачиваться. Это, естественно, снижает их доходную базу. Понятно, что эти кредиты люди берут по собственной воле. Это не какие-то навязанные инструменты, но тем не менее мы должны и это учитывать.

Что делать? Очевидно, что в такой ситуации необходимо наиболее уязвимым категориям помогать. Кто это? Это прежде всего многодетные семьи, где не хватает денег на семейный бюджет, на то, чтобы поддерживать детей, покупать им продукты, вещи и так далее. Это люди, у которых невысокая трудоспособность: люди пожилого возраста или имеющие инвалидность. Именно по этим целевым категориям мы и работаем. Именно поэтому был принят целый ряд очень важных решений, направленных на то, чтобы поддержать прежде всего тех, кто в этом нуждается.

Какой смысл тонким слоем размазывать всякого рода выплаты, особенно тем людям, которым они особо-то и не нужны? А с другой стороны, те, кому они реально нужны, их не получали. Поэтому мы изменили подход по льготам, по выплатам, по поддержке на адресный и выделили эти категории.

Приведу один пример. Довольно часто в прежние годы и наши коллеги в Государственной Думе, и просто обычные люди обращались ко мне, писали о том, что пособие, которое платится в связи с рождением ребёнка, мизерное, оно никакого смысла не имеет – 50 рублей. Это что – ничего. И расчёт нуждаемости тоже был другим. Сейчас мы подняли эту цифру, связанную с расчётом нуждаемости на одного ребёнка в регионе – это сейчас два МРОТа, – и привязали к этому новое пособие, которое уже будет не 50 рублей, а 10 тыс. рублей. Это всё-таки то, что позволяет людям, у которых есть дети, поддержать их в такой довольно сложной ситуации.

Ряд решений был принят в отношении инвалидов, в отношении пожилых лиц. Я уж не говорю о том, что, естественно, мы провели индексацию пенсий в полном объёме и даже с некоторым упреждением, так, чтобы эта индексация была вовремя и чтобы она покрывала инфляцию.

Работа по реальным располагаемым доходам, по тем деньгам, которые люди реально получают на руки, конечно, будет продолжена. Мы постараемся сделать так, чтобы такая поддержка доходила до наиболее уязвимых слоёв населения.

А.Евстигнеев (телеканал «Россия 1»): Дмитрий Анатольевич, хотелось бы эту тему роста благосостояния продолжить. Вы с Еленой её уже затронули. Вы сами рост благосостояния объявляли одним из приоритетных направлений работы Правительства. Много раз говорили о том, что нужно работать над тем, чтобы количество бедных у нас сокращалось. Совершенно очевидно, что для этого нужен экономический рост. И Вы сейчас привели цифры – 1,3 и 1,5, по-моему, ожидается в этом году?

Д.Медведев: Но это максимум, что называется, на что мы ориентируемся.

А.Евстигнеев: То есть хотелось бы, конечно же, больше. И у Правительства, насколько мы понимаем, есть программа, разработан план по ускорению экономического роста. Какие конкретные механизмы там есть, чтобы это работало не только в качестве плана, а в реальной жизни?

Д.Медведев: Спасибо за этот вопрос. Действительно, рост есть, но он не такой, как нам нужен. Это понимают все. Об этом говорил Президент, об этом, естественно, мы говорили на Правительстве. Поэтому нужно немножко этот рост подтолкнуть. Как? Я провёл целый ряд на эту тему мероприятий, посоветовался и с коллегами по Правительству, естественно, и с экспертами, с бизнесом, и мы определили ряд направлений, которые вошли в специальное поручение, подписанное мной, именно по ускорению роста.

Первое. Конечно, важно снизить административные барьеры. Это у нас такая притча во языцех, и мы всегда, когда подводим итоги года, о них говорим. Но, скажем по-честному, их столько насоздавали за все годы жизни нашего государства. Начали создавать ещё почти 100 лет назад, и мы сейчас с этим всем разбираемся. Я имею в виду так называемую административную реформу и так называемую регуляторную гильотину, которая придумана для того, чтобы отсечь нормативные акты, которые уже не работают, но висят дамокловым мечом, давят на бизнес и в конечном счёте на каждого человека. Но при этом не совершить ошибок. Я об этом недавно говорил, ещё раз хочу повторить. И, конечно, ни в коем случае не тронуть льготы, преимущества, которые вводились ещё, например, в советский период актами Совнаркома Союза ССР или РСФСР. Такие акты, естественно, сохранятся до тех пор, пока мы их не ретранслируем в современные акты. Но тем не менее эта работа очень важна. Это первое направление.

Второе – это деловой климат. У нас тоже принято говорить, что деловой климат вроде как и лучше стал, но, мягко говоря, не идеальный. Указывают причины: это и законодательство, которое нужно совершенствовать, и иногда избыточная активность правоохранительных органов, и целый ряд других проблем. Здесь тоже мы наметили целый ряд шагов, включая совершенствование законодательства — и законодательства в сфере гражданского права, административного права и уголовного права.

Совсем недавно мы с коллегами обсудили такой важный закон, как закон об инвестиционной деятельности, который позволит совершенно по-новому регулировать инвестиционные проекты, что очень важно для того, чтобы их было больше. А чем их больше, тем, естественно, быстрее развитие.

Экономисты посчитали: если увеличить инвестиции, например, в дороги, в магистрали на 10%, то это само по себе создаёт мультипликативный эффект, как принято говорить, и рост ВВП на 0,6%. А это уже очень значительная цифра, потому что для роста ВВП даже десятая доля процента – это очень значимо. Потому что ВВП – это всё наше национальное богатство.

Поэтому этот закон, закон о так называемых специальных инвестиционных контрактах, новая версия, который позволит активнее использовать этот инструмент, давать преимущество компаниям, которые вкладываются в нашу экономику и которые приносят позитивные вещи, связанные с новыми технологиями, созданием новых продуктов, новых лекарств и так далее, — это тоже очень важно с точки зрения делового климата. Это второе направление работы.

И безусловно, мы также должны смотреть за рынком труда, чтобы на этом рынке появлялись новые профессии, новые специальности, которые в настоящий момент важны для нашей экономики.

Мы понимаем, что рынок труда меняется. Он не является абсолютно статичным. Какие-то профессии, которые нам казались ещё совсем недавно фундаментальными, потихонечку теряют актуальность. Это жизнь, и нам к этому нужно готовиться – так, чтобы и экономика не пострадала, и, самое главное, чтобы люди не пострадали.

И наконец, последнее, что я хотел бы упомянуть по этому поводу. Мы в целом приняли решение – непростое, оно далось нам в результате дискуссий – о том, чтобы в известной степени, как принято говорить, распечатать кубышку, то есть открыть возможности, связанные с Фондом национального благосостояния России. Это особый инструмент, это наш неприкосновенный запас на тот случай, если в мировой экономике случится кризис, а это уже было в последнее десятилетие. И кстати, такие фонды, эти резервы нам помогли просто выжить в этих условиях без каких-то сверхдраматических последствий. Поэтому мы, для того чтобы экономика развивалась быстрее, приняли такое решение.

По всей вероятности, в ближайшие несколько лет мы направим из ФНБ сумму (здесь пока я говорю осторожно), приблизительно равную 1 трлн рублей. Это очень большие деньги. И эти деньги будут использоваться для инвестиционных проектов, для развития экономики. Причём не просто взяли государственные деньги, куда-то поместили и сидим ждём, когда всё будет хорошо. Нет. Эти деньги должны использоваться так: на 20 копеек или 20 рублей (как угодно можно считать) государственных денег – 80 рублей, то есть 80%, должно быть привлечённых инвестиций. Тогда эти проекты заработают. И в то же время у них будет твёрдая основа в виде государственного финансирования. Надеюсь, что этот инструмент тоже принесёт пользу.

Е.Спиридонова (телеканал НТВ): Дмитрий Анатольевич, я продолжу тему больших денег, вливаемых в экономику, но в разрезе уже национальных проектов. На них хочется подробнее остановиться.

Вы уже отметили, что этот год – год старта национальных проектов. Они призваны стимулировать российскую экономику и, по сути, являются основой развития на ближайшие годы. Беспрецедентный объём инвестиций – почти 26 трлн рублей. Но с началом реализации этих национальных проектов возникла одна сложность. Вроде есть план развития, есть деньги, но деньги эти как-то очень плохо тратятся. По данным Счётной палаты, уровень исполнения расходов по национальным проектам оказался даже ниже уровня исполнения расходов федерального бюджета. С чем связана эта проблема? Почему так происходит? И не станет ли она препятствием в достижении заявленных целей, в частности в стимулировании экономики, цели вхождения нашей экономики в пятёрку крупнейших в мире к 2024 году?

Д.Медведев: Вы знаете, неудивительно, что эти деньги тратятся медленнее, чем это предполагалось, именно потому, что это первый год работы. Более того, я Вам сейчас скажу такую вещь: у нас нет цели взять и сразу всё бухнуть куда-то и потратить. Недавно, кстати, об этом на одном из форумов и Президент нашей страны говорил. Потому что тратить – это дело хорошее, но тратить надо с умом. Я помню периоды, когда, например, у нас не было регламентации так называемых авансов. Что такое авансы? Авансы – это предварительный платёж, который получает, допустим, та или иная компания, подрядчик, поставщик, для того чтобы исполнить своё обязательство, или государственный орган, который потом это распределяет среди этих поставщиков, подрядчиков. И вот мы переводили в авансы 100%. Как это выглядело дальше? Кассовое исполнение (то, о чём Вы спрашиваете) бюджета национального проекта или чего-то другого – 100%. Деньги были на счёте и перешли на другой счёт, касса исполнена, по бухгалтерии всё хорошо. А в реальности ничего не происходит, эти деньги болтаются на счёте того, кто получил, ещё и нерациональным образом используются зачастую, просто отвлечены из экономики. Поэтому мы стали к этому относиться осторожнее и, естественно, в авансы всё не помещаем.

Это такие объективные вещи, есть и субъективные. Что скрывать, не все оказались готовы к тому, чтобы быстро эти деньги разверстать. И федеральные структуры мне пришлось довольно активно подгонять, потому что деньги очень большие, и федеральные структуры опасались их сначала выпустить из рук, где-то нормативного регулирования не хватало. А потом уже и в регионах – в ряде случаев наши коллеги, которые работают в регионах, они просто не принимали нормативные базы на эту тему, и деньги могли поступить, а расходоваться не могли, потому что не было порядка их использования.

В общем, всё это, конечно, в целом неправильно, из этого нужно извлечь абсолютно чёткие уроки и в следующем году расходовать всё стабильно, в определённых пропорциях, так, как это и положено. Я на это расчитываю. И недавно в очередной раз обратил внимание коллег по Правительству, по федеральным исполнительным структурам, что они должны подготовить и выпустить или внести в Правительство, то есть мне на подпись, все эти решения до 31 декабря текущего года, с тем чтобы 1 января всё можно было уже соответствующим образом использовать.

То же самое, естественно, мы требуем от регионов, потому что вся работа, конечно, идёт там – по расходованию денег, все национальные проекты там. И это масштабнейшая работа, мы никогда ничего подобного, во всяком случае в постсоветский период, не видели и не делали. И денег столько не было. Я не вполне доволен, как всё это происходило. И в то же время считаю, что здесь лучше чуть-чуть что-то недоделать, чтобы эти деньги всё-таки расходовались эффективно. В следующем году постараемся этого не допустить.

А.Кареевский (телеканал «Россия 24»): Я ещё раз хотел бы про инвестиции Вас спросить. На прошлом заседании Консультативного совета по иностранным инвестициям Вы сказали, что есть большой интерес у иностранных инвесторов, несмотря на санкции и так далее. Но здесь случилась история с «Яндексом». Законопроект о значимых интернет-ресурсах отправил акции «Яндекса» в пике, они рухнули в моменте на 25%. Сейчас ситуация вроде бы разрешилась. Правда, компанию лихорадило всё это время, до того, как она разрешилась. Показали даже новый максимум в моменте эти бумаги. Тем не менее осадок остался. Это история разовая, исключительная или возможно повторение?

Д.Медведев: Я просто отвечу: разовая. «Яндекс» у нас один. И речь шла всё-таки об особой ситуации, связанной с принятием закона, который ещё находится в стадии подготовки. Был один законопроект, который обсуждался и на площадке Государственной Думы (это лихорадило немного рынок), и в Правительстве. Я специально лично собирал совещание, чтобы сделать сбалансированный законопроект, который позволит и государственные интересы учесть, ибо такие компании (по сути, инфраструктурные, но в виртуальном мире), как «Яндекс», – штучные и очень важные. Мы очень ценим то, чем они занимаются. Но всё-таки здесь регулирование должно быть, поскольку наши друзья – и настоящие, и в кавычках, что называется, – такое регулирование имеют. И нам оно необходимо. Но оно не должно быть дурным. Когда сумели договориться о нормальном, сбалансированном регулировании, которое не является жёстким, но в то же время оставляет государству возможность влиять на ситуацию, ситуация успокоилась. Я думаю, что это совершенно нормальный выход из этого положения.

Вы упомянули КСИИ. Это немного другая история. Это традиционная экономика. Там у нас больше 50 участников, они все молодцы, они долго работают на нашем рынке, 25 лет многие работают. У них очень большой объём инвестиций. Они остаются в нашей экономике, несмотря на санкции, запреты, угрозы, которым периодически подвергаются компании в других странах. Они работают. В этот совет входят компании, суммарная капитализация которых около 2 трлн долларов. Это очень значительная часть мирового ВВП. Они работают, инвестируют. Я каждый год с ними встречаюсь. С рынка нашего уходить не собираются. Хотя проблем в мировой экономике очень много. Торговые войны, которые ведутся между Соединёнными Штатами Америки, Китайской Народной Республикой, Европейским союзом, который тоже эти торговые стычки затрагивают. Различного рода санкции, которые ввели против нашей экономики, наши ответные меры. Иными словами, ситуация в мировой экономике, мировой торговле далека от стабильной. Тем важнее такого рода инвестиции.

А.Суворова: Давайте перейдём к представителям второго мультиплекса. Я напомню, что в него входят 10 телеканалов. А то всё экономика, экономика. Я думаю, сейчас будут другие темы затронуты. 10 телеканалов, и в том числе телеканал «Пятница». Это развлекательный канал, он уже в эфире шесть лет, и главная фишка этого канала – это реалити-шоу, причём многие из них созданы по уникальным форматам.

А.Ивлеева (телеканал «Пятница»): Продолжая тему интернета, хотелось бы спросить: в связи с принятием закона о суверенном интернете планируется ли в нашей стране закрытие такой площадки, как YouTube, и если да, то когда? И что делать производителям контента, чей доход напрямую зависит от этой площадки? Меня этот вопрос особенно остро интересует.

Д.Медведев: Понимаю Вас. Но я думаю, Вы также поймёте, что? я скажу. Никто ничего закрывать не собирается, и YouTube как был, так и останется, и те, кто зарабатывает на YouTube, смогут зарабатывать. Хотя это зависит не от нас, а от политики самого YouTube. Вы знаете, она тоже меняется, они её делают более строгой и в части авторских прав, и в части коммерческого соглашения, и целого ряда других аспектов, которые связаны с коммерциализацией интернет-среды.

Тот закон, о котором Вы говорите, закон, который иногда называют законом о суверенном интернете, действительно направлен не на то, чтобы что-то запретить. Во-первых, запреты неэффективны, и их достаточно легко в интернете обходят. А во-вторых, цель законопроекта совершенно в другом – в том, чтобы нас не отре?зали как раз от мировой сети, если кому-то в голову это придёт. Обычно в этом случае говорят: «Ну а кто нас там собирается отреза?ть?» Это, как было сказано в одном советском кинофильме, обывательские разговорчики, потому что на самом деле отре?зать могут от чего угодно. Когда у нас осложнились отношения, например с американцами, абсолютно всерьёз – мы это знаем, об этом были публикации – обсуждался вопрос о том, чтобы отре?зать нас от системы верификации платежей. Это вообще-то, что называется, удар под дых, это, по сути, объявление войны. Но тем не менее это обсуждалось. Почему тогда не завернуть вот этот кран, связанный с интернетом, тем более мы знаем с вами, что регистрация доменных имён, целый ряд других функций в силу того, как интернет развивался, осуществляются в Соединённых Штатах Америки. У нас нет уверенности, что в какой-то момент, для того чтобы сделать нам «приятное», нас от чего-то не отключат. Тем более что мы стоим на пороге не обычного интернета, который связан с бытовыми потребностями, но и интернета вещей. А интернет вещей – это технологические процессы. Это вообще опасная штука. Если кто-то кого-то отрезал, то, по сути, можно остановить всё что угодно. Станцию, допустим, энергетическую или ещё что-нибудь, полёты самолётов. Всё что угодно можно себе представить. Поэтому этот законопроект ни на чём таком, уверен, не скажется, но всё-таки позволит нам наши интересы защитить. Что касается производителей контента, то, мне кажется, их благополучие зависит от самих производителей контента, от того, насколько они сами по себе успешны. Если это интересно — будут смотреть, и это можно монетизировать. Не будет интересно — не будут смотреть.

П.Кастрицкая (телеканал ТВЦ): Дмитрий Анатольевич, Вы затронули уже эту тему. Действительно, в настоящее время мы наблюдаем изменение механизмов международных отношений – это санкции, торговые войны. Отношения с США – без комментариев. Со странами Евросоюза произошла разбивка на двусторонние треки, и можно сказать, что развитие у нас идёт только на восточном направлении, в частности с Китаем.

Каков Ваш прогноз дальнейшего развития ситуации в мире и где Вы видите место нашей страны в нём?

Д.Медведев: Вообще, я оптимист. Всё будет хорошо в исторической перспективе, а сейчас будет сложно. Человечество бы вообще исчезло, если бы в конечном счёте не было в исторической перспективе всё хорошо.

Я думаю, что и торговые войны закончатся, и всякого рода ограничения будут сняты. Но нам нужно жить сейчас. Вы правильно сказали, с Европейским союзом, не говоря уже о Соединённых Штатах Америки, у нас не лучший период. Я недавно встречался с рядом моих коллег из Европейского союза и говорю: «Смотрите, что вы делаете. Ладно, вы ввели санкции, сами же от них страдаете, потеряли от этого около 100 млрд евро, по некоторым подсчётам даже 200. И мы, конечно, потеряли что-то. Кому от этого лучше? Вы сказали, что мы с вами дружить не будем и общаться не будем…» Но это на уровне Европейской комиссии, а в двустороннем порядке можно.

Это довольно странная история, особенно с учётом того, что в Европейском союзе решения принимаются в ряде случаев в Брюсселе, это коллегиальные решения, рассчитанные на все страны Евросоюза.

Поэтому политика близорукая, но, уверен, она всё равно рано или поздно закончится общим примирением.

Про торговые войны я уже сказал. Но мы готовы наши отношения с европейскими странами выстраивать и на двустороннем треке. Ничего уж такого сверхсложного в этом нет.

Единственное, я напомню, что, когда всё это началось с известной ситуации в 2014 году, наш торговый оборот с Евросоюзом был очень значительным – 417 млрд долларов, а потом грохнулся где-то до 250. Кому от этого стало лучше? Я им всё время говорю: «Вот смотрите, эти деньги уже просто не вернуть. Это рабочие места, это заработки бизнеса, а значит, заработки людей, которые у вас работают». Кому от этого стало хорошо? Американцам, кстати, от этого ни холодно, ни жарко, потому что у них как было приблизительно 25 млрд долларов торгового оборота с нами, так и осталось. Они ничего не потеряли. Оборот не очень большой с учётом масштабов и американской экономики, и российской экономики, но они почти ничего не потеряли. А европейцы сдулись вдвое.

В то же время наш торговый оборот с Китайской Народной Республикой вырос очень существенно. Помню, как в начале 2000-х годов я был на переговорах, тогда это происходило в Шанхае. Был визит Владимира Владимировича Путина туда, и мы обсуждали цель: 10 млрд долларов торгового оборота. Это казалось очень серьёзно. А сейчас у нас с китайцами больше 100, а целью является 200. Мы этим вполне довольны. Хотя мы исходим из того, что торговые отношения должны быть многовекторными и что чем больше стран с нами в торговых отношениях состоит, тем лучше. Поэтому думаю, что всё-таки нужно набраться мужества, признать некоторые ошибки и выйти уже в плоскость нормальных отношений, нормализации этих отношений.

Сейчас в Европейском союзе, в Европейской комиссии новая команда. Она пока не обременена всякими разными прежними решениями, во всяком случае с точки зрения личной ответственности за них. У них есть шансы это поправить, если они того захотят. Как мы неоднократно говорили, не мы эту войнушку начали и не нам её завершать. Они сами должны объявить перемирие, тогда всё можно вернуть в нормальное русло.

А.Суворова: Ну что же, мы продолжаем. Познакомлю Вас с ещё одним телеканалом. Это межгосударственная телерадиостанция «Мир». Она была создана в 1992 году, для того чтобы сохранить единое информационное пространство среди стран, входящих в СНГ. Сегодня это, по сути, международная компания со штаб-квартирой в Москве, и есть девять филиалов в разных странах. Элина Дашкуева, Вам слово.

Э.Дашкуева (телерадиостанция «Мир»): Спасибо большое. Дмитрий Анатольевич, давайте теперь обсудим отношения с нашими ближайшими соседями. Буквально через несколько дней мы будем отмечать 20 лет Союзного государства. Как проходит процесс интеграции с Белоруссией? И ещё, Дмитрий Анатольевич, есть ли новости по российско-украинским переговорам по газу? И кстати, Вы ни разу не рассказывали о своём отношении к Владимиру Зеленскому. Каковы Ваши ожидания от нынешнего Президента Украины?

Д.Медведев: Спасибо. Сначала про Белоруссию.

Завтра я встречусь с Премьер-министром Республики Беларусь. Будем обсуждать состояние интеграции. А в субботу приедет Президент Республики Беларусь Александр Григорьевич Лукашенко, будет общаться с Президентом нашей страны, и Правительство тоже будет в этом принимать участие.

Я вернусь на 20 лет назад. Вы сами об этом упомянули. 1999 год, я тогда только пришёл на государственную службу, вернулся. Так получилось, что я работал в Аппарате Правительства, и мне принесли этот договор – посмотреть, чтобы он соответствовал нашему законодательству и так далее. За 20 лет очень много чего случилось. Сам по себе договор неплохой, это добротная нормативная база для развития отношений ещё на годы вперёд. Но всё изменилось: мы изменились, Белоруссия изменилась, и нам нужно посмотреть, что работает, а что не работает, что выдержало проверку временем, а что не выдержало.

В то же время у нас есть Союзное государство, это большая ценность. Мы часто друг с другом и спорим, и обиды какие-то высказываем, особенно в эмоциональном порыве это происходит. Но объективно уровень интеграции между нашими странами очень высокий. Я называл сейчас цифры, связанные с торговым оборотом, допустим, с Америкой. Вот Америка – экономика номер 1. Или номер 2, не знаю, как лучше сказать...

А.Суворова: Одна из первых.

Д.Медведев: Будем считать, что номер 2. У нас с Америкой 25 млрд торгового оборота. И было, кстати, до санкций всяких – 27 и так далее. А с Белоруссией – 35! Беларусь – небольшая относительно страна. Эта цифра показывает, насколько мы интегрированы. Нам нужно этим дорожить. Нам нужно сделать всё, чтобы эта интеграция сохранилась.

Есть сложные темы, связанные с энергоносителями, с ценами… Действительно, каждая страна хочет добиться определённых льгот и преимуществ для себя. Но я уверен, что развязки здесь можно найти и на уровне Правительства, и на президентском уровне, если это потребуется.

Но мы должны видеть свет в конце тоннеля – куда мы с этой интеграцией идём. Нам всё время говорят: ребята, мы суверенитетом не собираемся поступаться. Так и не надо ничем поступаться, с одной стороны. С другой стороны, любая интеграция, напомню простую юридическую истину, – это частичное уменьшение суверенитета. Мы тоже свой суверенитет частично уменьшили, когда объединились в Евразийский союз. Отдали часть своих полномочий на наднациональный уровень. Поэтому любая интеграция – это уменьшение суверенитета. Это же произошло и в Европейском союзе, потому что значительная часть вопросов решается в Брюсселе, а не в одной из европейских столиц.

Здесь не нужно бояться этого. Здесь нужно просто принять мужественные решения, которые позволят заложить прочный фундамент под экономическое развитие, под социальное развитие наших стран на долгие годы вперёд.

Но ведь всем же понятно: какой рынок для белорусских товаров – европейский рынок? Кто там ждёт эти товары? Да никто не ждёт. Конечно, российский рынок. И этим надо дорожить. И мы, конечно, тоже дорожим белорусским рынком.

Теперь перейду к Украине. Это другая история, гораздо более печальная и сложная. Не буду сейчас давать длинный анализ того, что там произошло, он известен, он неоднократно давался всеми нами. Но если Вы спрашиваете меня об отношении к действующему Президенту, наверное, сейчас нет смысла какие-то характеристики давать, поскольку это человек, который избран народом Украины, обладает, в общем, весьма высокой поддержкой со стороны украинского народа. Самое главное, и я об этом сказал сразу же после его избрания, чтобы у него хватило силы духа, мужества противостоять целому ряду деструктивных тенденций, которые на Украине сформировались в политическом истеблишменте, в отдельных слоях и кругах. Иными словами, противостоять оголтелому национализму и желанию всё перевернуть с ног на голову во взаимоотношениях с Российской Федерацией.

Что я имею в виду? Очевидно, что нынешний Президент хочет договориться по ключевым вопросам развития своей страны. И с нашей страной в том числе. Чтобы мир был, чтобы как-то всё-таки возобновились на более высоком уровне торгово-экономические отношения. Но вопрос в том, получится ли у него. Уже целый ряд политических сил, ведущие политические силы сказали: всё – идём на Майдан! Встанем и будем кричать: ни пяди нашей земли, ни в коем случае не принимать решений вопреки украинским интересам и так далее. Вроде бы понятные слова. В то же время очевидно, что это удавка, которую пытаются на него накинуть, чтобы он не посмел вообще выйти за те границы, которые ранее были очерчены его предшественником. А вот его предшественник – он точно никакого мира не хотел. Он был представителем «партии войны», и чем дольше эта война на территории Украины продолжалась бы, тем для него лучше. Это позволило бы ему находиться у власти, на что, собственно, он и рассчитывал, по всей вероятности. В эту же историю пытаются затянуть и Зеленского. Всё зависит от него. У него высокий уровень поддержки населения, и он должен понимать свою ответственность перед Украиной, перед украинским народом. А что этот народ для нас не посторонний, все и так отлично знают.

А.Суворова: Дмитрий Анатольевич, следующий телеканал – «Спас», первый общественный православный канал. Был создан в 2005 году. Давайте узнаем, что же интересует эту аудиторию.

А.Яковлев (телеканал «Спас»): Не о политике. Завершилась масштабная реконструкция Ново-Иерусалимского монастыря некоторое время назад. Вы лично внесли серьёзный вклад в это. Планируются ли подобные проекты? И какой храм, какая церковь на карте нашей страны Вам лично особо дороги?

Д.Медведев: Это точно вопрос не о политике, он хороший и добрый. Хотя и о политике могут быть добрые вопросы. Вопрос в том, как их задать. Действительно, это хорошая страница в истории нашей страны – восстановление Ново-Иерусалимского монастыря. Я рад, что мне удалось принять в этом участие. Всё это начиналось более 10 лет назад. Я тогда встретился с Патриархом Алексием II, спросил, какой из памятников требует наиболее масштабной и немедленной реставрации. Он сказал: конечно, Ново-Иерусалимский ставропигиальный монастырь. Когда я там появился, было просто страшно смотреть. Это уникальный памятник, у которого фантастическая история. Как известно, Патриарх Никон посылал специальных представителей в Иерусалим, чтобы они срисовали чертёж храма Гроба Господня. Удалось такой памятник создать. К сожалению, он был разрушен в годы Великой Отечественной войны, и последующие реставрации были неидеальны. Сейчас он восстановлен во всей своей красе. Для этого, по сути, государство объединило свои усилия с обычными людьми, что особенно ценно. Государство не могло не дать туда деньги, поскольку речь шла о восстановлении крупнейшего памятника XVII века. Наша страна всегда в дереве была, дерево плохо стоит и часто горит. Поэтому у нас не так много осталось памятников, если сравнивать с Европой, где всё красиво, все эти каменные дома стоят тысячу лет. Тем ценнее для нас этот памятник. Но в то же время большое количество представителей бизнеса, обычных людей откликнулись и тоже внесли свою лепту. Это очень хорошо, я считаю, что это объединяющий проект.

Есть ещё один проект, в котором мы в попечительском совете вместе со Святейшим Патриархом принимаем участие. Это Соловки. Тоже уникальное место для нашей страны – и мемориальное, и религиозное. Восстановить его – тоже наша задача. Всё усложняется тем, что помимо монастыря там есть ещё населённый пункт, который надо приводить в порядок. Всё это довольно сложный и затратный процесс, но я уверен, что мы это сделаем. Это духовные опоры нашей страны.

Вторая часть Вашего вопроса личная. Я так скажу: для каждого человека, который ходит в храм, в церковь, вне зависимости от веры, важны и те храмы, которые связаны с личной историей. Для меня тот храм, где меня крестили, тот храм, где крестили моего сына или были другие важные события в моей жизни, – такие храмы в человеческом плане особо ценны. Хотя, конечно, храм – это храм.

А.Суворова: Уточню от себя. Россия – страна многоконфессиональная. Планируется ли сегодня реализация каких-то ещё проектов, кроме строительства монастырей и восстановления храмов?

Д.Медведев: Мы участвуем в восстановлении монастырей и храмов как государство, поскольку это памятники архитектуры, они обладают особой ценностью. Россия – многоконфессиональная страна, в принципе то же самое можно делать и делается в отношении храмов, которые связаны с другими религиями, с буддийской верой – один из дацанов, который сгорел, восстанавливается с участием государства. Знаю, что для тех, кто придерживается исламской веры, также осуществляются проекты по восстановлению храмов, которые расположены в отдельных частях нашей страны, и в этом тоже принимает участие государственный бюджет. Так что всё зависит именно от ценности того или иного храма, вне зависимости от конфессиональной принадлежности, поэтому здесь политика равная.

А.Суворова: Мы уже успели обсудить темы экономики, внешней политики, даже вопрос религии затронули. Давайте перейдём к другим, может быть, вопросам. Слово сейчас будет предоставляться Пятому каналу. Кстати отмечу, что днём рождения – правда, ещё ленинградского телевидения – считается аж 1938 год.

В.Воронин (телеканал «Пятый канал»): Дмитрий Анатольевич, мы здесь подводим итоги уходящего года. Одним из самых запоминающихся и важных явлений уходящего года была ситуация в первичном звене здравоохранения. Она много обсуждалась, обсуждались условия труда, оплата труда. Кроме того, несколько скандалов было ярких с увольнениями врачей. Минздрав осенью объявил о подготовке реформы. Когда, по-Вашему, можно ожидать каких-то видимых результатов реформирования первичного звена здравоохранения и какими Вы их видите?

Д.Медведев: Спасибо. Это исключительно важный вопрос. Сначала некой эмоциональной подоплёкой поделюсь. Мы довольно давно совершенствуем наше здравоохранение. Понятно, что кто не хочет видеть преобразования, их и не увидит, но те, кто помнит состояние наших больниц, поликлиник и особенно высокотехнологичной медицинской помощи, прекрасно понимают, что оно стало другим. Когда я начинал заниматься первым национальным проектом в области здравоохранения, ещё в 2006 году, у нас общее количество людей, которое проходило через высокотехнологичные медицинские процедуры, через операции, было порядка 100 тысяч. А количество больных, естественно, было не меньше, плюс-минус. Где они лечились? Нигде или за границей. Сейчас по линии высокотехнологичной медицинской помощи мы делаем около миллиона операций в год. Это очень хороший результат. Очень хорошо, что значительная часть людей всё-таки с этими высокотехнологичными операциями не сталкивается или сталкивается, когда уже становится более зрелой, но в то же время каждый год, а зачастую и каждый месяц, посещает или поликлинику, или районную больницу, или фельдшерский пункт, и здесь ситуация очень сложная. Мы как-то делились эмоциональными впечатлениями с Владимиром Владимировичем Путиным на эту тему. Так получилось, что он разговаривал с людьми в небольшом населённом пункте. И я тоже эту тему в своих поездках обсуждал. Конечно, общее состояние этой первичной сети в целом ряде регионов удручающее, здесь надо что-то делать. Поэтому мы решили дополнить наш медицинский проект улучшением первичной помощи. Потому что именно туда – в поликлинику, в ФАП, в больницу – приходят практически все люди. В Москве это плюс-минус прилично. Наверное, есть тоже какие-то нюансы, но в целом всё-таки Москва – это Москва. Достаточно километров 100—150 отъехать – это уже совершенно другая история: здания замызганные, грязные. Я почти каждый день в своих социальных сетях получаю фотографии: ну как сюда можно ходить. Конечно, всё это грустно.

Поэтому нужны инвестиции в саму первичку. Я к чему это всё говорю? Нужно строить новые здания или проводить капитальный ремонт существующих, потому что в сарае невозможно лечить людей. Невозможно. Туда же, конечно, нужно будет закупить ещё дополнительно медицинское оборудование, хотя мы его и покупали в последние годы, но всё равно дозакупить. Это важнейшее направление, и этим нужно будет заниматься всем вместе, поскольку каждый регион должен в это будет тоже вложиться.

В общей сложности, мы прикинули, на реформу вот такую первичного звена, на его обустройство, улучшение нам потребуется где-то в районе 550 млрд рублей за ближайшие несколько лет. Мы пока рассуждали на перспективу в пять лет. Жизнь показывает, что, наверное, эта цифра будет и больше. Так всё устроено. Но эти деньги жалеть нельзя ни в коем случае, потому что это именно та медицина, с которой сталкивается каждый конкретный человек, и именно там оказываются все основные медицинские услуги.

Но, конечно, медицина и первичная медицина без врача не бывает. Поэтому вторая половина этой задачи – это общее улучшение качества медицинских услуг и, конечно, положения медиков, которые в первичной сети работают. А они, естественно, и получают меньше, и зачастую работают в очень сложных условиях. Эта задача также стоит на повестке дня, мы обязательно ею будем заниматься. Поэтому первичка является исключительно важным направлением.

Вы упомянули увольнения врачей. Я вот что хочу сказать. Я сейчас не буду анализировать каждую конкретную ситуацию, их там несколько было, и не буду говорить, кто прав, кто виноват. Всегда будет у всех своя правда. Я скажу только одно: здесь главными являются интересы пациентов, интересы людей, которые лечатся. Всё остальное нужно отодвинуть в сторону — амбиции, какие-то обиды и так далее. Вот главное – это интересы тех, кто получает медицинские услуги. И об этом было прямо сказано и руководству Министерства здравоохранения, и всем тем, кто отвечает за ситуацию в медицине.

Е.Винник (телеканал «Первый канал»): Я как раз хотела бы продолжить тему медицины немножко с другой стороны, и опять-таки про интересы пациента. Мы видим, что в этом году с полок аптек пропадают то и дело жизненно важные препараты. То один препарат, то другой. То в одном регионе, то в другом регионе проблемы. Преднизолон, инсулин. Вам и самому приходилось подключаться к решению данной проблемы. Кто-то винит в этом импортозамещение, дескать, отечественные производители просто не рассчитали мощности. Кто-то говорит, что во всём виновато государственное регулирование цен, что делает просто производство этих препаратов нерентабельным. Где, по-Вашему, допущены ошибки?

Д.Медведев: Тема резонансная, тоже очень важная, поскольку лекарства – с этим сталкиваются все люди абсолютно. Нет человека, который в той или иной ситуации когда-либо не принимал бы лекарства. Мы действительно в последние годы старались не жалеть денег на бесплатные лекарства, поскольку появились экономические возможности. Только в этом году на то, чтобы закупать эти лекарства, у нас в бюджете предусмотрено 150 млрд рублей. В следующем году ещё на 25 млрд больше – 175. То есть деньги есть. Вопрос именно в том, чтобы эти деньги перевести в лекарства. Да, и помимо денег у нас есть ещё специальный перечень жизненно-необходимых и важнейших лекарственных препаратов, который утверждает Правительство, то есть Ваш покорный слуга, и который с каждым годом становится всё шире и шире. Он был там 500 наименований, а сейчас уже 760, по-моему. То есть, казалось бы, здесь всё нормально. Но, Вы правильно сказали, в ряде случаев исчезают лекарственные препараты. Здесь есть, конечно, и объективные, и субъективные причины. Я бы не стал винить импортозамещение. Очевидно, что импортозамещение сделано не ради того, чтобы отсечь наших людей от каких-то иностранных лекарств. Это просто было бы неприемлемо и негуманно, вообще невозможно. Просто чтобы эти лекарства были дешевле. Мы же можем лекарства производить, это 100%. У нас за последний год фармацевтика выросла, по-моему, на 18%. Это быстрорастущая отрасль, очень важная. И, кстати, лекарственная безопасность – одно из важнейших направлений нашей безопасности. Чтобы нам тоже где-то там чего-то не закрыли. Так вот, Вы, кстати, упомянули преднизолон. У нас по так называемым международным непатентованным наименованиям выпускается 10 лекарств по этой формуле. Другое дело, что нужно смотреть за качеством этих лекарств. Очень часто мнение людей такое: вот когда это иностранное было – оно работает, наше – не работает. Здесь надо разбираться на самом деле что работает, что не работает, экспертные консультации проводить и так далее. Второе, Вы упомянули государственное регулирование цен, – это тоже сложная тема, и необходимо предпринять усилия, чтобы это регулирование было более гибким. Я совсем недавно подписал на эту тему постановление Правительства, чтобы всё осуществлялось проще, чем сегодня. Поскольку что происходит? Нужно постоянно перерегистрировать цены. А мы почему это делаем? Не потому, что чиновникам хочется работать, а потому, что если этого не делать, то цены вылетят наверх. Поэтому мы эти цены давим. В ряде случаев по таким условиям не хотят работать производители. И нужно находить компромисс. Иными словами, это постоянная работа.

И последнее, что я хочу сказать по этому поводу. Чтобы тоже все меня услышали. Ни у кого и в помине не было цели, чтобы те или иные иностранные лекарственные препараты исчезли из аптек. То, что государство закупает для себя, это другая история – для того чтобы оказывать медицинские услуги, помощь в поликлиниках, больницах. Там мы стараемся поддерживать национального производителя. Если он производит качественные лекарства. Но в аптеке должно быть всё что угодно.

Здесь есть, правда, одна тонкость. Нужно обязательно стимулировать иностранные фирмы оставаться у нас, даже если рынок некоторым образом снижается. Чтобы был ассортимент, чтобы можно было выбрать по той же формуле разные препараты. В конце концов, это дело каждого конкретного человека, если он сам расплачивается за лекарство, что ему купить.

Постараемся это отрегулировать таким образом, чтобы сбоев было меньше или по возможности не было вообще.

А.Евстигнеев (телеканал «Россия 1»): Дмитрий Анатольевич, продолжая, на мой взгляд, жизненно важную тему. Запрещённая террористическая организация ИГИЛ практически разгромлена. Тем не менее с территории Сирии, с территории Ирака продолжают вывозить детей – детей российских граждан, которые туда своих дочерей и сыновей увезли, либо детей, уже родившихся там. И мы можем столкнуться с такой ситуацией – бомбой замедленного действия. Эти дети абсолютно зомбированы. Абсолютно бесчеловечная идеология. Я не про ислам говорю. Именно идеология, которой их там «накачали». И мы в принципе можем получить то, что сейчас видит Европа, когда либо дети мигрантов первой волны, которые приехали, либо даже дети мигрантов второй-третьей волны, получившие образование в Европе, радикализуются и делают то, что делают. Что мы в данном случае будем делать с нашими детьми?

Д.Медведев: Я сначала скажу, может быть, очевидную вещь. Но, мне кажется, от этого она не становится неправильной. Это всё равно дети. Даже несмотря на то, что они были в таких условиях. И мы обязаны это учитывать.

Не секрет, что некоторые европейские страны, по сути, прямо сказали: нам такие дети, даже которые являются гражданами наших стран, не нужны. Не буду сейчас обсуждать эту позицию ­– она была высказана практически открыто. Но Вы правы в том, что в ряде случаев они росли в абсолютно чудовищных условиях – и психологических, и моральных, а иногда и физических. И получили всю ту порцию человеконенавистнической идеологии, которую исповедует «Исламское государство», или ДАИШ, как его называют в европейских странах. Там даже учебники в ряде случаев ориентированы только на снаряжение автомата, на прицелы и так далее. То есть детей с таких лет готовили убивать. Это очень страшно. Но если всё-таки мы таких детей принимаем, мы должны проводить комплексную и индивидуальную реабилитацию каждого такого ребёнка. Его нельзя оставлять наедине с самим собой, иначе может быть то, о чём Вы сказали. Государство должно на это будет пойти.

Е.Спиридонова: Дмитрий Анатольевич, актуальная народная тема, которая касается абсолютно любого человека, – вывоз мусора.

С 1 января в нашей стране стартовала масштабная мусорная реформа. И люди, которые отвечают за её проведение, даже говорят, что речь идёт не о реформе – реформировать нечего, а речь о создании новой отрасли – отрасли обращения с коммунальными отходами. Амбициозные задачи перед Правительством: повышение уровня переработки, ликвидация всех выявленных в черте города свалок.

Как проходит, на Ваш взгляд, эта реформа в регионах? С какими сложностями сталкивается? И удалось ли выполнить задачу – не допустить необоснованного скачка тарифов для населения? Как мы помним, это ставилось во главу угла, тем не менее стали появляться сообщения о том, что тарифы берутся с потолка, в разных, даже соседних регионах они совершенно разные и так далее. И с чем связана досрочная отставка главы Российского экологического оператора? Как мы знаем, это структура, которая была создана именно с целью координации этой реформы.

Д.Медведев: Сначала про термин. «Мусорная реформа» звучит грустно. Мы стараемся использовать другой термин. Понятно, что не в нём дело, но иногда и в нём тоже. Это действительно целая отрасль, которая есть практически в каждой развитой экономике, а именно способы утилизации твёрдых коммунальных отходов и соответствующая экологическая сторона всей этой деятельности. Этой отрасли, как Вы справедливо сказали, у нас никогда не было. В советские времена всё свозили на свалку и зарывали. Сейчас мы вынуждены эту отрасль создавать, причём это идёт непросто. Во-первых, это масштабные инвестиции. Во-вторых, людям далеко не всегда нравится, что утилизация должна проходить где-то у них под носом. Здесь нам надо пройти между двумя полюсами. С одной стороны, заниматься уничтожением отходов, а с другой стороны, чтобы люди чувствовали себя комфортно. Надо строить заводы по уничтожению, новые специальные мощности по сортировке мусора. Мы этому не придавали значения, а во многих странах это уже десятилетия действует. Пять контейнеров, в каждый контейнер люди бросают соответствующий пакетик. Сейчас всему этому надо будет учиться, но это будет наш очень важный вклад в экологическое будущее, в здоровье нашей нации. Поскольку, если мы этого не сделаем, эти кучи будут расти и дальше. Заниматься этим надо, даже если это кому-то не очень нравится.

Вы справедливо отметили, что были сомнения по поводу тарифов: что они могут вырасти и ударить по карману. Кое-где это произошло, но всё-таки нам при помощи зачастую ручного управления и ряда решений (мы их немного меняли) удалось не допустить масштабного роста тарифов, иначе люди бы высказывали своё недовольство до сих пор. Сейчас эта ситуация достаточно тихая. Это означает, что тарифы плюс-минус оказались приемлемыми. Где-то мы что-то компенсируем, где-то помогаем, но в целом тарифы оказались приемлемыми.

Для меня как человека, который отвечает за работу Правительства, было очень важным правильным образом послать сигналы в регионы. Было непросто, иногда я слышал: это вы всё придумали наверху, в Москве, вот сами этим и занимайтесь. Но мы понимаем: из Белого дома мы не должны принимать решения по каждому мусорному бачку, который находится в регионе. Это задача региона, муниципалитета – чтобы было чисто, чтобы люди понимали, куда им что приносить, чтобы это потом утилизировали. Мы будем помогать. Эта программа довольно значительная, на период до 2024 года она предусматривает 300 млрд рублей инвестиций. Но заниматься этим надо в каждом конкретном районе, населённом пункте, иначе ничего не добиться. Надеюсь, коллеги-губернаторы, руководители муниципальных образований всё это осознали и держат под своим неусыпным, ежедневным контролем. Задача эта очень важная. Нам надо жить в чистой стране, а страна у нас прекрасная.

По поводу куратора. Здесь нет никакой особой причины, кроме одной. Как я понимаю, коллеги, которые непосредственно отвечают за этот процесс в Правительстве (их несколько), были недовольны темпами решений, которые принимались на уровне компании. Мы такую компанию впервые создали. Они хотят, чтобы там было больше энергии. Посмотрим. В конце концов, люди хорошие есть. Надеюсь, что компания заработает активнее.

Н.Алёшкина (телеканал РЕН-ТВ): Мой вопрос также об одной из самых резонансных, обсуждаемых сегодня тем. Дмитрий Анатольевич, как Вы считаете, целесообразно ли принятие закона о домашнем насилии?

Д.Медведев: Ну да, тема резонансная, обсуждают её и, как принято говорить, и справа, и слева критикуют. Давайте несколько моментов обозначим, на мой взгляд, важных. Если об этом говорят, если идёт дискуссия, самое главное, если люди жалуются, значит, домашнее насилие есть, значит, это не придумали журналисты, это не инспирировано врагами, а на самом деле эта тема существует. Вопрос в том, как на это реагировать. Это, кстати, признают все участники этого обсуждения.

Второе. В какой-то период, два года назад, по-моему, это было, в статью 116 Уголовного кодекса были внесены изменения. Ещё появилась дополнительная статья, которая, как принято говорить среди юристов, декриминализировала семейные побои так называемые. Многие считают – подчёркиваю: многие считают, – что это ситуацию не улучшило, а ухудшило. Так считают и обычные люди, и эксперты, и представители правоохранительных органов. В любом случае я думаю, что в XXI веке никого не может утешить формула «бьёт – значит любит», это вряд ли выглядит серьёзно в нынешнем мире. Стало быть, на это нужно как-то реагировать. Форма реакции может быть разная. Сейчас подготовили законопроект, естественно, его начали тоже критиковать. Скажу Вам прямо, у меня тоже нет пока окончательной позиции по этому законопроекту. Там вроде бы есть и достаточно интересные новеллы, которые предлагаются, – новелла, связанная с предостережениями, которые официальными структурами выдаются, или полицией, или судом. Ряд правил заимствован из заграничного законодательства, когда люди, ранее находившиеся в семейных отношениях, не допускаются друг к другу на определённое расстояние, чтобы не провоцировать конфликт. Вопрос в верификации и в том, не будет ли здесь манипулирования, о чём говорят критики этого законопроекта. С другой стороны, в ткани законопроекта нет ни уголовной, ни административной ответственности, и это тоже вопрос, нужна она там или нет, тем более что мы сейчас готовим изменения, точнее, новую версию административного кодекса, Кодекса об административных правонарушениях, и вот там-то такой состав может появиться. В общем, нужно всё это самым внимательным образом проанализировать и посмотреть и плюсы, и минусы, послушать всех, кто этим занимается. Но то, что проблема есть, совершенно очевидно. Вопрос в том, как государство на это должно реагировать.

А.Суворова: Перейдём к теме спорта. Я думаю, что, учитывая последние новости, которые мы видим...

Д.Медведев: Пора бы уже и про спорт.

К.Генич (телеканал «Матч ТВ»): Дмитрий Анатольевич, выражаясь спортивной терминологией, первую дистанцию прошли безошибочно и отстрелялись без промахов.

Д.Медведев: Первый тайм мы уже отыграли.

К.Генич: Да, а где-то даже дважды.

Хотелось бы поговорить, наверное, о чём-то позитивном – о детско-юношеском спорте, о массовом спорте, – но, к сожалению, снова прилетело по детективу «Допинг». И, к сожалению, 9 декабря, как Вы знаете, пройдёт исполком WADA, где будет принято неутешительное, как кажется, решение для Российской Федерации.

Дело в том, что комитет по соответствию WADA нашёл немалые изменения в базе данных московской лаборатории и рекомендовал исполкому WADA отстранить Российскую Федерацию, российских спортсменов, российских чиновников на ближайшие четыре года от всех международных соревнований. Это касается не только олимпиад 2020 года в Токио и 2022 года в Пекине, но и всех международных соревнований, включая чемпионаты мира, которые могут пройти в нашей стране. Это и чемпионат мира по хоккею, и чемпионат мира по волейболу, это и Универсиада 2023 года.

В общем, я в подробности вдаваться не буду. Многие коллеги с разных каналов эту тему уже обсудили, и, разумеется, «Матч ТВ» не обошёл её вниманием. Может быть, только «Карусель» не обсуждала.

Наш Министр спорта, Павел Колобков – прославленный чемпион, олимпийский чемпион. Я думаю, что и он, и Вы прекрасно понимаете, что целое поколение российских спортсменов, честных, чистых, талантливых, может остаться не у дел. Как государство, как Россия должна себя вести в ситуации 9 декабря в Лозанне, если это решение будет принято? И как сделать так, чтобы в дальнейшем слова «Россия» и «допинг» в одном предложении больше никогда не пересекались?

Д.Медведев: У меня, естественно, тоже эта ситуация вызывает крайне противоречивые чувства.

Мне уже приходилось высказываться. Есть ли проблема допинга у нас? Есть, и очевидно, что это неприемлемо с учётом общих подходов к тому, как должен развиваться спорт в современном мире. Притом что, знаете, это часто сопровождается какими словами? На уровне лозунгов это как бы неприемлемо, а на уровне конкретной работы с конкретным спортсменом нормально. Плюс это ответственность спортсмена в конечном счёте, вот он сам что-то и должен решать.

Я думаю, что всё-таки мы должны занять более строгую позицию по этому поводу в отношении всех тех, кто принимает решения об использовании препаратов, при понимании, конечно, того, что финальная ответственность всё-таки лежит на спортсмене и его враче. Это первое.

Второе. Всё, что связано с этим допинговым скандалом, уже мне напоминает бесконечный антироссийский сериал: приняли решение – наказали – отстранили. Потом где-то снова зачесалось – решили: «Давай-ка мы ещё раз посмотрим те же самые списки, те же самые пробы, нет ли чего-то, что мы пропустили, и подвергнем уже тех, кто, во-первых, отвечал, по сути, вторичной ответственности, да ещё и в ряде случаев распространим эту ответственность на спортсменов без учёта их вины». Но вы понимаете, это же всё-таки, как и любое правонарушение (а использование допинга с точки зрения спортивного законодательства – это правонарушение), может быть совершено только при наличии вины. Если лицо не знало, как говорят юристы, и не могло знать о том, что оно использует допинг, то оно не должно отвечать.

Кстати, такую позицию в какой-то период занял CAS, вы помните? С этим потом не согласились некоторые другие структуры, но CAS-то занял объективную позицию, то есть спортивный суд, я имею в виду.

Значит, вполне вероятно, что решение будет достаточно сложным для нашей страны. Но, естественно, нашим спортивным властям – и Минспорту, и другим – даны указания сражаться за наши интересы, за интересы каждого спортсмена, для того чтобы они могли принять участие в спортивных состязаниях.

Проблема делится на две части: мы должны, конечно, и дальше проводить работу, направленную на борьбу с допингом в нашей стране, потому что здесь мы грешны. Ну а другие страны что, безгрешны? Вот это больше всего и раздражает. Мы же знаем все эти примеры, но почему-то они их прячут под стол, а нас постоянно «разматывают». Совершенно очевидно, что это связано с общеполитической ситуацией, но работу эту проводить надо. А с другой стороны, нужно будет биться (и мы это делаем) за интересы российского спорта и российских спортсменов. Поживём – увидим, чем это всё закончится.

А.Суворова: Узнаем, что ещё интересует аудиторию телеканала РЕН-ТВ. Надежда Алёшкина.

Н.Алёшкина: Спасибо большое. Теперь менее серьёзная тема. Дмитрий Анатольевич, знаем о Ваших увлечениях музыкой и спортом, и у нас вот такой вопрос возник: какие нестандартные творческие формы и приёмы Вы используете в работе с кабинетом министров? И где для Вас грани экспериментов?

Д.Медведев: Рукоприкладство же недопустимо, если Вы про нестандартные приёмы? А если говорить серьёзно, то, конечно, это большой коллектив людей, это мои товарищи. Все мы периодически собираемся, обсуждаем, как у нас дела. Очень часто (приоткрою Вам тайну) в конце заседания Правительства, когда уже никаких СМИ нет, никаких каналов нет, я вообще всех приглашённых прошу удалиться, поблагодарив их за участие, – и оставляю только членов Правительства. И уже им объясняю про «политику партии», как говорили в советские времена, то есть указываю на отдельные недостатки в их работе.

Если говорить о других вещах, то, конечно, очень важно поддерживать командный дух. Мы регулярно собираемся на различных площадках. Есть университет Сбербанка – полезное место, где прошла масса интересных семинаров, обсуждений, потом это такая товарищеская работа, общение, как принято сейчас говорить, в известной степени тимбилдинг. В «Сколково». Да и просто иногда даже дни рождения отдельных коллег отмечаем. Так что в этом смысле, мне кажется, у нас хороший командный дух и взаимопонимание в Правительстве. Я могу об этом судить даже по сравнению с некоторыми другими примерами, которые мне известны.

И спортом все занимаются. Надеюсь, допинг не принимают перед этим. Я тоже каждое утро занимаюсь спортом, поскольку без полноценной, достаточно длительной зарядки невозможно быть подготовленным к работе в режиме нон-стоп весь день. А рабочий день у нас у всех длинный.

Поэтому считаю, что этим должен заниматься каждый член Правительства, и не только каждый член Правительства – каждый гражданин в нашей стране. И на это направлена наша программа. Это то, что касается спорта.

Музыка тоже хорошо. Я музыку слушаю с детства, люблю музыку. Причём мои вкусы менялись. Я сначала любил только рок-музыку. И в школе, вопреки установкам того периода, слушал ту музыку, которую слушать было нельзя. Потом жизнь изменилась, стало можно слушать всякую музыку. И мои вкусы стали меняться. Я стал более толерантным к другим музыкальным направлениям, стал слушать классику, джаз. И я даже говорил, по-моему: я и ряд во всяком случае рутинных видов деятельности выполняю под музыку – это не мешает работе. Это нормально, мне кажется. Кому-то музыка мешает, мне – нет.

Группы называть не буду, и так уже все их знают. Периодически приходят, говорят: вот Вам пластинка. Я думаю, куда же её деть-то, у меня этих пластинок уже много образовалось. Тем не менее спасибо тем, кто помнит об этом.

А.Суворова: Переходим к каналу СТС. Аудитория у него очень разная, потому что в сетке вещания он совмещает как российские, так и зарубежные сериалы, скетч-шоу, просто шоу. Юлия Михалкова сегодня представляет сразу два канала – СТС и «Домашний».

Ю.Михалкова (телеканалы СТС, «Домашний»): Дмитрий Анатольевич, я хотела бы спросить о работе с молодёжью. Принято 12 национальных проектов на 2018–2024 годы. Я смотрела содержание некоторых – дух захватывает от масштаба. На мой взгляд, существует проблема информирования молодёжи, потому что в той среде, где они обитают, – YouTube, Instagram, TikTok – про нацпроекты практически не говорят. Есть ли планы по вовлечению молодёжи в эти глобальные темы? Может быть, будете привлекать каких-то известных блогеров или медийные лица.

Д.Медведев: Я уже привлекаю медийные лица – вот они! В том числе весьма популярные. На мой взгляд, применительно к национальным проектам – это важнейшая тема – хороши, как принято говорить, все жанры, кроме скучного. Понятно, что официальную информацию молодёжь не очень воспринимает, скучно кажется, не хочет потреблять. Но это не значит, что молодёжь этим не интересуется. Вопрос в том, на каком языке это общение идёт, в том числе по таким важнейшим темам, как молодёжные программы и вообще национальные проекты, в какой форме и где. Очень важно здесь использовать все варианты. Но это должно быть сделано умно, нельзя грузить кого-то: ты это прочитай и имей в виду. Это просто должно быть доступно. В конце концов, если человек заинтересуется этими вопросами, он сможет не только в YouTube зайти или посмотреть на каких-то ресурсах в социальных медиа (хотя это должно быть и уже есть), но и посмотреть уважаемые каналы, которые здесь представлены, чтобы почерпнуть более подробную информацию. Или зайти на сайт и посмотреть конкретную программу. Это зависит от потребности конкретного человека. Но вести эту работу надо точно.

А.Тадыщенко (телеканал «Карусель»): Дмитрий Анатольевич, нынешняя школьная программа отличается от старой. Мы в школе решаем ребусы, мама говорит, что у них такого не было. Я смогла объяснить маме, как решать ребусы. Получается, что дети тоже могут научить взрослых. А Вас чему-нибудь научил Ваш сын? И ещё: какую книгу, Вы считаете, должен обязательно прочитать каждый ребёнок?

Д.Медведев: Ребусы, кстати, были и в период моего детства, которое было довольно давно. Правда, нам их не задавали в качестве домашнего задания. А сейчас задают прямо ребусы?

А.Тадыщенко: Нет, мы просто решаем их в школе.

Д.Медведев: Не на переменке имеется в виду, а на уроке ребусы решаете?

А.Тадыщенко: Да.

Д.Медведев: У нас такого не было. Как прогресс продвинулся вперёд! Мне кажется, это неплохо, это зарядка для ума.

Отвечаю на твой вопрос. Все должны учиться друг у друга. Дети у взрослых – хорошему, а взрослые у детей. Мы зачастую по-разному смотрим на те или иные жизненные ситуации. И когда начинаешь смотреть несколько с другого угла, у тебя расширяется кругозор.

Вот ты упомянула моего сына. Помню, когда я впервые показал ему компьютер – это было очень давно, практически 20 лет назад, он был ещё очень маленький, гораздо меньше тебя, – даже домашние меня ругали: такой маленький человек, а ты ему компьютер показываешь. Я к чему это? Вначале он следил, что я делаю, – а я был в тот момент достаточно подготовленный. Буквально пять лет прошло, может, шесть, и он в каких-то вопросах (он уже был твоего возраста) стал лучше разбираться, чем я. Притом что я старался следить за новинками, компьютеры менялись, а он всё равно интуитивно чувствовал это тоньше и лучше, потому что с детства получил эти навыки. И конечно, мы должны в этом смысле даже равняться на наших детей.

Была такая большая проблема. Когда мы начали реформу в школе, 12 лет назад, компьютеров не было, интернета не было. Тогда приехал, помню, Билл Гейтс, и я ему говорю: у нас есть задача – в 60 тыс. российских школ в самых разных местах нашей страны подвести интернет. Тогда школ было чуть больше, сеть была немного масштабнее. Причём это был понятно какой интернет – не широкополосный доступ, а обычный, по проводам, на низкой скорости. Он говорит: это колоссальная задача, как вы с ней справитесь? Мы с ней справились. Но я помню свои переживания: придёт в класс учительница, особенно уже взрослая, которая не очень хорошо это чувствует, и сидят дети, которые этим владеют блестяще. Почему я об этом говорю? Всегда нужно учиться лучшему у всех, кто обладает этими навыками, и у детей в том числе.

Книжки надо читать. Самое главное, чтобы их хотелось читать. Не надо идеализировать прошлое. Во всяком случае я, наверное, был обычным ребёнком, рано научился читать, года в два, но я читал книги, только если заставляли родители. И, помню, первое ощущение, что это так интересно, было, когда я читал известное произведение Жюля Верна «Дети капитана Гранта». Это, по сути, первая книжка, которая меня увлекла, вовлекла в книжный мир. Я её советую прочитать, это хорошая книга, она о путешествиях. И фильмов много, и всего много хорошего, но книги – это особая история. Читать, конечно, нужно – и классику, и современных писателей, в любом возрасте. А что ты читаешь?

А.Тадыщенко: Я сейчас читаю книжку Тамары Крюковой «Кот на счастье».

Д.Медведев: Видишь, как хорошо, что сразу есть ответ. Интересная книга?

А.Тадыщенко: Да, очень интересная.

Д.Медведев: Я не читал... Каждый должен найти свою первую книжку, и она должна открыть ему путь в мир книги.

А как читать (кстати, я неоднократно уже говорил) не имеет значения. Приятно и обычную книгу в руке держать. Я, например, читаю электронные книги с удовольствием. Там есть плюс: в электронной книге можно сразу читать пять книг, а для того чтобы читать пять книг, допустим, в командировке, их нужно взять с собой. Это сложная история.

А.Суворова: Что же, перейдём от новой школы к старой, не побоюсь этого слова, к оld school.

«Муз ТВ» – это единственный музыкальный канал, который сегодня здесь представлен, и есть интересный факт, что в прошлом году канал поставил рекорд, вошёл в Книгу рекордов России, проведя 22-часовой эфир развлекательно-музыкального шоу.

Андрей Разыграев, Вам слово. Надеюсь, что будет чуть короче 22 часов.

А.Разыграев (телеканал «Муз ТВ»): Спасибо большое. Я тоже надеюсь, что и наше сегодняшнее мероприятие пройдёт чуть-чуть покороче.

Как представитель национального музыкального канала, вещающего благодаря мультиплексу на 20-й кнопке в каждом телевизоре страны, я вроде бы должен поинтересоваться у Вас о Ваших музыкальных предпочтениях, но коллеги с РЕН-ТВ хлебушек-то отобрали. Да и в принципе ни для кого не секрет, Вы довольно часто говорили об этом.

Так вот, я хочу сообщить о том, что мы довольно-таки активно и с любопытством наблюдаем за интересами нашей аудитории, наших телезрителей, и видим сейчас чудовищный всплеск на всё, что связано с 90-ми. Как-то это романтически-приключенческое десятилетие в моде – в моде, в дизайне, в музыке, разумеется.

И, собственно, немножечко личный вопрос, Дмитрий Анатольевич, если Вы позволите. Вы выразились: историческая перспектива, а у нас будет перспективная история. Предположим: если бы Вам представилась возможность на один день вернуться в 90-е и что-то одно изменить, как бы Вы поступили?

Д.Медведев: А в каком положении, в каком статусе?

А.Разыграев: В любом!

Д.Медведев: Знаете, вернуться в прошлое невозможно. Хотя каждый из нас об этом думает, и думает, как бы интересно было бы снова там побывать, потому что человеческая память так устроена. 90-е уже тоже стали прошлым и подёрнулись романтическим флёром таким. Жизнь была сложная, откровенно говоря. Много было всяких разных проблем. Вряд ли мне правильно рассуждать о том, что бы я мог сделать, если бы, например, находился на соответствующей должности в тот период. Это неправильно, потому что были другие условия, работали мои предшественники, другие люди, старались работать. Поэтому я об этом говорить не буду. Но то, что интерес к этим годам существует, – это нормально абсолютно. Потому что это были сложные, но очень важные годы в развитии нашей страны. Страна жила тяжело, но это не значит, что ничего интересного не происходило. Вы музыкальный канал ведёте. 90-е годы, по сути, нам тогда окрыли весь музыкальный мир. Вы-то этого не помните, а я помню, как я ходил к заместителю директора школы по воспитательной работе утверждать репертуар дискотеки, которую я вёл. И она могла сказать: «Так, это что такое тут? Ну-ка это вот не надо». Я уже не говорю о том, что это ни по радио, ни по телевизору не показывали. Это просто невозможно было себе представить. А в 90-е годы раз, и вся эта картинка развернулась во всей своей пестроте и яркости — иностранные исполнители, и наши исполнители. И многие вещи до сих пор являются актуальными, интересными, это нормально абсолютно. Но менять я ничего не буду. В 90-е годы много сложных событий происходило, но и важных событий… И в моей жизни, вот у меня в 1995 году важное событие произошло – сын родился. Так что, что там менять? Всё нормально.

О.Галькевич (телеканал «ОТР»): От романтических приключений 90-х перемещаемся в другой исторический период. Дмитрий Анатольевич, мы как общественное телевидение России, занимаемся тем, что постоянно исследуем ощущения, мнения людей. Вот Вы в самом начале говорили, что это очень важно. В прямом эфире некоторое время назад, не так давно мы озадачили аудиторию вот такой темой. Дело в том, что спустя 30 лет, с тех пор, как Советский Союз ушёл в историю, наше общество захлестнула такая ностальгия по всему советскому, по Советскому Союзу. Мы в прямом эфире в нашей программе «Отражение» днём и вечером задали такой вопрос людям, прямо так и спросили: «Вы бы хотели жить в Советском Союзе?» Была совершенно зашкаливающая потрясающая активность у аудитории. 92% — и утром, и вечером, совершенно две разные аудитории, сказали: «Да, хотели бы».

В принципе на этом можно было и остановиться, назвав только эти цифры, но дело в том, что там интересно ещё и то, что у нас интерактив с обратной связью мгновенной, люди звонят в прямой эфир, СМС-сообщения присылают. Они могут аргументировано объяснить, почему. И если комплексно какие-то причины перечислять, первое, они говорили о том, что тогда была уверенность в завтрашнем дне. Они не боялись будущего, не боялись потерять работу, заработок, что-то ещё. А на втором месте то, что в Советском Союзе была доступная и бесплатная медицина. Третий комплекс причин связан с образованием. Опять же, бесплатное образование. Очень многие говорили о том, что отношения между людьми тогда были несколько иными. Условно говоря, не страшно было ключ под ковриком оставить. Говорили о том, что не было такого социального неравенства, разрыва в доходах у людей. Было бы всё понятно, если бы это касалось аудитории взрослой, определённой категории, людей, которые жили в Советском Союзе, застали тот период, что-то помнят, но там очень много молодых людей.

Звонит человек в прямой эфир, говорит о том, что да, я хотел бы. Спрашиваешь его, а сколько вам лет? Говорит: 25.

Я не знаю, как бы сейчас на этот вопрос ответили наши коллеги, те, кто здесь присутствует, не в этом мой вопрос. Но я хотела бы узнать у Вас. Как Вы считаете, за этими настроениями что стоит? Что в их основе?

Д.Медведев: Я скажу, что, я думаю, стоит за такими настроениями. Для людей моего поколения и людей ещё более взрослого поколения, это свойство человеческой памяти. Я уже об этом говорил.

Мы помним только самое лучшее из периода нашей молодости. Человеческая память так устроена, что, если не отбрасывать плохие вещи, человек не сможет жить. Его разорвёт. Есть определённая идеализация. Я тоже помню эти годы. Они были для меня важными, интересными. Я учился. И в Советском Союзе было много хорошего. Это абсолютно точно. Но идеализировать Советский Союз не надо. Это было очень сложное государство. Молодёжь, которая говорит, что хочет там очутиться. Где очутиться? У пустой полки в магазине? Или в очереди за сапогами? Это даже представить себе люди не могут, многие из присутствующих даже здесь. Вас я имею в виду. Но ведь ничего не было практически. Даже в таком городе как Ленинград. Были определённые социальные гарантии, это правда. И это очень важно. И об этом нужно помнить и какие-то даже вещи брать на вооружение нам сегодняшним.

Но нельзя идеализировать и эти гарантии. Вы сказали про систему здравоохранения. Да, она была бесплатной, но вопрос в том, какая. Медосмотры в школе, например, я помню. Они заключались в том, что мне мерили вес и рост. Это было именно так. Действительно, многие вещи были устроены по-своему рационально. Система образования была в целом неплохая, это правда. И отдельные элементы этой системы нам обязательно нужно перенимать. Но нельзя идеализировать Советский Союз. Я скажу прямо. Абсолютное большинство современной молодёжи там просто не смогло бы жить. Но, когда люди читают воспоминания, когда всё это проникнуто определённым романтизмом, а это были романтические годы, даже те годы, когда я рос, что уж говорить про 50-60-е годы, конечно, это всё и такие настроения продуцирует. Но очевидно, что для современной молодёжи там было бы крайне неуютно. Да и вообще вернуться в прошлое невозможно, надо смотреть вперёд. Но ни в коем случае его нельзя зачёркивать. Советский Союз – это наша история, противоречивая, но очень важная.

А.Суворова: Если перенестись к событиям не столь далёким, которые произошли совсем недавно, мы видим, что настроения в обществе меняются, во всяком случае в Москве. Летом была целая волна протестного движения, всё началось с выборов в Мосгордуму, мы помним арест актёра Павла Устинова и историю журналиста Ивана Голунова. Как Вы считаете, почему такие настроения в обществе появились именно в этот момент? Может быть, государство само повлияло на такую реакцию людей?

Д.Медведев: Если есть настроения, значит их что-то создаёт, это очевидно. По понятным причинам вряд ли есть смысл анализировать юридическую составляющую всех дел, о которых Вы сказали, хотя я следил за тем, как события развиваются. Очевидно, что там есть какие-то издержки и в работе правоохранительной системы, их надо учитывать и каким-то образом что-то менять даже. Но в целом это вызвало мощный запрос на справедливость. Этот запрос вылился в том числе в различные акции. Само по себе это, наверное, совершенно нормально. Вопрос только в одном. Мы с вами прекрасно понимаем, что ни в социальных сетях, ни на площади такие проблемы решить невозможно. Можно заявить о своём мнении – это абсолютно нормально. Но заявлять о своём мнении надо всё-таки в порядке, предусмотренном действующими правилами. Сколько бы ни говорили о том, что мы что-то подали, нам не разрешили... Законодательство может нравиться или не нравиться, это понятно, но его надо соблюдать, иначе мы можем докатиться до очень опасных ситуаций, которые в нашей стране могут превратиться в большую проблему. То, что во Франции – «жёлтые жилеты», у нас теоретически может превратиться в бунт бессмысленный и беспощадный. Об этом государство должно думать. В то же время любая юридически разрешённая активность, в том числе связанная с выражением своей позиции, допустима и даже необходима. Государство должно эти настроения улавливать. А так в каждом конкретном случае – Вы упомянули пару из них – надо досконально разбираться. Здесь нет абстрактного правосудия, оно абсолютно конкретное.

А.Суворова: Мы уже успели поговорить о возвращении к культуре прошлого: и о 1990-х годах, и о Советском Союзе. Но что сегодняшнюю культуру интересует? Телеканал «Культура», Яна Мирой.

Я.Мирой (телеканал «Культура»): Вопрос, конечно, будет о культуре. В культурном поле есть такой парадокс. Всем известно о том, что наши режиссёры, художники, дирижёры, музыканты востребованы за рубежом. Они там высоко оценены и высоко оплачиваются. А у нас в стране многие выпускники творческих вузов с большим трудом находят работу по специальности. Причём об этой проблеме говорят даже наши лидирующие творческие вузы. Дмитрий Анатольевич, на Вашей встрече в ГИТИСе эта проблема поднималась. Когда Президент был во ВГИКе, тоже вставал этот вопрос. Недавно на культурном форуме, который Вы посещали, тоже эта тема возникла. То есть проблема действительно достаточно острая. Есть ли у неё решение, как Вам кажется?

Д.Медведев: Эта проблема существует. Хотя Вы сказали – наши выпускники востребованы там... Это и так, и не совсем так. Давайте по-честному скажем: востребованы звёзды. Если говорить обо всех выпускниках, то не факт, что обычный российский выпускник, который приедет, например, трудиться за границу по творческой специальности, добьётся большего, чем у нас. Где-то условия, может быть, лучше, чем у нас, а где-то они даже и хуже. Но за всеми этими процессами государство обязано следить. И конечно, мы должны сделать всё, чтобы выпускники устраивались. Насколько я знаю, приблизительно три четверти выпускников творческих специальностей всё-таки устраиваются по специальности. Но это очень тонкая история. Мы же с Вами прекрасно понимаем, творческие профессии – это такие профессии, где могут быть и неудачи. Человек хочет, но не получается у него. Вот мы вспоминали Советский Союз. Его система образования была очень неплохой. Давайте по-честному скажем, количество выпускников творческих факультетов было на порядок меньше, чем сейчас, и, наверное, не только потому, что Советский Союз был жёстким идеологизированным государством. Всё-таки это позволяло по-настоящему учить всем этим профессиям: профессии артиста, художника, танцора. Только потому такая система и была. Сейчас – мне просто это было удивительно, мне рассказали коллеги – у нас по творческим специальностям, в тех же самых артистических направлениях готовят классические вузы. Я с трудом представляю, как мой родной Санкт-Петербургский государственный университет готовит артистов. Там просто нет преподавателей для этого. Но по-хорошему нужно, конечно, всё это поддерживать, давать гранты и следить за выпускниками, чтобы они всё-таки трудоустраивались. С этим я спорить не могу.

Н.Матвеев (телеканал «Звезда»): Дмитрий Анатольевич, вопрос, который интересует и меня лично, и наших телезрителей. В продолжение темы заграницы. Согласно исследованиям, каждый пятый молодой россиянин хочет уехать из России. Это данные Gallup. Если даже предположить, что они намеренно завысили цифру, всё равно проблема существует. Мы учим лучших специалистов для западных корпораций. Сергей Брин, уехавший рано с родителями-учёными, основал Google, живёт в США. Константин Новосёлов, нобелевский лауреат, физик, живёт в Англии. Примеров много, тысячи учёных и IT-специалистов по всему миру. В США даже есть такая поговорка: американский университет – это место, где русский учёный учит китайских студентов.

Что с этим делать? Предложения звучат разные. Одни считают, что нужно привязывать к конкретному месту работы на пять-шесть лет. Другие, оппонируя им, вспоминают слова Александра III – когда ему предлагали лебедям обрезать крылья, он говорил: «Кормить надо лучше, они не будут улетать». Предлагали обрезать именно в момент, когда они зимой улетали.

В связи с этим вопрос: какие меры прорабатывает Правительство, чтобы лучше было оставаться дома? Система льготного студенческого кредитования, система грантов, научных кластеров?

Д.Медведев: Обрезать нужно аккуратно. Кстати, насколько я понимаю, цитата, которую Вы воспроизвели… Обычно говорят, что это сказал даже не Александр III, а Александр II, и вроде как он и не говорил этого, а об этом сказали в рекламе на одном из каналов, приписав это Александру II. Но такова традиция появления разных баек.

Вы правы, конечно, нужно следить за этими процессами. Но само по себе намерение уехать не является предосудительным. Вопрос в том, зачем и на сколько. Если человек просто хочет посмотреть мир и заработать какие-то дополнительные деньги, мы не можем держать. С другой стороны, очевидно, что нужно делать всё, чтобы учёные, специалисты оставались у нас. У нас, по статистике, в прошлом году уехало 58 тысяч человек. 95% уехало на срок не более полугода. Может быть, кто-то останется на более длительный срок, тем не менее это всё-таки временный отъезд. Только очень небольшая часть планировала переехать навсегда, и то не факт, что они там останутся. Но нужно делать всё, чтобы люди оставались в нашей стране, здесь Вы правы. Особенно специалисты, которых мы учим. Для этого есть гранты, мы их количество расширяем, их объём увеличиваем, премии даём.

И надо обычные задачи решать. Мне часто молодые учёные говорят: в последнее время и зарплату подняли вроде бы, и квартиры дают. Я, кстати, лично занимался тем, чтобы в Академии наук продвинулась программа по жилью для молодых учёных, и сейчас она там неплохо реализуется. Но вопрос не только в жилье и в зарплате. Дайте пробирки – условно, потому что у нас к этому доступ гораздо хуже, чем там. Он заказал себе что-то, и через три дня ему привезли из лаборатории, а у нас на это уходят месяцы. Вот здесь очень важная также составляющая. У нас теперь есть отдельный национальный проект «Наука», в нём тоже довольно значительные деньги заложены – в районе 300 млрд рублей. Нужно обязательно улучшать материально-техническую сторону обеспечения российской науки, тогда люди будут оставаться для работы.

А.Суворова: Перехожу к ТНТ – развлекательный телеканал, Comedy Club 16 лет выходит на нём. И вопрос от Тимура Батрутдинова.

Т.Батрутдинов (телеканал ТНТ): Здравствуйте, Дмитрий Анатольевич. От телеканала ТНТ делегирован именно я. Скорее всего, потому что я так же, как и Вы, являюсь частью известного в нашей стране тандема. И в нашем тандеме Вас обычно играю я, чтобы Вы понимали, почему вопрос задаю я, а не Харламов.

В последнее время всё жёстче происходит конкурентная борьба между интернетом и телевидением, борьба за зрителя. Как Вы думаете, кто выигрывает в этой борьбе?

Д.Медведев: Правильно я Вас понимаю, Тимур, что на другую пресс-конференцию, которая тоже скоро будет, поедет Харламов?

Т.Батрутдинов: Абсолютно правильно.

Д.Медведев: Теперь по поводу этой дилеммы, о которой Вы сказали. Она на самом деле серьёзная абсолютно для телевидения. Я, кстати, об этом начал говорить, ещё работая в Администрации Президента лет 15–17 назад, – о том, что мы с этой дилеммой столкнёмся. Я имею в виду все: и, естественно, телевизионные круги, и государство, и обычные люди.

Что важнее – это вопрос из области философских. Смотрите, телевидение, безусловно, очень важно. По глубине проникновения… Сколько бы ни критиковали телевидение, и наше телевидение, иногда абсолютно необоснованно, иногда, может, заслуженно, глубина проникновения у телевидения пока выше.

Если говорить о мобильности источников информации, если говорить о целевой аудитории, интернету нет конкуренции, потому что каждый найдёт что-то для себя, специализированный ресурс.

Есть другая проблема: всё-таки ответственность полноценного средства массовой информации особенная, поэтому значительная часть новостей или практически все новости, которые генерируют сидящие за этим круглым столом, – это верифицированные новости. Редко что-то такое происходит, когда вашему каналу вчиняют иск и говорят: «Так, смотрите, что вы сделали?». Это бывает, конечно, но редко. Применительно к интернету ситуация принципиально другая. Степень верификации в ряде случаев стремится к нулю, но можно смоделировать, сконструировать событие и запустить его в обиход. То, что наш коллега за океаном всё время называет «фейк ньюз». Но это же реально существующая история. Поэтому важна и та и другая среда. Теперь возвращаюсь к себе. Я в большей степени использую интернет. Но не потому, что я не смотрю телевидение. Просто в силу понятных причин мне проще залезть в гаджет или посмотреть в компьютере те же самые новости. Но это специфика моей работы. Уверен, что эти пропорции плюс-минус будут соблюдаться и дальше. И последнее, что хочу сказать на эту тему. Очень многие интернет-технологии, находки, творческие решения, вы сами отлично знаете, проникают в телевизор. Очевидно, что и интернет качественным контентом, как принято говорить среди телевизионщиков, в значительной степени обязан телевизионщикам. Потому что именно здесь вот такой качественный контент, в том числе и у вас тоже, появляется. А потом это уже появляется в интернет-среде. Так что победила дружба.

А Суворова: Ну что же, есть ещё один телеканал, который не успел задать свой вопрос. Он также был основан в Санкт-Петербурге. Это не Пятый канал, потому что основан чуть позже, в 1994 году. «ТВ-3» и его представитель Валерий Федорович.

В.Федорович (телеканал «ТВ-3»): Добрый день, и вопрос не очень простой, продолжаем говорить про контент, а именно про то, что последние несколько лет правообладатели активно пытаются защищать свой контент от пиратства в Сети. И притом, что есть законодательная база, которая развивается, притом, что есть Роскомнадзор, который активно блокирует. Всё равно пираты успешно ретранслируют тот самый качественный контент, который мы должны были показывать в рамках телевизионного эфира, – всё это можно увидеть в интернете. Это касается и кино тоже в том числе. На ваш взгляд, эффективна ли нынешняя система и что можно сделать, чтобы в будущем всё-таки пиратство максимально искоренить в Сети?

Д.Медведев: Система, сразу скажу, не эффективна. Но она стала лучше. Потому что она в определённый период вообще никак не могла противостоять пиратским выходам.

Я вчера встречался, кстати, с главой всемирной организации по интеллектуальной собственности. Это такая главная организация при ООН. И мы говорили о том, как вообще в цифровом мире защищать авторские права. Это очень сложная задача. Это не только для нас. Но у нас в особенности. Потому что у нас ещё нет традиций уважения к авторским правам. Это же бесплатно всё вроде как, это всё где-то там, в виртуальном пространстве находится, значит, можно скачать бесплатно. К этому надо относиться уважительно. Каждый из вас является автором и обладает авторскими правами на свои произведения, и вам, естественно, неприятно, когда их кто-то тиражирует, да ещё и на этом деньги зарабатывает. Кстати, почему у интернета большое будущее для молодёжи? Потому что интернет – это среда, где деньги можно зарабатывать. В телевидении всё сложнее.

Сейчас мы боремся с этими «зеркалами», их разбили уже три с лишним тысячи. Я недавно собирался с киношниками, проводил комиссию, они мне привели кучу примеров, когда можно скачать интернет-контент прямо через «Яндекс», о котором мы сегодня говорили. Я не поленился, посмотрел – действительно можно скачать, причём выдаёт в первой выдаче. Надо отдать должное «Яндексу», они это в значительной степени задушили и, по-моему, 1,5 млн ссылок уничтожили. Но они всё равно плодятся. Каждый раз умельцы, а у нас люди все остроумные очень в этом смысле, очень умелые, технологически подкованные, создают всё более и более новые формы обхода. Мне киношники сказали, что, казалось бы, эпоха, когда в кинотеатре снимали на камеру и потом кинокопию выставляли, канула в прошлое, — но нет, всё реанимировалось. Камеры стали лучше. Теперь уже, прямо сидя в кинотеатре, во всяком случае так было полгода назад, снимают в 4К и потом размещают.

Надо с этим бороться, только совместная борьба. И последнее, что я хочу сказать. Невозможно побороть эту проблему, эту даже заразу, извините, находясь в одной стране. Это международные соглашения должны быть, потому что можно заходить через разные ресурсы в разных странах. Нужны конвенции и нужна нетерпимая позиция всех стран. Только тогда можно качественно охранять права. И самое последнее: в цифровой сфере охрана авторских прав очень затруднительна. Нужно придумывать всё новые и новые конструкции, направленные на фиксацию, защиту авторских прав и на то, чтобы авторы получали вознаграждение.

П.Кастрицкая (телеканал «ТВ Центр»): Наш вопрос тоже касается цифровой сферы. Нашим зрителям интересна тема внедрения искусственного интеллекта. На днях была новость о начале продаж разработанной на основе технологий искусственного интеллекта системы «Виртуальный юрист». Она, в частности, призвана сократить затраты на рутинные операции через автоматизацию работы с документами и управление жизненным циклом договоров. Как Вы считаете, искусственный интеллект может стать самообучаемым и субъектным, после чего ему человек будет не нужен. И касаясь темы рынка труда, когда и в каких областях роботы заменят людей в российской действительности и где это уже происходит?

Д.Медведев: Напоследок апокалиптический вопрос. Сейчас в мире 2,5 млн роботов. Но это не те роботы, которых в кино принято показывать. Это роботы, которые занимаются производственными операциями, причём очень качественно. Это создаёт проблемы на рынке труда, это действительно так. Тема искусственного интеллекта чрезвычайно интересная, я думаю, практически для всех, кто здесь сидит. Выскажу своё мнение. Во-первых, не следует забывать про три закона робототехники, которые придумал когда-то Айзек Азимов. Кто не помнит, потом освежите в памяти, но первый закон в том, что робот никогда не может причинять ущерб человеку. И эти законы необходимо свято соблюдать.

Второе. Я надеюсь во всяком случае, что мы не доживём до ситуации – в ближайшей, обозримой перспективе не увидим этого, – чтобы роботы стали не объектом регулирования, объектом права, как говорят юристы, а субъектом права. Тогда действительно человеческой цивилизации конец.

Но надеюсь, что мы всё-таки сможем эту ситуацию контролировать. А это зависит от уровня развития того, что называется AI – искусственный интеллект.

Как известно, его делят на три разновидности. Первый – это простой искусственный интеллект. Он уже есть. Практически в любой машине – когда человек садится за руль, там включается компьютер, и это, собственно, есть уже элемент искусственного интеллекта: как парковаться, как смотреть и так далее.

Второй уровень – это искусственный интеллект, который уже абсолютно сопоставим с человеческим, то есть сопоставим с нашим с вами. Говорят, что он будет скоро. Не знаю. Аня точно его увидит. Лет через 20, может быть. Футурологи так говорят, те, кто занимается прогнозами.

А третий – это суперинтеллект. Это тот, о котором Вы сказали. Который и не хочется видеть, откровенно говоря. Хотя он сможет решить любую задачу.

Нам нужно обязательно в этой сфере заниматься, если говорить серьёзно, максимально серьёзными, тщательными разработками. Для этого созданы рабочие группы. Мы в Сбербанке недавно встречались, обсуждали эту тему. Потому что искусственный интеллект в том виде, в котором он сейчас развивается, нам в значительной степени может облегчить жизнь. И бояться его не надо, но контролировать нужно обязательно.

А.Яковлев: Вы сказали о решениях, принимаемых искусственным интеллектом. А какое самое сложное решение лично Вам приходилось принимать?

Д.Медведев: Это и сложный, и простой вопрос. Естественно, самые сложные решения – те, которые создают очень серьёзные проблемы для страны или могут создать проблемы для людей.

Когда-то мне пришлось принять решение об ответных действиях на агрессию со стороны Грузии. Я был ещё совсем молодым руководителем государства. Это было очень сложно, поскольку буквально через два месяца после вступления в должность мне пришлось принять такое решение. Но последующее развитие событий показало, что это решение было неизбежным и единственным. Это хорошо, когда такое развитие событий.

Что же касается последних событий, не буду скрывать, одно из самых сложных решений для меня и Правительства, для Президента страны – это решение по пенсионной реформе. Очень сложное, нервное, в чём-то с тяжёлыми ожиданиями. И откровенно сказать, никому такое решение и принимать не хотелось, это понятно абсолютно. Но его нужно было принять для того, чтобы наша экономика могла развиваться. А стало быть, люди наши жили в нормальных условиях. Чтобы финансовая система работала, чтобы она не задыхалась. Это было одним из самых сложных и тяжёлых решений.

А.Суворова: Мы работаем уже почти два часа. Спасибо Вам большое, Дмитрий Анатольевич, что Вы ответили на вопросы всех моих коллег с 20 телеканалов.

В завершение есть ещё один вопрос – от Ани Тадыщенко, телеканал «Карусель».

А.Тадыщенко: Вы загадываете желания на день рождения или на Новый год? Они когда-нибудь сбывались? Дмитрий Анатольевич, расскажите, как Вы будете встречать Новый год.

Д.Медведев: Новый год буду встречать – соберу свою семью, своих друзей, которые приедут ко мне в гости. Сяду за стол и буду слушать выступление Президента. Так же, как встречает 99% нашего населения. Ничего в этом удивительного нет. Мне кажется, это хорошая семейная домашняя традиция.

Что касается загадывания желаний. Насчёт дня рождения – я уже как-то давненько на день рождения желаний не загадывал. А на Новый год каждый человек в эти минуты подспудно об этом думает: что нам новый год готовит? Но ты же знаешь, рассказывать об этом нельзя. Поэтому и я рассказывать не буду, чтобы всё получилось.

Я хочу, пользуясь этим случаем и этой возможностью, сказать, что, хотя сегодня ещё только 5 декабря, у нас уже наступила настоящая зима. Мы начали готовиться к Новому году. С этим и интервью связано.

Поздравляю с наступающими новогодними праздниками всех жителей нашей страны. Желаю вам счастья, здоровья. Чтобы близкие вас радовали, не болели, чтобы всё было хорошо в новом году.

Спасибо вам за участие в нашем мероприятии. Это довольно интересный формат, мне кажется, для того, чтобы общаться, он в полной мере отражает перемены на нашем телевидении.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. СМИ, ИТ > premier.gov.ru, 5 декабря 2019 > № 3220318 Дмитрий Медведев

МГТУ им. Баумана обеспечит отрасль ВИЭ высококвалифицированными специалистами

Подписан меморандум о сотрудничестве и взаимодействии между Ассоциацией развития возобновляемой энергетики (АРВЭ) и МГТУ им. Н.Э. Баумана.

В целях установления партнерских отношений и развития долгосрочного и эффективного сотрудничества, направленного на реализацию совместных проектов в сфере развития возобновляемой энергетики на российском рынке и популяризацию идей экологической безопасности среди молодежи, Ассоциация развития возобновляемой энергетики и Московский государственный технический университет имени Н.Э. Баумана заключили меморандум о сотрудничестве и взаимодействии.

Данное партнерство нацелено на поддержку и реализацию приоритетных направлений в сфере повышения социальной и профессиональной активности студенчества в области ВИЭ и увеличении роли молодого поколения в вопросах устойчивого развития общества и экономики страны.

Важными направлениями сотрудничества станут: содействие технологическому развитию через НИР и НИОКР, развитие механизмов финансирования инвестиционных проектов ВИЭ, внедрение инновационных разработок и реализация социальных проектов. Это придаст дополнительные возможности для продвижения совместных разработок и повышения инновационного потенциала отрасли возобновляемой энергетики.

МГТУ им. Н.Э. Баумана является признанным лидером в процессе подготовки кадров для новых и высокотехнологичных секторов экономики, в том числе и для сектора ВИЭ. Поэтому еще одним аспектом совместной деятельности будет разработка и применение образовательных программ профессиональной переподготовки и повышения квалификации кадров в области ВИЭ в целом. Главными вопросами в этой повестке станут: разработка и скорейшее принятие профессиональных стандартов в сфере ветро- и солнечной энергетики, а также внедрение практического опыта отдельных дистанционных образовательных курсов в рабочий процесс компаний.

В ближайшем будущем будет подготовлена и принята программа мероприятий по развитию сотрудничества АРВЭ и университета.

«Сотрудничество АРВЭ с одним из ведущих вузов страны - МГТУ им. Н.Э. Баумана - нацелено на акселерацию развития отечественной научно-технической базы для освоение передовых технологий в области использования ВИЭ. Плотное взаимодействие между членами ассоциации и университетом позволит максимально точно сформулировать стандарты и требования к образовательным программам подготовки кадров, что, в итоге, обеспечит отрасль высококвалифицированными специалистами. В свою очередь, развитие научно-исследовательской базы станет основой для НИОКР, без которых развитие локализованных в России технологий будет ограничено», - считает директор Ассоциации Алексей Жихарев.

Россия. ЦФО > Электроэнергетика. Образование, наука > energyland.info, 5 декабря 2019 > № 3219850

Росатом предлагает цифровые продукты «Умного города» регионам ЦФО

К основным продуктам Росатома в сфере цифровизации относятся сервисы «Умный город» на базе интеграционной платформы («Городское управление», «Активный горожанин», «Туризм» и другие), а также решения по управлению системами ресурсообеспечения (водоснабжением и водоотведением, энергоснабжением, городским освещением).

4 декабря в Красногорске Московской области открылся IV Форум Центрального федерального округа по государственно-частному партнерству (ГЧП). На стратегической сессии «Цифровая трансформация городов и отраслей в регионах ЦФО» Росатом представил свои цифровые продукты и поделился опытом работы с регионами на основе инструментов государственно-частного партнерства.

Несомненное преимущество «Умного города» Росатома – методология LEAN SMART CITY («Бережливый умный город»), когда управленческие процессы в муниципалитете сначала анализируются, выстраиваются более эффективно, а лишь потом, с учетом потребностей города, переводятся в цифровой формат.

Объективная информация, получаемая на основе современных цифровых инструментов сбора и анализа данных, помогает муниципалитетам определить проблемные точки и наиболее перспективные направления дальнейшего развития. В результате растет эффективность управленческих процессов муниципалитета, сокращаются потери и время протекания процессов, экономятся ресурсы, а жители вовлекаются в процесс городского управления, повышается качество жизни горожан. Собственные наработки Росатома в комбинации с обучением участников проекта принципам и подходам LEAN SMART CITY позволяют наиболее эффективно подойти к цифровой трансформации городов, открывают возможности для поэтапного расширения функционала «умного города» исходя из потребностей и стратегических целей города и региона. На данный момент к проекту «Бережливый умный город» подключились 18 городов, тем самым в рамках Росатома создается уникальная компетенция в области цифровизации муниципального управления, которая востребована во всех регионах России.

Госкорпорация «Росатом» предлагает свои решения не только городам, но и регионам. Интегрирует решения предприятий Росатома по бизнес-направлениям «Умный город» и «Централизация систем ресурсоснабжения» компания «Русатом Инфраструктурные решения». Разработанная ею интеграционная платформа «Умный город» уже более полутора лет действует в городе Сарове Нижегородской области, этот проект отмечен как одна из лучших практик ООН-Хабитат.

– Росатом работает в десятках городов по всей стране, поэтому мы видим изнутри потребности городов и муниципалитетов и предлагаем необходимый городу набор цифровых сервисов, – отметила генеральный директор АО «Русатом Инфраструктурные решения» Ксения Сухотина. – Мы не являемся внешней компанией, которая предлагает какую-то услугу на основании отвлеченных умозаключений, у нас в управлении есть реальные системы энерго-, тепло- водоснабжения, мы знаем вопрос изнутри. Есть опыт использования инструментов ГЧП для модернизации систем водоснабжения и водоотведения, на основе концессионных соглашений реализуем проекты в Свердловской области и Удмуртии. Весь этот опыт, накопленный Росатомом, может быть полезен и территориям ЦФО, мы готовы делиться своими знаниями и компетенциями.

«Умный город» – бизнес-направление, которое активно развивает Госкорпорация «Росатом». Оно включает в себя цифровизацию городской среды, цель которой – превратить города присутствия Росатома в территории устойчивого роста с высоким индексом человеческого капитала. Создавая комфортную цифровую среду в городе, Росатом привлекает и удерживает людей, в том числе – молодежь и высококлассных специалистов, способствует сохранению и развитию научно-инженерных школ и традиций, стимулирует привлечение инвестиций в город.

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ. Госбюджет, налоги, цены > energyland.info, 5 декабря 2019 > № 3219849

Топливная компания Росатома «ТВЭЛ» и АЭС «Козлодуй» подписали контрактные документы на поставки российского ядерного топлива в Болгарию до 2025 года включительно.

Как и ранее, АО «ТВЭЛ» обеспечит комплектные поставки ядерного топлива, которые включают не только фабрикацию тепловыделяющих сборок (ТВС), но и предшествующие стадии производственной цепочки –таким образом, оператору АЭС не нужно закупать на рынке обогащенный уран и передавать его производителю ТВС.

В составе АЭС «Козлодуй» два действующих энергоблока № 5 и № 6 с реакторами ВВЭР-1000, оба работают на российском ядерном топливе производства Новосибирского завода химконцентратов (ПАО «НЗХК»; входит в Топливную компанию Росатома «ТВЭЛ»). С конца 2016 года на шестой энергоблок поставляется ядерное топливо нового поколения ТВСА-12. Внедрение нового высокоэффективного топлива с увеличенной ураноемкостью твэла позволило болгарским энергетикам уже в 2017 году приступить к испытаниям энергоблока на мощности 104% от номинальной, а в апреле 2018 года – официально перейти к эксплуатации энергоустановки на повышенной мощности. Увеличение тепловой мощности напрямую влияет на повышение эффективности работы энергоблока.

«Мы гордимся результатами нашего многолетнего плодотворного сотрудничества с АЭС «Козлодуй» и высоким уровнем доверия в наших отношениях. АО «ТВЭЛ» предоставляет АЭС «Козлодуй» весь комплекс услуг, включая комплектные поставки ядерного топлива, инжиниринговые и сопутствующие услуги, транспортировку топлива до площадки АЭС – всё это делает наше рыночное предложение уникальным. Мы с болгарскими партнерами успешно завершили длительный и сложный процесс контрактации на новый период, и я уверена, что благодаря этому и дальше будет обеспечен высокий уровень безопасности АЭС и надежность поставок топлива при безусловном соблюдении его качества и экономической эффективности. Топливная компания Росатома «ТВЭЛ» всегда гарантировала бесперебойные поставки ядерного топлива своим заказчиками. В этом году мы открыли новый логистический маршрут, который обеспечит дополнительную надежность наших поставок», – отметила президент АО «ТВЭЛ» Наталья Никипелова.

Россия. Болгария > Электроэнергетика > energyland.info, 5 декабря 2019 > № 3219848

Вальс с гетероструктурными панелями и кока-колой

Группа компаний «Хевел» экспортировала 115 кВт двухсторонних гетероструктурных солнечных модулей в Швейцарию. Модули уже установлены на крыше одного из заводов Coca-Cola в коммуне Вальс.

Это первый объект солнечной генерации на двухсторонних солнечных модулях, сданный в коммерческую эксплуатацию в Европе.

Двухсторонние гетероструктурные солнечные модули, ориентированные с востока на запад, позволяют сместить пик выработки с полудня на утренние и вечерние часы, а также вырабатывают до 30% больше электроэнергии в течение всего жизненного цикла по сравнению с односторонними модулями.

Двусторонние модули стали одним из главных трендов на рынке PV-технологий: в 2018 году их доля на рынке достигла 20% и сейчас она продолжает расти. Гетероструктурная технология является наиболее оптимальной для использования в двусторонних модулях, так как коэффициент двусторонности ячеек «Хевел» превышает 90%, что значительно выше показателей прочих PV-технологий, включая одно из наиболее распространённых на сегодняшнем рынке технологию PERC, у которой коэффициент двусторонности обычно достигает 70%. Это значит, что тыльная сторона гетероструктурных модулей «Хевел» вырабатывает практически столько же электроэнергии, что и лицевая.

«Использование двусторонних гетероструктурных модулей в коммерческих проектах свидетельствует о том, что владельцы солнечных установок при выборе технологии всё больше ориентируются на конечную себестоимость производимой электроэнергии в течение всего жизненного цикла модулей. Гетероструктурные двусторонние модули являются одними из самых эффективных с этой точки зрения и позволяют достичь максимально быстрого возврата инвестиций», – сообщил Игорь Шахрай, генеральный директор группы компаний «Хевел».

Начиная с 2018 года солнечные элементы и модули «Хевел» поставляются в страны Европы и азиатского региона. В 2019 году завод «Хевел» начал производство двухсторонних солнечных модулей по гетероструктурной технологии и компания вышла на рынок Казахстана – портфель проектов солнечной генерации, которые будут построены с использованием российского оборудования до 2022 года в Казахстане составляет 238 МВт.

Россия. Швейцария. США > Электроэнергетика. Агропром > energyland.info, 5 декабря 2019 > № 3219839

Китай всех обогнал

Высокоскоростная железнодорожная сеть Поднебесной стала самой большой в мире

China State Railway Group Company в конце прошлой недели открыла пять новых высокоскоростных магистралей (ВСМ). К концу 2019 года протяжённость ВСМ в стране достигнет 35 тыс. км.

Согласно данным China State Railway Group Company (Китайская железная дорога, CR), все новые линии рассчитаны на скорость движения 350 км/ч, но на начальном этапе эксплуатации максимальная скорость ограничена 300 км/ч.

ВСМ Ухань – Шиянь протяжённостью 399 км проложена через пять городов, где проживает до 46% населения провинции Хубэй. Железная дорога соединяет четыре национальные туристические зоны, включая горный хребет Уданшань, где располагается множество даосских храмов. От города Ухань эта магистраль проходит в северо-западном направлении через города Сяогань и Сянъян, где пересекается с другой новой ВСМ, идущей из Чжэнчжоу на юго-запад до Ваньчжоу и Шияня. Участок Ухань – Сяогань высокоскоростной магистрали Ухань – Шиянь образован на основе эксплуатируемой междугородной линии.

На первом этапе сообщение Ухань – Шиянь ежедневно будут обслуживать 30 пар поездов со временем в пути 1 час 57 минут. Однако 30 декабря текущего года после перехода на новое расписание число поездов в одном из направлений вырастет до 39, а в обратном – до 40.

Другая 235-километровая высокоскоростная линия, Жичжао – Цюйфу, входит в состав ВСМ Жичжао – Ланькао. Магистраль проложена в южной части провинции Шаньдун, на которой построено шесть новых промежуточных станций. Здесь ежедневно курсируют 17 пар высокоскоростных поездов, а время в пути составляет 1 час 14 минут (почти в три раза быстрее, чем на обычном поезде).

Ещё три новые ВСМ общей протяжённостью 1043 км – это линия Шанцю – Фуян – Хэфэй (378 км) с 14 станциями в составе ВСМ Пекин – Гонконг, а также линии Чжэнчжоу – Фуян (276 км) с 11 станциями и Чжэнчжоу – Наньян – Сянъян (389 км) также с 11 станциями на ВСМ Чжэнчжоу – Чунцин.

CR будет осуществлять 40 рейсов в день на линиях Шанцю – Фуян – Хэфэй и Чжэнчжоу – Фуян. Между Чжэнчжоу и Сянъяном будет курсировать 18 поездов в день, а время в пути составит 1 час 45 минут.

Отметим, что до конца 2019 года CR планируют ввести в эксплуатацию ещё восемь ВСМ. Таким образом, протяжённость высокоскоростных железных дорог в Китае достигнет 35 тыс. км.

По словам генерального директора CR Лу Дунфу, в последние годы Китай активно ведёт строительство сети высокоскоростных железных дорог. К концу 2018 года общая протяжённость ВСМ в стране составила две трети от общемирового показателя. Это стало возможным благодаря крупномасштабным инвестициям в железнодорожную инфраструктуру.

По данным Министерства транспорта КНР, на строительство железных дорог в 2019 году направлено около $125 млрд – это рекордная за всю историю сумма, которая на 10% превышает изначально запланированную.

Лу Дунфу добавил, что также достигнуты результаты по целому ряду прорывных научно-технических проектов.

«В их числе интеллектуальные высокоскоростные составы китайского производства – «Фусин», на которых осуществлены беспилотное управление на скоростях 350 км/ч и технология строительства крупных мостов и тоннелей. Это стало прорывом в инновационном развитии ВСМ страны», – подчеркнул он.

Планируется, что к концу 2019 года в Китае по ВСМ будут курсировать 850 высокоскоростных составов «Фусин».

Стоит отметить, что средняя стоимость строительства китайской сети высокоскоростных железных дорог составляет две трети затрат на строительство подобных проектов в других странах.

По информации Всемирного банка, в среднем этот показатель составляет от $17 млн до $21 млн за 1 км путей.

При этом железнодорожные тарифы составляют примерно одну четвёртую базовых тарифов в других странах, что позволяет услугам ВСМ стать доступными для людей с разным уровнем доходов.

По словам директора представительства Всемирного банка в Китае Мартина Райзера, Китай построил крупнейшую в мире сеть ВСМ, влияние которой выходит далеко за рамки железнодорожной отрасли и проявляется в изменении модели городского развития, росте туризма и содействии региональному экономическому росту.

Китай > Транспорт. Недвижимость, строительство > gudok.ru, 5 декабря 2019 > № 3219761

Совещание с руководством Минобороны и предприятий ОПК

Президент провёл заключительное из серии совещаний по вопросам развития Вооружённых Сил и оборонно-промышленного комплекса.

В.Путин: Добрый день, уважаемые коллеги!

Сегодня – наша заключительная встреча в рамках декабрьских совещаний с руководством Минобороны и других ведомств, а также предприятий ОПК. В ходе работы были рассмотрены ключевые направления развития Военно-Морского Флота. С руководителями оборонных организаций мы обсудили вопросы выполнения заданий гособоронзаказа, прежде всего в части строительства, модернизации, ремонта и сервисного обслуживания вооружения и техники ВМФ.

Особое внимание уделили исполнению поручений, которые были даны в ходе майских совещаний этого года, в том числе о наращивании состава и возможностей орбитальной группировки космических аппаратов военного и двойного назначения.

Сегодня в нашей повестке – вопросы, связанные с разработкой и внедрением перспективных технологий, включая технологии с использованием искусственного интеллекта. Как уже отмечал, в наши дни они широко применяются для создания современных видов вооружения и техники, робототехнических комплексов, оружия на новых физических принципах, которые во многом определят будущее нашей армии и флота.

Необходимо всесторонне проанализировать, оценить результаты испытаний перспективных систем вооружения. Отмечу, что успешные исследования и разработки в названных высокотехнологичных областях имеют важнейшее значение и для развития гражданского сектора, для повышения конкурентоспособности науки, для создания передовых производств и инфраструктуры цифровой экономики.

Сегодня мы также обсудим меры по парированию потенциальных угроз, связанных с выходом Соединённых Штатов Америки из Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности.

Подчеркну ещё раз: Россия не заинтересована в развязывании гонки вооружений и развёртывании ракет там, где их сейчас нет. Как известно, мы объявили односторонний мораторий на размещение таких ракет и предложили нашим коллегам в Европе и Соединённых Штатах присоединиться к нему. Пока нам ответил только Президент Французской Республики господин Макрон. От других партнёров реакции нет. Это вынуждает нас предпринимать меры для противодействия указанным угрозам.

Кстати, напомню, все мы это хорошо знаем: в 2002 году Соединённые Штаты вышли в одностороннем порядке из другого важнейшего договора – об ограничении систем противоракетной обороны. Тогда, правда, они поступили прямо, взяли на себя ответственность за этот шаг и на Россию даже не пытались ничего перекладывать, но и достаточно трудно было это сделать, как тогда казалось.

Сейчас, в этом случае тоже вышли в одностороннем порядке, но, как выясняется, как мы это видим, предпринимаются попытки переложить ответственность на нас. Ничем не подтверждена такая позиция, но тем не менее такие попытки предпринимаются.

Есть и другой аспект разоруженческой повестки дня – это СНВ-3. Он истекает скоро. Все наши предложения по продлению этого договора – на столе. Никакой реакции пока мы от партнёров не получили. В этой связи хочу ещё раз подтвердить позицию Российской Федерации: Россия готова незамедлительно, как можно быстрее, прямо до конца текущего года, без всяких предварительных условий продлить договор СНВ-3. Чтобы не было потом никакого двойного, тройного толкования по поводу нашей позиции, говорю это официально.

Мы сегодня обсудим, что мы могли бы противопоставить всем недружественным шагам, какие оперативные решения были бы наиболее приемлемы и наименее затратны.

Давайте перейдём к работе.

Россия. США > Армия, полиция > kremlin.ru, 5 декабря 2019 > № 3219729 Владимир Путин

Международный форум добровольцев

Владимир Путин посетил Международный форум добровольцев и принял участие в церемонии вручения премии «Доброволец России».

Международный форум добровольцев проходит со 2 по 5 декабря в Сочи и приурочен ко Дню добровольца, который отмечается 5 декабря. Мероприятие объединяет более 7,5 тысячи участников из России и зарубежья.

Глава государства пообщался с лидерами волонтёрского движения, участники рассказали Президенту о своих проектах. Татьяна Авдеева сообщила об инициативе оказывать доврачебную медицинскую помощь бездомным людям. Её проект «Другая медицина» работает пока только в Челябинске. Волонтёр «Поискового движения России» Мария Игонина кратко рассказала о деятельности поисковиков и планах открыть поисковый сезон в преддверии юбилея Победы в апреле. Студенческая «Вахта памяти» будет проходить на территории Крыма, близ Керчи.

Общероссийский народный фронт представил Президенту новый формат обработки обращений, поступивших на «Прямую линию». Волонтёры, которые участвуют в этой работе, рассказали главе государства про обращение 96-летнего ветерана из Ейска, который хотел бы попасть на Парад Победы. В.Путин пригласил ветерана на парад. Кроме того, волонтёры рассказали о работе с обращениями граждан по вопросам перерасчёта ипотеки для семей с детьми и оказании консультативной помощи в этом вопросе.

О работе добровольческого поисково-спасательного отряда «Лиза Алерт» рассказал его председатель Григорий Сергеев. Он сообщил, что за девять лет существования отряда было отработано более 62 тысяч поисков, при этом более 49 тысяч закончились со статусом «найден, жив». В этом году глава государства снова присоединился к добровольческой акции «Ёлка желаний».

На стенде благотворительного проекта «Мечтай со мной» В.Путин и лидеры добровольческого движения наугад выбрали и смогут исполнить по одному из вывешенных на ёлке желаний, оформленных в виде ёлочных шаров-открыток.

Президент также встретился с учащимися образовательного центра «Сириус». В.Путин ознакомился с проектами российских и индийских школьников – участников международной программы «Российско-индийская осенняя проектная школа «Большие вызовы в сфере устойчивого развития». Индийский участник программы рассказал главе Российского государства о проекте уникального экологически безопасного ядерного энергоисточника, школьник из России – о роботизированной системе мониторинга за состоянием чайных плантаций. В программе принимают участие 25 индийских и 25 российских школьников, которые разрабатывают исследовательские и инженерно-технические проекты по пяти направлениям.

В рамках форума состоялась церемония награждения победителей Всероссийского конкурса «Доброволец России – 2019». Награды была удостоена Инесса Клюкина за реализацию проекта «Творческая инклюзивная студия «Э-моция». Премию победительнице вручил Владимир Путин.

* * *

В.Путин: Здравствуйте, дорогие мои! Здравствуйте, дорогие друзья!

Поздравляю вас с праздником – с Днём волонтёра!

Мне всегда – хочу это подчеркнуть, – всегда доставляет особое удовольствие общаться с вами, и скажу почему. Потому что общение с такими людьми, как вы, делает любого человека лучше и добрее. Это в полной мере относится и ко мне.

Я сейчас только встречался с вашими коллегами (наверное, некоторые уже успели сюда перебраться). Понятно, что вы занимаетесь самыми разными вопросами. Это и помощь пожилым людям, это и помощь детям, которые нуждаются в вашей моральной поддержке, вы работаете в хосписах. Вы занимаетесь восстановлением объектов культуры, нашего культурного наследия, занимаетесь защитой экологии. Поддерживаете ветеранов, что очень важно, особенно в преддверии 75-летия Победы в Великой Отечественной войне. Всё это очень важно.

Но знаете, о чём я подумал: такая деятельность важна всегда и везде, а в наше время – особенно. Почему? Потому что мы переживаем период бурного технологического развития, новой технологической революции. Кажется, что машина может теперь полностью заменить человека во всём. И какое понятие сейчас распространено – искусственный интеллект.

Да, он может быть даже эффективнее человека в чём-то, но он искусственный. В нём нет того, что присуще человеку: нет сердца, души, нет сострадания. А у вас, у всех у нас, оно есть. А у таких людей, как вы, оно наиболее ярко выражено, что представляет для всех нас особую ценность, потому что это и есть фундамент существования самого человека и человечества.

Мы находимся с вами в Сочи, именно здесь был дан мощный толчок развитию волонтёрства и добровольчества в нашей стране в период сочинской зимней Олимпиады. А сейчас волонтёров в нашей стране более 15 миллионов человек, это огромная армия.

Конечно, волонтёры работают бескорыстно, но всё-таки в праздничный день у нас принято дарить подарки. Хочу проинформировать вас о том, что принято решение удвоить грант на поддержку проводимого конкурса «Доброволец России».

Поздравляю вас с праздником и желаю вам всего самого хорошего. Спасибо вам большое!

Церемония награждения.

И.Клюкина: Добрый день!

Хочу выразить огромную благодарность всем, кто оценил наш проект. И я хочу поздравить вас с праздником, потому что каждый из вас меняет жизнь всех людей, с кем соприкасается. С праздником, ребята!

Я хочу сказать спасибо человеку, благодаря которому мы движемся вперёд, – нашему космическому режиссёру Неле Суркиной. Благодарю тебя, я знаю, ты слышишь.

Творческая инклюзивная студия «Э-моция» – это люди: наши участники, волонтёры, благодаря которым рождаются наши спектакли, и, конечно, наши зрители.

Все мы разные, но все мы люди, и если мы будем делать то, что мы любим, и то, во что мы верим, мы найдём близких по духу людей и обязательно будем менять мир к лучшему.

С праздником ещё раз! Привет из Казани. Творчество победит! Всем любви.

В.Путин: Поздравляю всех лауреатов! Ещё раз с праздником вас, дорогие!

Россия. ЮФО > Приватизация, инвестиции > kremlin.ru, 5 декабря 2019 > № 3219727

В СПбГУТ состоялся хакатон для начинающих разработчиков «Bonch Hack»

С 30 ноября по 1 декабря на базе подведомственного Россвязи Санкт-Петербургского государственного университета телекоммуникаций им. проф. М.А.Бонч-Бруевича (СПбГУТ) состоялся хакатон для начинающих разработчиков «Bonch Hack».

В мероприятии приняли участие команды, состоящие из разработчиков, дизайнеров и генераторов идей. Хакатон проводился с целью создания условий для формирования у начинающих разработчиков и дизайнеров компетенций в сфере научно-технического проектирования.

Задачи «Bonch Hack»:

- агрегация на единой базе студенчества представителей науки и предпринимательства;

- организация работы с добровольцами в рамках проведения мероприятия, популяризация IT-добровольчества;

- найти перспективные технологические и бизнес-вектора будущих лет в рамках тенденций информационных технологий;

- привлечение внимания к актуальным социальным проблемам.

«Bonch Hack» стал свободной и творческой площадкой, на которой молодые разработчики воплотили в жизнь свои собственные идеи в рамках одного из трех направлений хакатона. На мероприятии также были представлены кейсы по социальном и культурному направлению.

Организатором мероприятия выступил Санкт-Петербургский государственный университет телекоммуникаций им. проф. М.А. Бонч-Бруевича совместно с Комитетом по разработке IT-проектов «Bonch.Dev» при поддержке Федерального агентства по делам молодежи.

Партнёрами хакатона «Bonch Hack» стали:

- Комитет по молодежной политике и взаимодействию с общественными организациями;

- Комитет по информатизации и связи;

- Санкт-Петербургское государственное унитарное предприятие «Санкт-Петербургский информационно-аналитический центр»;

- Сеть кинотеатров OkkO;

- Компания VisualTeam;

- Дом Молодежи Санкт-Петербурга.

На хакатон «Bonch Hack» было подано более 600 заявок, а само мероприятие посетили свыше 200 участников из Санкт-Петербурга и других городов России, таких как Москва, Псков, Рязань, Екатеринбург и Орел. Участники представили порядка 30 идей. Победители определялись экспертным жюри, в состав которого входили представители компаний-партнеров, молодежных советов Санкт-Петербурга, эксперты в области социальной работы.

Итоги мероприятия:

- Победители в направлении «Бизнес»: команда «Мощные хакатонщики» (СПбГУТ);

- Победители в направлении «Социальное»: команда «Username» (СПбГУТ);

- Победители в направлении «Культура и творчество»: команда «Световой Холл» (СПбГУТ)

- Номинация «Выбор коллег»: команда «Layout» (сборная команда ВАС и СПбГУТ)

- Номинация «Выбор Bonch.dev»: команда «Stonks» (Сборная СПбГУТ и СПбКТ)

Все участники получили сертификаты и памятные сувениры. Победителям были вручены дипломы, портативные зарядные устройства и призы от партнеров мероприятия.

Напомним, что хакатон «Bonch Hack» является победителем Всероссийского конкурса молодежных проектов среди образовательных организаций высшего образования платформы «Россия – страна возможностей».

Россия. СЗФО > СМИ, ИТ. Образование, наука > rossvyaz.ru, 4 декабря 2019 > № 3284506

«Азеркосмос» и ГП КС подписали соглашение о сотрудничестве в области спутниковой связи

3 декабря 2019 года в столице Азербайджана, в городе Баку в рамках международной выставки в сфере телекоммуникационных и информационных технологий BAKUTEL-2019 российский оператор спутниковой связи подведомственного Россвязи ФГУП «Космическая связь» (ГП КС) и азербайджанский оператор спутниковой связи ОАО «Азеркосмос» подписали соглашение о сотрудничестве в области услуг спутниковой связи и вещания.

Подписание соглашения прошло в присутствии участников и гостей выставки. Подписи под документом поставили Заместитель Генерального директора по развитию бизнеса ГП КС Ксения Дроздова и Заместитель Председателя Совета директоров ОАО «Азеркосмос» Ровшан Рустамов.

Целью соглашения является объединение усилий и организация совместной работы азербайджанского и российского операторов в области создания и развития сетей спутниковой связи и вещания для различных секторов экономики и государственного управления, как на территории России и Азербайджана, так и в странах Европы, Ближнего Востока и Африки. С этой целью планируется использовать возможности космических спутников «Azerspace-1», «Azerspace-2», а также спутников ГП КС серии «Экспресс-АМ», которые обеспечивают устойчивое покрытие вышеуказанных регионов, включая территории стран СНГ.

Российский и азербайджанский спутниковые операторы обладают уникальным опытом реализации спутниковых проектов в области организации корпоративных сетей связи, магистральных каналов доступа в Интернет, регионального ТВ вещания, а также работы с подвижными объектами на суше, на море и в воздухе.

Совместная работа над проектами позволит двум компаниям усилить свое присутствие в регионах Евразийского и Африканского континентов, а также обеспечить максимальный охват вертикальных рынков предоставления услуг спутниковой связи и вещания.

«Данное соглашение является логичным продолжением укрепления торгово-экономических связей между Россией и Азербайджаном, и его подписание продиктовано текущей конъюнктурой мирового спутникового рынка. Особо стоит подчеркнуть, что наше партнёрство выходит далеко за рамки сугубо регионального сотрудничества в Каспийском регионе. ГПКС и Азеркосмос уже много лет успешно работают на рынках Европы, Ближнего Востока и Африки. Объединение усилий двух национальных спутниковых операторов также открывает потенциал для новой страницы Российско-Азербайджанского сотрудничества - создание совместного экспортного приложения для зарубежных потребителей. Мы высоко ценим партнерские отношения, которые у нас складываются с азербайджанскими коллегами. Надеемся, что достигнутые сегодня договоренности станут надежной основой для их дальнейшего развития, а также для укрепления долгосрочного взаимовыгодного сотрудничества между нашими компаниями», - отметила Ксения Дроздова, Заместитель Генерального директора по развитию бизнеса ГП КС.

«Испокон веков отношения между Азербайджаном и Россией носили дружественный характер. С таким же успехом сегодня эти два государства сотрудничают на уровне государственных и частных организаций на принципах взаимовыгодного сотрудничества и стратегического партнерства. Уверен, что эти отношения будут и впредь расширяться и укрепляться, способствуя дальнейшему развитию двусторонних отношений во всех областях экономики, включая космическую промышленность. Сотрудничество с ФГУП «Космическая связь», которое входит в десятку крупнейших спутниковых операторов мира по объему орбитально-частотного ресурса – большая честь для «Азеркосмос». Мы верим, что взаимовыгодное сотрудничество между Азеркосмос и ГП КС будет и дальше развиваться в интересах наших организаций», – отметил руководитель отдела продаж ОАО «Азеркосмос» Йолчу Гасанов.

«Азеркосмос» является ведущим спутниковым оператором на Южном Кавказе. Телекоммуникационный спутник «Azerspace-1», управляемый «Азеркосмос»-ом, предоставляет высоконадежные, широкополосные и широковещательные решения для своих клиентов в Европе, Африке, на Ближнем Востоке, Кавказе и в Центральной Азии. Спутник, срок эксплуатации которого составит 15 лет, был запущен в феврале 2013 года и оснащен 36 транспондерами: 24 в C-диапазоне и 12 в Ku-диапазоне при 46° восточной долготы. В декабре 2014 года «Азеркосмос» взял на себя права на эксплуатацию и коммерциализацию спутника дистанционного зондирования Земли с высоким разрешением (1,5 м изображения) «Azersky» и вступил в коммерческий бизнес по предоставлению услуг по наблюдению Земли, включая услуги по геоинформации. Стратегические планы развития компании включают расширение зоны покрытия и спектра услуг. Для этого в 2018-м году компания запустила свой второй телекоммуникационный спутник «Azerspace-2» на 45° восточной долготы.

Россия. Азербайджан > СМИ, ИТ > rossvyaz.ru, 4 декабря 2019 > № 3284505

Итоги Недели карьеры в СибГУТИ

Традиционно в ноябре в стенах подведомственного Россвязи Сибирского государственного университета телекоммуникаций и информатики (СибГУТИ) прошла Неделя карьеры. Более 400 студентов всех факультетов приняли участие в 25 мероприятиях от компаний – потенциальных работодателей.

С 25 по 29 ноября в СибГУТИ выступили представители 15 компаний: «МегаФон», «Форвард», Velvetech, Plesk, ПАО «Ростелеком», ООО «СитиВеб», ПАО «МТС», ООО «Кока-Кола ЭйчБиСи Евразия», АО «Концерн Энергомера», ООО «Компания «Тензор», ООО «Сибирская генерирующая компания», «ИнфоСофт», «1С-Рарус», ООО «Хэдхантер», Eltex.

25 ноября тренеры Учебного центра «МегаФон» кратко рассказали о компании и познакомили с технологией управления проектами Agile. В основе метода лежит разделение рабочего процесса на короткие этапы, каждый из которых представляет собой мини-проект со своими мелкими задачами, выполнение которых сотрудниками контролировать гораздо легче, чем завершение большого проекта. Итерации чаще всего реализуются в виде коротких ежедневных совещаний, где каждый член команды разработчиков докладывает начальнику об успехах в данной итерации. Метод позволяет повысить эффективность работы и увеличить скорость выполнения проектов.

Представители группы компаний «Форвард» рассказали о своих разработках: программных и аппаратных симуляторах автомобилей и различной спецтехники. «Форвард» является, кроме того, разработчиком и поставщиком учебного оборудования и программного обеспечения для подготовки специалистов в области безопасности дорожного движения, транспортной безопасности, управлении транспортными средствами и спецтехникой. Студенты узнали, какие должности есть в штате компании, какие компетенции необходимы, чтобы там работать, а также о системе наставников, обучении и карьерном росте.

Представители Velvetech, международной организации и с 15-летней историей разработки передовых программных и аппаратных продуктов для компаний по всему миру (имеет офисы в Чикаго, Новосибирске и Омске), рассказали о летней школе, по результатам которой отличившиеся стажеры могут стать сотрудниками компании. Направления подготовки: Full-stack: backend: .NET Core + front-end: Angular 2+/React.

Международная компания Plesk разрабатывает панель для управления веб-серверами и запуска веб-сайтов и приложений. Представители Plesk рассказали о компании и Support-департаменте, о возможностях развития начинающих специалистов и о том, с какими задачами ежедневно сталкиваются инженеры технической поддержки. Всем присутствующим тимлиды порекомендовали пройти бесплатное обучение на образовательной платформе Plesk University.

На встрече с ПАО «Ростелеком» студенты смогли пообщаться с выпускниками СибГУТИ, которые там работают, узнали об опыте активных продаж в компании. ПАО «Ростелеком» – крупнейший в России провайдер цифровых услуг и решений, который присутствует во всех сегментах рынка и охватывает миллионы домохозяйств, государственных и частных организаций.

Представители ООО «СитиВеб», специализирующегося на создании и продвижения сайтов различной тематики, пригласили студентов на стажировки по направлениям: разработка (Frontend, Backend, WordPress, 1С Битрикс, Битрикс24), маркетинг (Яндекс.Директ, Google.AdWords, SEO, SMM, Таргет) и другое (Веб-интегратор, manager, Account manager).

ПАО «МТС», российская телекоммуникационная компания, оказывающая услуги в России и странах СНГ, пригласила студентов пройти летнюю оплачиваемую стажировку в направлении ИТ-технологий, техническом блоке, закупках, маркетинге, связях с общественностью, работе с корпоративными клиентами и других подразделениях. Студент сам выбирает подразделение МТС по своей специальности. Стажировки открыты по всей России, так что кандидат может выбрать свой город. Студентов ждут новые вызовы и ответственные проекты, которые позволят стремительно реализовать свой потенциал. А также возможность начать карьеру во время обучения, одновременно не мешая ему. Гибкий график, новые друзья, коллеги, новые впечатления, тренинги по личным и профессиональным навыкам – все это можно найти в Корпоративном университете МТС.

Компания ООО «Кока-Кола ЭйчБиСи Евразия» предлагает для студентов, во-первых, практику на базе компании в рамках учебной программы в вузе по направлениям: продажи, HR, маркетинг, производство, финансы, логистика; а во-вторых, лидерскую программу для выпускников Rise по различным направлениям. Старт набора – весна 2020 года.

АО «Концерн Энергомера», крупнейший на отечественном рынке производитель электронных приборов учета электроэнергии, представил свои вакансии и рассказал о стажировках. Начиная с 3-го курса студенты могут пройти здесь преддипломную и производственную практику. Самым лучшим будет предложена работа в компании.

Представитель ООО «Компания «Тензор» Антон Чусовитин, аспирант СибГУТИ, рассказал о карьерной лестнице в компании, о митапах, хакатонах и собственном квесте, которые организует «Тензор», а также о главной разработке – программе СБиС, которая представляет собой единую систему создания, подготовки, проверки, анализа и сдачи отчета посредством Интернета во все государственные органы контроля из единого окна. «Тензор» – это российская IT-компания, разработчик программного обеспечения в сфере автоматизации бизнеса, крупный холдинг, работающий на рынке программного обеспечения с 1996 года. Созданная в Ярославле, сейчас «Тензор» – федеральная компания, филиальная сеть которой включает более 80 офисов по продвижению и 10 центров разработки.

На презентации ООО «Сибирская генерирующая компания» студенты узнали об автоматизации и участии разработчиков компании в этом процессе, о ключевых ИТ-направлениях, в числе которых ИТ-инфраструктура, ИТ-архитектура, планирование и сопровождение ИТ-бюджета, прикладные ИТ-системы, связь и телефон, корпоративные информационные системы. Представитель компании рассказал о языках программирования, которые используются в СГК, о разработке и реализации проектов, направленных на цифровизацию производственных процессов, а также посоветовал, как развивать коммуникативные навыки. Кроме того, студенты смогли задать вопросы о практике, узнали, какие именно задачи нужно будет решать.

Итоги Дней в СибГУТИ

28 ноября компания «ИнфоСофт» провела мастер-класс «Резюме – первый шаг к работе мечты». Программист компании, выпускник СибГУТИ 2019 года, рассказал о своих лайфхаках по поиску работы, а также поделился, как когда-то открыл для себя интересный и перспективный мир 1С и нисколько не пожалел об этом. «ИнфоСофт» не первый год сотрудничает с СибГУТИ. Как отметили представители компании, «мы довольны уровнем образования и студентами, которых готовит вуз. Немало выпускников СибГУТИ сейчас работают и развиваются у нас. Нам хотелось рассказать не столько о компании и ее возможностях, сколько сделать что-то полезное для студентов. Дать им знания, которые можно будет применить. Именно поэтому мы выбрали формат мастер-класс и такую тему. Ведь все мы знаем, что резюме – это не просто первый, но и один из важнейших этапов при поиске работы. В рамках мастер-класса были разобраны топ-10 ошибок, которые обычно совершают соискатели при его написании. Далее присутствующим было предложено составить резюме. Четыре студента получили от нашего специалиста подробный разбор и рекомендации. Ребята, вы большие молодцы! Спасибо за вашу активность и смелость. Для студентов, которым интересна наша компания, мы готовы провести День открытых дверей, а также обсудить возможность пройти практику и перспективы дальнейшего трудоустройства».

Сотрудники фирмы «1С-Рарус» рассказали о направлениях деятельности своей компании и предложили студентам СибГУТИ вакансии и стажировки по трём направлениям: программирование, продажа и консультирование. Стажировка включает двадцатичасовую рабочую неделю. Необходимые требования для программистов: знать и понимать, как устроены базы данных (например, как связать между собой таблицы), иметь представление о жизненном цикле программного обеспечения. «Но даже если у вас нет опыта и полного набора необходимых знаний, но есть огромный интерес к обучению, мы назначим вам наставника и всему обучим сами во время стажировки», – рассказали сотрудники фирмы.

Специалист компании Eltex, ведущего российского разработчика и производителя телекоммуникационного оборудования, рассказал о методах взлома и защиты Wi-Fi: какие есть варианты атак и что можно противопоставить каждой из них, а также о том, как защищают Wi-Fi в компании Eltex.

Из презентации ООО «Хэдхантер», компании интернет-рекрутмента, которая в свою очередь является одной из крупнейших ИТ-компаний со своей школой программистов, студенты узнали о ситуации на рынке труда ИТ. Новосибирская область является третьим регионом в стране по количеству ИТ-вакансий (после Москвы и Санкт-Петербурга). В топе-10 специализаций в ИТ-сфере, где число вакансий приросло сильнее всего, первые места занимают: банковское ПО (33%), начальный уровень (32%), игровое ПО (21%). Интересна динамика индекса в сфере ИТ: если в первом полугодии 2015 года в Сибирском федеральном круге было три резюме на одну вакансию, то в первом полугодии 2019-го – 2,2 резюме на одну вакансию. В Санкт-Петербурге индекс изменился с 4,8 (в 2015 году) на 2,6 (в 2019-м), в Москве – с 5 на 2,9 соответственно.

Таким образом, можно говорить о том, что конкуренция работодателей в их борьбе за ИТ-специалистов выросла. Это же подтверждает и ситуация на Неделе карьеры СибГУТИ: больше двадцати самых разных компаний проявили интерес к этому мероприятию и предложили студентам возможность проявить себя в самых разных проектах.

Россия. СФО > СМИ, ИТ. Образование, наука > rossvyaz.ru, 4 декабря 2019 > № 3284504

Студенты МТУСИ - победители конкурса «УМНИК-Цифровая Россия. Москва»

29 ноября 2019 года студенты подведомственного Россвязи Московского технического университета связи и информатики (МТУСИ) стали победителями конкурса «УМНИК-Цифровая Россия, Москва». Согласно решению дирекции Фонда содействия инновациям проекты будут обеспечены финансированием для проведения научно-исследовательских работ по программе «Участник молодёжного научно-инновационного конкурса (УМНИК)» в рамках федерального проекта «Кадры для цифровой экономики» национальной программы «Цифровая экономика Российской Федерации».

В числе победителей конкурса «УМНИК-Цифровая Россия. Москва» 59 проектов студентов московских вузов, 3 из которых были представлены нашим вузом:

- Вероника Брус (факультет «Информационные технологии», гр.151901(70))«Разработка программы для распознавания и анализа кардиограмм человека на основе технологий глубокого машинного обучения», научн. руководитель проф. Воронова Л.И.

- Антон Мирошниченко (факультет «Сети и системы связи», гр. М61801) «Разработка средств защиты от собственных внеполосных излучений на основе компенсационных принципов подавления для использования в системах радионавигации и связи», научн. руководитель проф. С.С. Шаврин.

- Алексей Овчинников (факультет «Радио и телевидение», аспирант кафедры «Телевидение и звуковое вещание» «Разработка универсальной технологии генеративного 3D-цифрового проектирования на базе нейросетей для машиностроительной отрасли и реализация технологии в программном обеспечении Zeus Nero», научн. руководитель проф. Попов О.Б.

Фонд содействия инновациям предоставит победителям конкурса грант в размере 500 тыс. руб. на проведение научно-исследовательских работ по заявленной теме в течение двух лет.

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ. Образование, наука > rossvyaz.ru, 4 декабря 2019 > № 3284503

СПбГУТ и АО «ПО «Севмаш» заключили соглашение о сотрудничестве

3 декабря 2019 года подведомственный Россвязи Санкт-Петербургский государственный университет телекоммуникаций им. профессора М.А. Бонч-Бруевича (СПбГУТ) и АО «Производственное объединение «Севмаш» заключили двустороннее соглашение о сотрудничестве в сфере подготовки инженерных кадров для предприятия.

В рамках партнерских отношений сотрудничество будет вестись по трём направлениям: студенческая практика, трудоустройство и приём на обучение по целевым договорам.

Ректор университета Сергей Бачевский подчеркнул, что сотрудничество вуза и завода имеет большие перспективы. Университет, за 90 лет сформировавший отличную образовательную базу, может дать студентам – будущим корабелам – хорошую основу в сфере цифровизации экономики. Что, безусловно, послужит еще одной ступенью для развития Севмаша.

«Севмаш заинтересован в специалистах в сфере телекоммуникации. Думаю, что сотрудникам завода будут интересны такие формы обучения, как, к примеру, заочная магистратура», – пояснил заместитель генерального директора Севмаша Владимир Сыродубов.

Предприятие планирует направлять выпускников средних образовательных учреждений города для обучения в Санкт-Петербург по целевым договорам, а университет в свою очередь предложит студентам прохождение практики с последующим трудоустройством на крупнейший судостроительный завод России.

Россия. СЗФО > СМИ, ИТ. Образование, наука. Судостроение, машиностроение > rossvyaz.ru, 4 декабря 2019 > № 3284502

Взаимодействие казачьего общества и природоохранных органов обсудили на заседании Совета при Президенте Российской Федерации по делам казачества

27 ноября 2019 г. Министр природных ресурсов и экологии России Дмитрий Кобылкин принял участие в заседании Совета при Президенте Российской Федерации по делам казачества под руководством помощника Президента России Анатолия Серышева. Также ведомство на мероприятии представили директор Департамента государственной политики и регулирования в области охраны окружающей среды и экологической безопасности Игорь Ивачёв и руководитель Федерального агентства лесного хозяйства Александр Панфилов.

О привлечении российского казачества к участию в обеспечении экологической безопасности и природоохранной деятельности в ходе заседания доложил представитель Рослесхоза. В настоящее время создана специальная Комиссия, председателем которой является заместитель Руководителя Росприроднадзора Амирхан Амирханов. Территориальные органы Росприроднадзора заключают соглашения с казачьими организациями. На сегодняшний день в 65 субъектах Российской Федерации заключено 82 соглашения: 20 в ПФО, 12 в ЦФО, 11 в СФО, 10 в СЗФО, 11 ДФО, по 6 – СКФО, ЮФО, УФО.

Основным направлением взаимодействия является привлечение представителей казачьих организаций к рейдовым мероприятиям Росприроднадзора по выявлению нарушений природоохранного законодательства, а также к участию в экопросветительских мероприятиях, направленных на повышение экологической культуры населения.

Напомним, с 2018 г. представители казачьих организаций получили возможность приобретения статуса общественных экологических инспекторов.

Кроме того, на заседании обсудили проблемные вопросы взаимодействия, такие как отсутствие у большинства представителей казачьих организаций необходимой профессиональной подготовки в сфере охраны окружающей среды, а также недостаточную нормативно-правовую урегулированность вопросов совместного участия в мероприятиях по осуществлению федерального государственного экологического надзора. Данные темы будут рассмотрены на очередном заседании Комиссии.

Россия > Экология. Внешэкономсвязи, политика > mnr.gov.ru, 4 декабря 2019 > № 3262113

Планы экопросвещения обсудили на заседании Попечительского Совета Российской академии образования

3 декабря Министр природных ресурсов и экологии России Дмитрий Кобылкин принял участие в заседании Попечительского совета Российской академии образования под председательством Заместителя Руководителя Администрации Президента России Магомедсалама Магомедова.

Члены Совета рассмотрели ряд вопросов, в числе которых были результаты достижения в 2019г. целевых показателей эффективности реализации программы развития РАО на 2017-2020гг, международная деятельность, вопрос премирования молодых ученых и др..

В приветствии собравшимся Глава Минприроды подчеркнул, что Попечительский совет, в состав которого традиционно входят прогрессивные умы Российской Федерации, а также лидеры мнений, долгие годы служит прочным фундаментом для развития Академии и опорой российской научной интеллигенции.

«Академия неизменно идет в ногу со временем и продолжает модернизировать стандарты обучения. Глобальным трендом, затронувшим все сферы жизнедеятельности, сегодня признана экология. Курс на экологическое просвещение и образование – один из приоритетных векторов современного развития системы, поскольку формировать культуру бережного отношения к окружающей среде необходимо с детства», - отметил Д.Кобылкин.

Напомним, при Минприроды России сформирована рабочая группа по вопросам экологического просвещения в Российской Федерации, накануне состоялось первое установочное заседание. В рамках межведомственного взаимодействия предстоит провести анализ состояния и перспектив развития экологического образования и экологического просвещения в России, подготовить предложения по формированию механизмов его развития, проработать вопросы о возможном включении экологического образования и экологического просвещения в государственные программы Российской Федерации.

Также в ходе заседания Министр отметил, что основой системы экологического просвещения в настоящее время, по признанию экспертного сообщества, является система российских особо охраняемых природных территорий федерального значения, ежегодно набирает активность эковолонтерство.

В 2019 году Минприроды России был разработан проект Методических рекомендаций по ведению добровольческой деятельности на особо охраняемых территориях. Необходимо отметить и положительную роль эффективного взаимодействия национальных парков и заповедников с различными общественными организациями экологического профиля в вопросах экологическом просвещении граждан.

В целях обеспечения поддержки и координации данного направления работы Минприроды России в 2020 году планируется разработка методических рекомендаций по организации эколого-просветительской деятельности на особо охраняемых территориях. Создание данного документа включено в План мероприятий по реализации федерального проекта «Сохранение биологического разнообразия и развитие экологического туризма» национального проекта «Экология».

Россия > Экология. Образование, наука > mnr.gov.ru, 4 декабря 2019 > № 3262112

Изменения в Водный кодекс, расширяющие возможность использования донного грунта, приняты Госдумой РФ

Сегодня, 4 декабря Госдума РФ в третьем чтении приняла проект Федерального закона № 457801-7 «О внесении изменений в статью 521 Водного кодекса Российской Федерации», подготовленный с учетом разработанных Минприроды России поправок Правительства РФ. Предлагаемые изменения упрощают использование добытых донных грунтов и обеспечивают нераспространение на них требований законодательства об отходах производства и потребления. Согласно поправкам, решения об использовании донного грунта будут принимать органы местного самоуправления.

Донный грунт изымается при проведении дноуглубительных работ, проводимых в рамках осуществления мероприятий по предотвращению негативного воздействия вод и охране водных объектов. Такие мероприятия проводятся в целях защиты населения от наводнений и улучшения экологического состояния водных объектов, в связи с чем, для оперативного решения вопроса вовлечения донного грунта в хозяйственный оборот, предлагается принятие соответствующего решения органами местного самоуправления.

Также изменения имеют существенное значение для реализуемых в рамках федеральных проектов по оздоровлению Волги и сохранению уникальных водных объектов мероприятий по дноуглублению, расчистке русел рек и экологической реабилитации водных объектов нацпроекта «Экология».

«Раньше изымаемые при расчистке русел рек донные отложения, являющиеся ценными для экономики некоторых муниципалитетов, использовались незаконно либо размещались на полигонах ТКО, участках временного размещения отходов, что влекло излишние затраты на перевозку грунта, а также приводило к сокращению срока эксплуатации полигонов. Теперь же, при наличии необходимого заключения, можно будет проводить работы с экономией для бюджета и минимизацией отходов», - прокомментировал событие директор департамента госполитики и регулирования в области водных ресурсов Минприроды России Сергей Коскин.

С просьбой о внесении данных изменений в Водный кодекс неоднократно обращались представители субъектов РФ.

«Вопрос использования грунта, извлеченного при проведении дноуглубительных и гидротехнических работ, зачастую имеющего характеристики нерудных полезных ископаемых, до настоящего времени не был решен. Принятие указанных поправок позволит использовать донный грунт для обеспечения муниципальных и государственных нужд, что значительно сократит стоимость и сроки реализации мероприятий», - отметил начальник департамента природных ресурсов и охраны окружающей среды Правительства Вологодской области Дмитрий Банников.

Кроме того, поправками устанавливается упрощенная процедура захоронения донного грунта, извлекаемого и используемого для строительства искусственных островов во внутренних морских водах.

Россия > Экология > mnr.gov.ru, 4 декабря 2019 > № 3262107

В вашем городе «Чистый воздух»: в Минприроды прошла презентация передвижных эколабораторий

Сегодня, 4 декабря, в Минприроды России прошла презентация передвижных экологических постов, которые в рамках федерального проекта «Чистый воздух» нацпроекта «Экология» переданы Росприроднадзором Центру лабораторного анализа и технических измерений по Центральному федеральному округу (ФГБУ «ЦЛАТИ по ЦФО»).

Передвижной экологический пост ПЭП-1-1М предназначен для автоматического отбора проб атмосферного воздуха. Его оборудование позволяет непрерывно в реальном времени получать аналитические данные о массовых концентрациях в воздухе не менее двадцати семи загрязняющих веществ, измерять метеорологические параметры: температуру воздуха, абсолютное значение атмосферного давления, относительной влажности, скорости и направления ветра.

ПЭП-1-1М может также отбирать пробы воздуха на поглотительные приборы, сорбционные трубки и фильтры для последующего определения массовых концентраций других загрязняющих веществ в атмосферном воздухе в условиях стационарной лаборатории.

После развертывания систем передвижного экологического поста первые данные можно получить уже в течение 20 минут. Автоматизация процессов получения, передачи и обработки аналитической информации сводит «человеческий фактор» к минимуму на всех этапах.

Руководитель Росрироднадзора Светлана Радионова отметила, что эти машины помогут проводить замеры выбросов предприятий, и похвалила компании, которые уже инвестировали средства в модернизацию производств. «Мы планируем приобрести порядка 20 таких машин для каждого города – участника федерального проекта «Чистый воздух». Увидев такую машину, вы будете знать, что проект работает», - сообщила С.Радионова.

Справочно:

Федеральный проект «Чистый воздух» входит в число 11 проектов в составе национальный проект «Экология». Цель проекта – к 2024 году добиться снижения на 20% совокупного объема вредных выбросов в атмосферный воздух в 12 промышленных городах: Братске, Красноярске, Липецке, Магнитогорске, Медногорске, Нижнем Тагиле, Новокузнецке, Норильске, Омске, Челябинске, Череповце и Чите.

Россия > Экология > mnr.gov.ru, 4 декабря 2019 > № 3262106

Из последних в первые?

Россия как бунтарь поневоле

Александр Баунов — журналист, публицист, филолог, бывший дипломат. Он является главным редактором Carnegie.ru.

Резюме Путин добивается непроницаемости суверенитета не для того, чтобы воплотить в жизнь какую-то идеологию или модель. Задача – иметь возможность делать то, что покажется полезным внутри страны и на ее периферии, которая рассматривается как шельф российского суверенного пространства, ни перед кем не отчитываясь и не допуская самой возможности внешнего аудита.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №5 за 2017 год.

Владимир Путин стал героем документального фильма Оливера Стоуна, через который надеялся провести прямую линию с американским народом. Вопрос «почему Путин» имеет столько же смысла, сколько вопрос, почему кинорежиссер Звягинцев выбрал семью, не любящую своего ребенка, когда вокруг столько любящих. Искусство одинаково исследует правых и неправых, эллина и иудея, раба и свободного, причем неправых даже чаще. К тому же для Стоуна Путин – любящий, пытающийся любить.

Для Путина интервью Стоуну – один из способов достучаться до простых американцев, общение с которыми блокируют элиты. Версия советских времен о тружениках капиталистических стран, которые хотели бы дружить с первой страной победившего социализма, но буржуазия не пускает, перевоплотилась в своевременное представление о том, что простые люди Запада гораздо менее враждебны России, чем его идеологизированные элиты. Обе версии в целом верны, но обе ошибаются в измерении температуры народных чувств: народ не более дружелюбен, а более равнодушен, зато интеллигенция что тогда, что сейчас заряжена полярно: плюнет – поцелует, с одной стороны – Оливер Стоун, с другой – Морган Фримен.

Глобальный подпольщик

До Путина Оливер Стоун брал фильмы-интервью у Чавеса, Моралеса, Лулы да Сильвы и других левых борцов с Вашингтоном в Латинской Америке – поклонников Маркса и Кастро. Из Старого Света это кажется блажью (хотя контингент поклонников имеется и там, один только лидер британских лейбористов Джереми Корбин чего стоит). Из прагматичной Европы многие из них выглядят безответственными антиамериканскими популистами с диктаторскими замашками, но если взять шире, окажутся в том же ряду, что Гавел и Валенса, – борцы за демократию и национальный суверенитет против диктатур, навязанных могущественным соседом.

Российская борьба за натуральность/естественность (мы боремся против того, чтобы элиты корежили психику и ломали через колено ценности простых людей) отдаленно напоминает революционную повестку крайне левых экологов и феминисток: женщина должна быть такой, какой она есть от природы, а не раскрашенной и дезодорированной по требованию маскулинных элит куклой, питаться надо только тем, что растет само. В среде русских православных консерваторов со своей стороны стремятся к тем же идеалам: здесь как среди производителей, так и среди потребителей распространен культ натуральных продуктов, а жены избегают косметических салонов (большой контраст с женщинами из исламских королевств). Правило подковы работает и тут: не зря к России влечет западных крайне левых и крайне правых одновременно, ведь в самой России идеалы тех и других тоже подходят близко друг к другу. Если изучить российских противников кощунственного для православных радикалов фильма «Матильда» (чья кощунственность, разумеется, в чистом виде следствие вчитывания смыслов, а не провокации художника, задумавшего доброе юбилейное кино в стиле патриотического романтизма), в них почти поровну религиозных, патриотических и социальных требований в духе крайне левых вроде регулируемых цен на продукты и государственной (общенародной) собственности на крупные компании и недра. Православные консерваторы то и дело повторяют, что в СССР было лучше («Даже верующие вспоминают Советский Союз с благоговением» – сообщает в интервью глава одной из новоявленных радикальных организаций «Христианское государство»), а их общественный идеал весьма точно описывается как СССР с православной религией на месте марксистской идеологии – крайне правый по ценностям и крайне левый в экономической политике. Консервативные фундаменталисты разогреты до такого состояния, что внутри России представляют собой вызов даже для совершившей консервативный поворот российской власти, но вне России она выглядит почти как они и выходит к миру с похожим проектом социального охранительства и точно так же борется с мировой «Матильдой».

Помещая Владимира Путина в ряд диссидентов-победителей, Стоун дарит ему разновидность признания, которую тот давно ищет: вы называете меня диктатором, а я инакомыслящий, бунтарь-освободитель, просто глядеть надо шире, глаза не отводить. Настоящая мировая диктатура – это американская демократия, либеральная внутри, но авторитарная снаружи, силой размывающая ценности; настоящая пропаганда не RT и не иранское агентство FARS (кто читает агентство FARS), а вся совокупность англоязычных СМИ; не скромные русские деньги, крохи от которых перепадают иностранным друзьям России, а всемогущие и бесконечные американские. В этих суровых условиях не так удивительно, что мятежник маскируется, хитрит, требует дисциплины в рядах, наказания предателей и соблюдения демократического централизма. По той же причине он считает себя вправе прибегать к тайным операциям, взломам, ликвидациям и разбрасыванию пропагандистских листовок: тактика дерзких революционеров против всемогущих властей – одна и та же во все времена; неважно, революционеры – люди или целая страна с собственными всемогущими властями.

У такого взгляда на вещи есть разумная основа: звание возмутителя спокойствия и нарушителя мирового порядка раздается вовсе не самым несвободным странам с максимально далекой от Америки политической системой и не тем, которые не способны поддержать у себя порядок и минимально пристойный уровень жизни населения. По первому многим противникам Запада проигрывают дружественные ему же восточные монархии и дальневосточные (а раньше и латиноамериканские) диктатуры, по второму – большинство стран Африки или даже Индия. Оно раздается тем, кто принимает важные политические решения не посоветовавшись, тем, кто занимается экспортом иных идеологий, и особенно тем, кто сам требует, чтобы к нему ходили за советом, опасно умножая число мировых центров принятия решений.

Сам себе враг

Отторгнутый иммунитетом западной системы безопасности, не получив на Западе положительного ответа на главный русский вопрос «Ты меня уважаешь?» в виде равнодолевого участия в мировых делах, безвизового режима, снятия негласных ограничений на российские инвестиции в западную экономику, отмены ПРО и отказа расширять НАТО, Владимир Путин постепенно втянулся в бунт против мирового истеблишмента и сместился в сторону западных антиэлитистов, в которых увидел своих естественных союзников по борьбе за справедливость. Когда же мировые антиэлитарные силы начали расти и претендовать на власть, дело выглядело так, будто они поднимаются и претендуют в союзе с Путиным и чуть ли не благодаря ему.

Однако, вложившись в мировой антиэлитизм, президент Путин и сам оказался его жертвой. Это вне страны он революционер, а внутри России – та самая элита, против которой в мире бунтуют его союзники. Даже без внутриэлитного выдвижения в его анамнезе само семнадцатилетнее пребывание у власти делает политика главой истеблишмента независимо от более или менее интенсивного хождения в народ. Чуть ли не возглавляя, с точки зрения западных интеллектуалов, борьбу с мировым истеблишментом, у себя дома он все больше испытывает такое же давление, как западные элиты. Мятежный ищет бури снаружи, а получает внутри. И вот уже Навальный выходит с молодежным антиэлитарным мятежом, и те же самые молодые оккупанты Уолл-стрит, которых ставит в пример сверстникам RT, буквально под теми же лозунгами оккупируют Тверскую. А радикальные православные, которых Кремль терпеливо выращивал, чтобы после популистского маневра 2011–2013 гг. (когда он расплевался с предательским столичным средним классом и стал искать опору в людях попроще) иметь противовес либералам и самому оставаться в центре, теперь почти не скрываясь атакуют назначенных Путиным системных либералов. Самого же президента испытывают на оппортунизм и верность провозглашенной им идеологии.

Главный оппонент Путина в последние месяцы – образцовый антиэлитист Алексей Навальный, ускользающий, как и сам Путин, от классических парных определений «правый – левый», «интернационалист – имперец», «либерал – консерватор». Зато его «коррупция» и «коррупционеры» (несомненно, у нас многочисленные и реальные) – такой же синоним элиты и символ «несправедливой системы», как для захватчиков Уолл-стрит все себе присвоивший пресловутый один процент богачей.

Дырка от будущего

Факт международного диссидентства России реален. Америка предлагает миру монастырскую, киновитскую антиутопию: откажитесь от внешнеполитической субъектности, совлекитесь воли, слушайтесь настоятеля и будьте счастливы. Проблема с содержанием российского бунта. В его сердцевине будто бы дует сквозняк и мерцает пустота, как за фасадом дворца на сцене классического театра нет ни комнат, ни лестниц, ни, в общем-то, жителей.

Бунт против того, чтобы не быть предметом чужого благодеяния, за право выбора – старинный и благородный сюжет. Но, как часто бывает с революциями, в нем есть «против», но нет ясности с «за» – тем самым «образом будущего», к которому теперь пытаются приставить целые специальные отделы российского правительства.

Если попробовать передать в двух словах, в чем состоит проект Путина, в том числе коллективного мирового Путина, – это остановка времени, не мгновения, а лучше всего его движения сразу. Задержать и предотвратить наступление мира детей от трех родителей, семей из двух и более человек любого пола, гугл-линз, проецирующих изображение прямо на сетчатку, стейков, выращенных из стволовых клеток, женщин-епископов и раввинесс («стала жрица!»), связи мозга со спутниковым интернетом по вай-фай, обобществленного прозрачного государственного суверенитета, взаимного ланкастерского обучения и прочих более или менее вымышленных сюрпризов будущего.

Революция как консервация

В этом смысле у Путина получается действительно революционный проект. Противоречия тут нет. Будущее чревато новым неравенством. Одни успевают сориентироваться, другие нет. Когда экономика, технологии, политика, культура начинают обгонять социальные структуры, приходят революционеры и в ответ на общественные страхи обещают оседлать норовистое будущее в пользу народа, всех возвратить в комфортное состояние справедливости и равенства. Надо вернуть старое или ворваться и захватить, присвоить, переработать новое, чтобы не оно нас, а мы его.

Практически любая революция сочетает прогрессивные эксперименты с консервативными результатами. Большевистская восстановила общинное землевладение и абсолютизм. Маоистская в Китае и Камбодже погнала город в деревню. Мексиканская 1810 г. началась с недовольства запретом иезуитов и их школ. Венгерская 1848 г. развернулась против попытки не в меру просвещенных Габсбургов навязать равноправие венгерского дворянства с какими-то там сословиями, даешь традиционную венгерскую свободу только для благородных. Польская «Солидарность», как русский Новочеркасск, вышла из бунта 1979 г. против либерализации цен. Левые бирманские офицеры решили, что народ будет счастлив в деревне, и на десятилетия задержали индустриализацию. Иранская исламская была революцией базара против супермаркета. В советской перестройке было много тоски по Серебряному веку, России, которую мы потеряли, и проезду государя императора через Кострому. «Арабская весна» опиралась на религиозные переживания, восточноевропейское движение на Запад – на националистические чувства, и то и другое – не передний край современности. Из последних революций – «Брекзит», избрание Трампа, стремительное возвышение Макрона в обход партий, борьба против «Матильды» и всероссийский молодежный призыв Навального тоже.

В России страдают от оторванности правящей бюрократии, которая перестала надежно передавать сигналы наверх и вниз и живет для себя. А для многих американцев отрыв верхушки от народа – это увлеченность собственного истеблишмента малопонятной глобальной миссией. Почитать американских интеллектуалов в газетах – нет у них более важного дела, чем поддержание глобального порядка последней четверти века, а у американского избирателя с менее широким горизонтом таких дел невпроворот.

Мы переживаем время, когда авангард человечества ушел слишком далеко и заподозрен в предательстве. Возникло напряжение между лидерами развития и остальными, и появились политики, предлагающие способы это напряжение разрешить в пользу большинства: остановим тех, кто забежал вперед, заставим отчитываться, вернем мебель, как стояла, и мир станет понятнее. Этнически мотивированное присоединение территорий, которое было последней каплей в отношении Запада к России, – и оно ведь тоже возврат к основательной европейской старине, а запрет на него – сомнительное новшество. В самом деле, почему присоединение Крыма к России двести лет назад – слава, а сейчас позор? Ведь присоединение Рима к Италии, Эльзаса к Франции, Крита к Греции – по-прежнему славные страницы национальных историй. Если сейчас Россию бранят за то, что раньше было достойной похвалы нормой (даже бранясь, все понимали, что и сами бы так поступили), надо вернуть старую норму, разрешающую увеличение национальных территорий. Тем более что когда эта норма действовала, Россия была в числе мировых лидеров – не благодаря ли этому?

Содержание российского бунта не уникально: раз нас не берут в лидеры современности – отпишемся от нее и станем задирать. В похожих настроениях давно пребывает Иран и арабский мир, теперь к ним присоединяются на свой лад Турция и Индия, Польша с Венгрией, Америка с Британией. Пусть у нас будет старая добрая Англия, кирпичные цеха и дымящие трубы, и Темзы желтая вода – символ экономической мощи, Европа XIX века, где суверенные великие державы договариваются друг с другом. Вернем старую Европу, без мусульман, без арабов, без поляков – кому как нравится. Россию с матерью городов русских Киевом. А внутри – вернем элиты под контроль народа.

Сопротивление и экспансия

Реакция на глобальный бунт России кажется преувеличенной. Объявлено, что Россия одновременно ведет подрывную деятельность от Филиппин до Америки, и ничего плохого в мире не происходит без нее. Со стороны это выглядит комично, у России нет таких ресурсов. Но что, если бы были? Если бы у нее была самая сильная в мире армия, самая большая экономика, самые передовые технологии, полмира говорило бы на ее языке и расплачивалось бы ее валютой – держалась бы она скромнее, чем США? Требовала бы равенства и многополярного мира? Признавала бы чужую субъектность? Какие выводы об этом можно сделать из ее нынешнего поведения хотя бы в собственных окрестностях? И что бы она предложила миру, став сверхсильной?

В основе этих страхов лежит верная интуиция. В чем опасность локальных проектов по возвращению прошлого? Они довольно быстро перерастают в глобальные проекты. Правительство, которое строит социализм на отдельно взятой территории, понимает, что вообще-то в его интересах мировая революция. Если мировая невозможна, пусть она случится хотя бы в каком-то критически значимом числе стран. Если она не получается, надо ей помочь. Потому что, если это правительство не право, мир обгонит его и раздавит, как это и произошло. Так рождается экспансионизм диссидентских проектов, создание осей и интернационалов, поиск союзников и слабых звеньев в лагере мирового большинства. (Несколько расширив временные рамки, можно считать, что и распространение демократии когда-то начиналось как самозащита глобальных диссидентов из числа первых демократий перед лицом мирового недемократического большинства.)

Консервативный националист, сторонник расовой теории, носитель идей религиозного или классового превосходства заинтересованы в том, чтобы принципы, на которых они строят свое государство, распространились бы и на другие страны, на как можно большее их число. Тот, кто хочет вернуть старую добрую Германию с ремесленниками вместо бездушного фабричного конвейера, полновесную золотую монету вместо мечущихся котировок, Францию с границами на местности, Россию с великими государственными стройками вместо сомнительных частников, интуитивно понимает, что, вернув, он начнет отставать. Значит, чтобы не отставать, лучше завоевать весь остальной мир. Отсюда неизбежная тяга всякого революционера к экспансии.

Любой мировой диссидент, глобальный революционер, особенно на ранних стадиях, всегда еще и экспансионист. Ведь если он законсервируется или провалит эксперимент на отдельной территории, другие обгонят, а проигрыш будет трудно скрыть. Даже сравнительно мирный нынешний российский бунт привел к попытке создать консервативный интернационал.

Противников нашего диссидентства смущает не только сам его факт, но и неизбежность экспансии (революционеру нужна революционная партия). Отсюда удивительные разговоры о том, что Россия – главный враг либерального мирового порядка, угроза, страшнее (запрещенного) ИГИЛ. При том что сам ИГИЛ – крайняя форма того же бунта, с той же тягой к интернационализации, так что где тут быть страшней.

Роль России как диссидента-экспансиониста, который, как всякий революционер, готов к большим, чем его оппоненты из мирового истеблишмента, рискам и неудобствам и этим силен, схвачена ее критиками верно. Лукавство этих интерпретаций на нынешнем этапе в том, что Путин, может, и был когда-то не столько главной угрозой либеральному мировому порядку, сколько олицетворением мятежа. Однако сейчас эту роль перехватил президент Трамп.

Система не была готова к такому сбою в программе, когда страну, возглавляющую мировой порядок, в свою очередь возглавляет противник этого порядка. Отсюда желание подменить Трампа Путиным, чья практическая опасность всегда была ограничена скромными возможностями его страны, а теперь и его символическая роль подорвана чрезмерно долгим пребыванием на посту и возникшим на горизонте переходным периодом.

Второй гегемон

Трамп с трибуны ООН может говорить о том, что нужно отвергнуть угрозы суверенитету и другие вещи, которые в принципе рады слышать в Москве. Однако, находясь в частичной блокаде со стороны собственного политического класса, и он выступает не как полномочный лидер западного мира, а от себя. Но и тут, защищая идею суверенитета, развивая мысль о том, как полезно для мира сотрудничество правительств, которые ставят интересы своих стран на первое место (сотрудничество политических национализмов – почти российская программа), дает понять, что украинский суверенитет для него никак не менее важен, чем российский.

Вопрос о членстве России в элитном клубе упирается в разницу представлений о том, как этот клуб устроен. Россия понимает его, если проводить экономические аналогии, как мировой совет директоров, договаривающихся за спиной остальных, а то и, презрев условности, у всех на виду о разграничении рынков, слияниях и поглощениях. Себя она видит как минимум держателем блокирующей акции (что, кстати, соответствует ее положению в ООН). Она участник концерта держав, каждая из которых обладает полным внутренним и внешнеполитическим суверенитетом, непроницаемым для остальных. Внутри каждая действует, реализуя неограниченную полноту власти по принципу «мои дела никого не волнуют». В международных делах каждый участник концерта независим и свободно создает и разрушает группы с любыми другими участниками, причем основой для союзов являются не абстрактные ценности, а конкретные интересы.

Это больше походит не на оркестр, где инструментов много и они подчинены воле дирижера, а на камерный ансамбль, лучше квинтет или квартет, который к тому же не играет по нотам, а импровизирует, соблюдая лишь самые общие правила гармонии и контрапункта. Проповедующая академическую старину Россия в действительности мечтает о чем-то вроде джазового ансамбля.

Стремясь в мировой элитарный клуб равноправных суверенов, Россия не может не замечать, однако, важного обстоятельства, что такого клуба попросту нет. По той простой причине, что условием членства в нем является как раз взаимная прозрачность суверенитетов, их проницаемость друг для друга и сверка суверенных действий с ценностями, понимаемыми как границы дозволенного в словах и действиях – прежде всего внутри стран-членов (снаружи из-за отсутствия глобальных демократических институтов они могут быть гораздо менее сдержанны, но тоже не абсолютно свободны – объяснения авторитарных внешнеполитических действий обязаны быть либеральными). Даже в случае самых крупных мировых держав вроде Китая сила и слава без согласия на проницаемость суверенитета (в виде согласия на внешний аудит внутренних дел) не конвертируется в членство в классической, старой мировой элите. Сильнейшие в этом случае признаются сильнейшими, но остаются чужими, внешними.

Если до победы Трампа можно было говорить, что речь идет прежде всего о прозрачности национальных суверенитетов других членов мировой элиты перед аудитом США, которые сами остаются закрытыми от остальных, выменивая свое исключительное положение на предоставление военной защиты (мировой солдат имеет право на военную тайну), то теперь оказывается, что эта открытость более взаимна, чем предполагалось прежде. Американский интеллектуальный и политический класс готов отказать собственному несистемному, ошибочному президенту в праве называться лидером свободного мира, работая на его поражение вместе с другими участниками клуба крупнейших рыночных демократий и добровольно уступая символическое первенство в нем ЕС и Германии Ангелы Меркель.

Россия, прорываясь в клуб мировых демократий со своим представлением о полной непрозрачности собственного суверенитета, претендует, таким образом, на то, чтобы быть там равнее других, самой равной, единственной равной. До Трампа это выглядело как претензия на двуполярность, чтобы быть вторым равным. Но после того как американский политический класс отказал собственному руководству в праве быть лидером либерального мирового порядка, это выглядит как претензия на исключительность, которая уж точно никем не будет поддержана. Тем более что, заявляя о полной непрозрачности, непроницаемости для других собственного суверенитета, Россия продолжает требовать от соседей его прозрачности для себя.

В Москве не могут не видеть этого противоречия и пытаются выйти из него двумя способами.

Первый – объявить реальной мировой элитой сильные страны с непроницаемым суверенитетом и создать из них новый планетарный совет директоров, измеряя долю нового клуба в процентах проживающего в этих странах населения и территориях: в странах БРИКС, ШОС и т.п. живет столько процентов населения планеты, они покрывают такой-то процент территории, их совокупные экономики производят такую-то часть мирового продукта. Попытка упирается в то, что страны в этих новых клубах суверенны в близком российскому пониманию смысле слова (хотя и тут Бразилия, например, не похоже, чтобы планировала противопоставлять США свою абсолютную непроницаемость), но явно не обладают большинством голосующих акций для управления миром, а западные акционеры в новые клубы и не приглашены, и не стремятся.

Второй путь – напомнить членам западного клуба о былом величии и утраченном суверенитете (Европа, которую мы потеряли), вернуть старые смыслы, позвать их вперед в прошлое и затеряться на этом фоне.

Если Россию не принимают на равных за ее устаревшее понимание суверенитета, надо сделать устаревшими всех – распространить отечественную концепцию на остальных, и проблема исчезнет.

Надеждам способствует то, что процесс полного обобществления национальных суверенитетов – как в левых утопиях XX века обобществления женщин и детей – остановился и начал поворачиваться вспять. «Брекзит», Трамп, разнообразные новые правые в Западной Европе, национал-консервативные правительства в Восточной – всё свидетельствует о том, что миллионы, если еще и согласны обниматься, то поверх национальных барьеров, но не при полном их упразднении. Левый и особенно правый антиглобализм и возвращение западных национализмов в Москве прочитали как полный разворот, неостановимую тоску народов по полноте национальных суверенитетов и начали строить на ней внутри национальную идею, снаружи – внешнеполитическую доктрину.

Антиэлитизм Путина – не левый и не правый, он державный. Его единственная цель – не содержание, а форма действий, не результат, а процедура. Путин добивается непроницаемости суверенитета не для того, чтобы воплотить в жизнь набор радикальных левых антирыночных мер, как большевики или чависты, и не для того, чтобы строить ультраконсервативный православный Иран. Задача – иметь возможность делать то, что захочется, то, что покажется полезным внутри страны и на ее периферии, которая рассматривается как шельф российского суверенного пространства, ни перед кем не отчитываясь и не допуская самой возможности внешнего аудита. Больше того, исключив саму идею отчета. Внутри этого суверенного пространства он будет выступать с правыми или левыми заявлениями, проводить рыночные и дирижистские мероприятия, национализировать и приватизировать, двигать на важные посты консервативных идеологов или либеральных прагматиков, репрессировать западников или националистов, реализуя неограниченный и безраздельный суверенитет. Тот, кто может так же – тот равный. Кто нет – поступился принципами и достоин сожаления и упрека, а то и издевки, с какой когда-то Иван Грозный писал Елизавете Английской: что за королева, которой надо спрашивать подданных.

Равенство в этой картине понимается не как всеобщее свойство (все государства равны), а как привилегия, доступная немногим, которую надо заслужить или вырвать. То, что в полном соответствии с этим российским пониманием, но вопреки воле России его вырывает для себя Северная Корея, почему-то мало смущает.

В постулируемом Россией идеальном будущем современная ситуация, когда, по словам Путина, в мире всего несколько государств, обладающих полнотой суверенитета, не изменится. Просто Россия будет признана всеми одной из немногих равных, то есть в действительности одним из гегемонов. В западном клубе есть только одна страна равнее других с полным суверенитетом в понимании Владимира Путина – это США, все остальные полностью суверенные – за его пределами. Настаивая на отношениях с западными странами на условиях равенства, понятого как привилегия, и всей полноты суверенитета, Россия по сути хочет быть среди них еще одним гегемоном, второй Америкой. Добиться этого практически невозможно.

Даже тут подводит историческая память. В эпоху ансамблей равноправных держав, о которой ностальгирует Россия, она сама не раз становилась предметом критики со стороны чужих правительств и газет по польскому и еврейскому вопросу, за языковую политику, крепостное право, отсутствие свобод и современных гражданских институтов. Точно так же как другие члены ансамбля за свои грехи – рабство, колониальную политику, расовую сегрегацию, подавление восстаний в колониях, женский вопрос и т.д. Старый мир знал и гуманитарные интервенции, в которых участвовала Россия (защита христиан в Османской империи), и смену режимов (наполеоновская и постнаполеоновская Европа).

Вестфальская система, когда каждый государь полномочно определял веру на своей территории, никогда не работала в остальных вопросах и тем более не будет работать сейчас.

У парадного подъезда

«Путину нет равного по опыту среди мировых лидеров», – говорит Оливер Стоун в интервью о своем фильме. На вопрос, как Путин смотрит на Трампа, Макрона, Бориса Джонсона, я часто отвечаю: как мастер на начинающих, с высоты своего опыта. Однако долгое пребывание у власти начинает работать против образа президента-мятежника: наш бунтовщик пересидел у власти любого из королей. Вечный революционер, как и вечный студент, всегда немного смешон.

В действительности и революционность Путина, и диссидентство России – недоразумение. Дональд Трамп по факту рождения и гражданства – член закрытого престижного клуба, как и Тереза Мэй или Эммануэль Макрон. Желание растрясти сонное клубное царство, поднять пыльные шторы, вымыть окна, выгнать менеджеров для него естественно. Россия, напротив, хочет членства в клубе вот с этими самыми пыльными занавесками, лысыми лакеями в ливреях и неторопливым старым управляющим. Это борьба не за новый порядок вещей, а за присоединение к старому. И если старого порядка все меньше, надо его вернуть, чтобы усилия по присоединению к нему были не напрасны.

Нынешнее диссидентство России – скорее форма, чем содержание, производная от ее сравнительной слабости. Точно так же и программа консервативного бунта, заявленного ее руководством, –

не столько глубокое убеждение, сколько конструкция от противного. Если бы глобальный Евтушенко был против колхозов, Путин мог быть «за» – как сейчас, после выхода США из Транстихоокеанского партнерства и Парижского соглашения по климату, протекционистский Китай вдруг оказывается хранителем принципов глобальной экономики и Си Цзиньпин едет вместо американского президента главным гостем в Давос.

Революционность Путина и России – это оболочка, арифметическое действие отрицания отрицания. Она направлена не на то, чтобы отвергнуть истеблишмент, а на то, чтобы стать им. Но стать она пытается тем, чего нет, и поэтому ее попытки выглядят изнутри как борьба за справедливость, а извне – как бессмысленный русский бунт. Единственная надежда России в том, что Запад, становясь слабее, сам начнет закрываться от крепнущих внешних ветров, и, как в виде Трампа и «Брекзита» уже начал отступать от либерального экономического порядка, сам будет настаивать на непроницаемости и безграничности национальных суверенитетов, и бывшие последними станут первыми. Но пока просили не занимать.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3260001 Александр Баунов

Общесистемные интересы вместо национальных

Классические понятия и российская специфика

Н.А. Косолапов – кандидат исторических наук, заведующий отделом международно-политических проблем ИМЭМО им. Е.М. Примакова РАН.

Резюме Созданием механизма формирования своих общесистемных интересов Россия сделала бы первый, принципиальный шаг по пути отказа от некритического копирования западных форм, будь то во внешней или внутренней сферах.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №2 за 2016 год.

Категория национального интереса интуитивно самоочевидна и понятна, но попытки осмыслить ее в приложении к целям и задачам внешней политики чаще всего рождают больше вопросов, чем предлагают ответов. Вот пример, который еще долгие десятилетия будет сидеть занозой в отношениях России с Западом.

Возвращение Крыма в состав Российской Федерации и развязанная странами НАТО «война санкций» против России столкнули в отечественной публицистике две оценки. Большинство одобряет воссоединение, считая его справедливым и оправданным. Меньшинство полагает, что Крым не стоит тех прямых и косвенных потерь, материальных и имиджевых, какие понесла Россия. Понятно, что когда одни мыслят критериями истории и геополитики, а другие – экономики и престижа, прийти к согласию относительно конкретного национального интереса невозможно. Поддается ли категория «национальный интерес» объективной оценке и рациональному прогнозированию и формированию?

Истоки понятия

«Национальные интересы» – дословный, бесхитростный перевод national interest (англ.), лишь сообразно логике русского языка поставленный во множественном числе: в самом деле, не один же интерес у «нации». Но в оригинале national interest – категория, обусловленная культурно, исторически и политико-идеологически. В культурном отношении она восходит к британской политической традиции. В историческом – появляется в эпоху, когда на смену средневековым монархиям стали приходить буржуазные республики. В политико-идеологическом – неотделима от понятий и концепций nation и nation-state – отнюдь не нации-этноса и национального государства, это признак в оригинале понятия даже не вторичный. Посмотрим на эти три момента внимательнее.

Путь Европы к понятию national interest был долог и тернист. В глубине веков многочисленные князьки, как бы они ни назывались в разных языках и местностях, как правило, ощущали себя хозяевами тех территорий и населения, во главе которых им довелось оказаться. Территория и население были для них лишь ресурсом и расходным материалом для удовлетворения своих потребностей и амбиций. Кто оказывался поумнее, думал о сохранении власти, могущества, богатства своего рода. Самые умные понимали или чувствовали, что земли и народы надо не только завоевывать, но и удерживать в длительной перспективе. Однако в целом интересы, амбиции и кругозор князька и определяли тот когнитивный багаж, с каким он выходил во внешнюю среду.

Римская империя, а затем принятие и распространение христианства на протяжении столетий формировали на европейском континенте политико-психологическую среду, в которой не могла не появиться категория, отражающая интересы территории, народа и «вертикали власти» как единого целого. Относительно небольшие географические размеры Европы немало поспособствовали тому, чтобы даже через бесчисленные войны и конфликты Европа постепенно осознавала себя как своеобразное целое. Более того, сами эти войны отражали исторические по масштабам и продолжительности циклы политической интеграции/дезинтеграции континента.

Первым его интегратором была, несомненно, Римская империя. Ее закат, а затем и распад вернул Европу в состояние политической разобщенности – но не абсолютной. Новым интегратором становится христианство. Соединившись с унаследованной от Рима идеей права, христианство в лице его католической ветви надолго духовно подчиняет себе светские власти, ставит их в политическую зависимость от благословения Папы. Европейские правители, при всех их взаимных усобицах и раздорах, на протяжении многих веков (до появления протестантства) исповедовали общую религию и оставались властителями на своих территориях лишь до тех пор, пока не вызывали недовольство и гнев святого престола. Ватикан же долгое время эффективно сталкивал их между собой, что создавало своеобразную систему политического управления на континенте. Все в совокупности и стало многовековым континентальным симбиозом церковных и светских властей, известным как res publica Christiana или «христианский Запад» (Western Christendom). Культурно-историческая и политико-психологическая особенность этой системы заключалась в том, что высшие светские власти не были и не чувствовали себя посланцами Бога на земле: между ними и Богом был могущественный посредник – Папа.

Великие географические открытия показали европейцам уникальность их общего дома, а начало колониальной эпохи и капитализма – его эффективность: Европа пришла на другие континенты, а не наоборот. Между тем в самой Европе светские верховные правители на протяжении веков стояли перед выбором: подчиняться ли безоговорочно воле Центра (тогда – Ватикана), рискуя спровоцировать беспорядки на подвластной территории, вплоть до потери трона; отстаивать перед Центром интересы свои и своей территории, рискуя отношениями с Центром и в конечном счете тоже троном, а возможно, и жизнью; или же настойчиво и целеустремленно искать баланс между интересами и требованиями Центра и своей территории.

Политически эта раздвоенность порождала стремление светских властей освободиться от опеки Ватикана, сохранив за ним духовную функцию. В XIV–XV веках политическая власть и влияние Ватикана слабеют, феодальные княжества становятся все более суверенными. Но политическая раздробленность феодальной, а затем и капиталистической Европы не мешала осознанию того, что в духовном (религиозном) и естественно-правовом (легитимность кланов, родов и владений) отношениях европейские страны были, да и остаются частями единого конфессионально-политического пространства. В этом смысле окончательная утрата Ватиканом политической власти и трансформация res publica Christiana в Вестфальскую систему (1648) стали не развалом средневековой Европы, а началом нового цикла относительных интеграции-дезинтеграции как особого пути политического развития континента.

Именно на этом этапе возникает понятие «государственных соображений» (ragion di Stato у Никколо Макиавелли, raison d'État – фр., Staatsräson – нем.), как имплицитно противостоящих и Ватикану, и отдельным группам интересов в самом государстве. Заметим, что оно более всеобъемлющее, нежели «государственные интересы». Когда французский монарх заявлял: «Государство – это я!», он адекватно и точно выразил суть феодальной государственности: монарх не олицетворял государство, а был им. Новая категория отделяла государство и его специфические интересы как от чьих-либо внешних интересов, так и от внутристрановых эгоизмов (включая даже личные интересы правителя).

Однако пока речь о государстве, притом феодальном, монархическом. Его отличала и определяла четкая логика наследования и легитимности власти. При силовой смене монарха в рамках того же рода или соперничающих родов эта логика в целом сохранялась. Но со становлением капитализма под политическое отрицание, а затем и практическое преобразование попадают институт монархии и феодальное устройство общества в целом. Возникают прецедентные для той эпохи проблемы источников легитимности республиканской власти и носителя постмонархического суверенитета.

Техническая альтернатива – любой сильный человек, диктатор (особенно в случаях казни короля); но по сути это возврат к глубокому историческому прошлому, когда сила решала все, а понятия легитимности и суверенитета еще не возникли. Помимо прочего, велик риск долгой череды последующих диктатур. Иная альтернатива – представительская система в общих интересах новых элит, вышедших из средних слоев и составляющих мизерную часть населения в целом, однако более многочисленных, нежели прежние. Вместе все это давало основания объявить их the people – народом. Тем самым уже легко решались проблемы суверенитета, носителем которого объявлялся народ, и легитимности власти, сформированной через систему представительства.

Такие элиты и стали в Европе зародышем nation – совокупности граждан, понимающих, что политические компромиссы, достигаемые по определенным и устойчивым правилам, лучше вечной гражданской войны или вооруженных разборок с непредсказуемым исходом; граждан, готовых на деле придерживаться таких правил и поддерживать политическое устройство, их обеспечивающее. Термин nation и все от него производные имеют, таким образом, в Европе прежде всего политико-правовое значение. Этнический элемент оказался привнесен в него позже, когда сформировавшиеся нации продолжали по инерции именоваться по названиям соответствующих стран. National interest суть интересы nation, территориально-исторического сообщества граждан, а не людей определенной этнической принадлежности.

Эта система с конца XVIII века претерпела два важных для нашей темы изменения. Во-первых, она получила всестороннюю и исключительно глубокую философскую, политико-идеологическую и научно-теоретическую проработку, осуществленную ведущими мыслителями Европы, а затем и США.

Во-вторых, она оказалась оптимально совместимой с поздневестфальской системой международных отношений. Колониализм, то есть порабощение и эксплуатацию, а то и геноцид народов абсолютного большинства стран мира было трудно оправдывать «национальными интересами» стран-колонизаторов. Здесь политически и нравственно удобнее были идеи «цивилизаторской миссии» и «христианизации отсталых народов», а категория «национального интереса» долгое время оставалась политически невостребованной.

Ее триумфальный выход в мировую политику приходится на самое начало 1950-х гг. и связывается с именем Ганса Моргентау – основоположника теории политического реализма. Согласно его взглядам, обретение и использование power («сила», но также и «влияние») является важнейшим национальным интересом государства и основным мотивом его политического поведения в мире. Таким образом, Моргентау впервые однозначно связал национальный интерес с государством, фактически отождествил его с государственным. При этом как power, так и национальный интерес понимались им, а затем долгое время и в теории политического реализма, в экономическом и военном смысле.

Нетрудно видеть, что такая трактовка национального интереса и теория политического реализма идеально описывали и оправдывали политику Соединенных Штатов периода их утверждения в качестве лидера западного мира. Идейно-политический арсенал традиционного колониализма, рухнувшего под равнонаправленными (но не совместными) усилиями США и СССР, замещался с американской стороны политическим теоретизированием на тему роли силы в мире и интересов государства в этом контексте. Холодная война и появление атомного оружия способствовали тому, что на протяжении 1950-х – 1960-х гг. понятие национального интереса оказалось теснейшим образом связано с соображениями и интересами национальной безопасности и «выживания» государства в ядерном мире.

Когда с начала 1960-х гг. были окончательно сломлены остатки довоенной системы международных отношений и классического колониализма, категории nation-state и national interest стали инструментальны. Задачи заключались в том, чтобы интегрировать в систему международных отношений, преимущественно в прозападную их часть, новые постколониальные государства; обеспечить США выход на позиции политического лидерства на Западе, а затем и в мире; сохранить лицо проигравших – Германии и Японии, потерпевших поражение во Второй мировой войне, и Великобритании и Франции, лишившихся колоний и довоенных позиций лидеров международной системы, – открыв им путь к конструктивному статусу участников новой мировой политики под эгидой Соединенных Штатов.

На этом этапе политика Вашингтона все чаще создавала ситуации, при которых военное вовлечение США никак не могло быть оправдано какой-либо угрозой их национальной безопасности или интересам (пример – война во Вьетнаме). Как следствие, в политике наряду с national interest появляется понятие vital interest – «жизненно важных интересов», а в теории международных отношений нарастает критика политреализма, появляются так называемые ревизионистские теории, и в конечном итоге неореализм расширяет понятие национального интереса за рамки его изначальной трактовки. Сегодня в контексте «жесткой», «мягкой» и «умной» силы под конкретный национальный интерес может быть подведено практически всё, чего потребуют интересы текущей политики.

Таким образом, правомерно констатировать, что категория национального интереса к настоящему времени не имеет научного содержания и, в силу ее размытости и множественности критериев определения конкретного интереса, скорее всего и не получит его в обозримом будущем. Национальный интерес – категория историко-философская, политико-идеологическая и собственно политическая. В первом ее качестве она связана с определенным пониманием истории и уровней развития общества и государства; во втором – с идеологией либерализма и политико-реалистическим подходом к международным отношениям; в третьем – с текущими внешнеполитическими интересами государства (как их понимают находящиеся в данный момент у власти лица, группы, правительства). Такие категории не поддаются объективной операционализации, их трактовка всегда субъективна. При этом в западной политической теории и практике достаточно четко различаются национальные интересы, интересы государства и интересы правящего режима.

Путь России

Постсоветская Россия, повернувшая к капитализму (как его понимали и преподавали в СССР), в начале 1990-х гг. импортировала с Запада, прежде всего из США, практически все понятия и категории, находящиеся в настоящее время в политическом обороте страны (кроме разве что евразийства и тех, что были заимствованы в разные периоды советской и досоветской истории). До этого понятие национального интереса было в России, разумеется, известно, но в приложении к ней самой не использовалось.

Россия до октября 1917 г. не проделала ту когнитивную, политическую и практическую эволюцию, которую прошла за последние две тысячи лет Европа. Путь России был иным. Первое принципиальное отличие заключалось в объеме территории – вначале неосвоенной, с крайне низкой плотностью населения, позднее номинально включенной в состав Московского царства и Российской империи, но освоение и жизнь на которой всегда были ресурсоемки по сравнению с Европой. В обстановке трудных для выживания климатических и иных условий и низкой удельной плотности населения потенциальный политический процесс вынужденно оказывается «неконцентрированным»: локальная полития складывается лишь на уровне малочисленных «элитных» групп своего времени (более многочисленную элиту население и территория еще не могут прокормить), а совокупность условий (включая трудности, риски и издержки коммуникаций в такой природной и социальной среде) в целом способствует формированию политико-управленческих иерархий («вертикалей власти») куда больше, нежели сетей – горизонтальных структур любого рода.

Иначе складывались в России и взаимоотношения светской и духовной власти. Православная церковь сыграла значимую роль в преодолении княжеских междоусобиц и формировании объединенного русского государства. Но она вынуждена была жить и работать в условиях малоконцентрированного политического процесса с обилием вертикальных и дефицитом горизонтальных связей, а потому большую часть своей истории провела в жестком подчинении светской власти. На малонаселенных просторах обширного востока Европы у нее не было возможностей стать ни мейнстримом христианства, ни регулятором разноплеменных международных, а не моноэтнических межкняжеских отношений (после создания Московского царства и победы над Золотой Ордой последние практически утратили былое значение, сведясь к борьбе нескольких семей за московский трон). Соответственно, в России не сложились и не могли сложиться процессы, которыми двигались циклы интеграции-дезинтеграции Европы.

В новейший период формирование основ капитализма в России по ряду причин не завершилось политическим оформлением буржуазно-демократического республиканизма: он просуществовал лишь с февраля по октябрь 1917 года. Как следствие, не сложилась и nation: не только императорская семья и высшая знать, но многочисленный класс служилых людей воспринимал купеческое сословие как потенциальную угрозу самодержавию.

В начале ХХ века император Николай II, отвечая на вопрос анкеты о роде занятий, называет себя «хозяином земли русской». Российский император был по-своему прав – он действительно был на тот момент хозяином земли русской, и этот факт отражал отсутствие в России того времени такого развития общества и его институтов, которое было бы по сути аналогичным европейскому или близким к нему, а не лишь внешне похожим на него. Если самодержец – хозяин, мысли о национальных интересах места нет. Интересы страны определяются ее хозяином – что в общем абсолютно логично.

В советский период категория национального интереса не приживается по иным причинам. На уровне идеологии этому более всего препятствовали две концепции – бесклассового общества и интернационализма. Социалистическое, а в перспективе коммунистическое общество должно было появиться в процессе и результате классовой борьбы, а потому классовые интересы провозглашались как безусловно высшие и абсолютные. А потому идеал – бесклассовое общество – был по природе интернационален, национальное же расценивалось как вредная и опасная преграда на пути к всеохватному интернационализму.

Практика, как и следовало ожидать, оказалась сложнее умозрительных схем. Номинально строительство социализма и коммунизма возглавляла партия. По логике интересы партии должны были быть наивысшими. Так чаще всего и было – чаще всего, но не всегда. Надежды на мировую революцию пошатнулись уже к 1920 г., дали фатальную трещину по итогам Великой депрессии и рухнули по ходу Второй мировой войны. Руководство партии, изначально смотревшее на государство исключительно как на орудие своей политики, еще в 1920-е гг. осознало, что сохранит себя и власть, лишь сохранив государство. Иосиф Сталин был до мозга костей государственником, резко сместившим баланс реальной власти от партии к государству. Номинально партия, ее идеология и риторика сохранялись и даже осуществляли «руководящую и направляющую роль» в строительстве нового общества, практический же ход дел в стране вплоть до начала перестройки (1986 г.) определяло государство. Одна из ключевых его опор называлась Комитетом государственной безопасности – не партийной, общественной или национальной.

Однако своеобразный порядок выработки и принятия общесистемных, скажем так, интересов объективно существовал. Он включал определение общих направлений и целей развития; долгосрочных программ в сферах экономики, обороны, научных исследований, в социальной области; пятилетние планы в экономике; утверждение всего перечисленного на съездах партии, в органах государства и совместных постановлениях ЦК КПСС, Совета министров и, в ряде случаев, президиума Верховного Совета. В этой работе на разных этапах участвовали аппараты ЦК партии и Совмина, ведомственные и академические институты, межведомственные комиссии, Госплан. По некоторым вопросам проводились неформальные общенародные обсуждения, результаты которых рассматривались соответствующими органами перед принятием решений.

Никоим образом не идеализируя эту систему, нельзя не отметить ее сильные стороны. Она была ориентирована на выработку перспектив (от 5 до 20 лет) и сочетание оценки перспектив с конкретными программами, годовыми и пятилетними планами. Она открывала возможности маневрировать всеми видами ресурсов не только в реальном времени, но и в масштабах десятилетий. Она была нацелена на соединение усилий партии, государства и наиболее активной части населения. И на «выходе» всей этой деятельности складывался некий компромисс не только между желаемым и возможным, но и между интересами партийно-государственной номенклатуры, ее высшего эшелона, государства и активной «системной» части общества.

Одним из следствий описанных особенностей российского развития стало смешение интересов страны, государства и правящего режима. При монархии в таком смешении была определенная логика: самодержец действительно хозяин страны, нравится нам это или нет, и его интересы определяющи для государства и страны. Декларативная приоритетность неких классовых интересов над всеми остальными в социалистический период одним из следствий имела то, что обвинения в антипартийности, отходе от основ марксизма-ленинизма и прочих идеологических грехах становились эффективнейшим оружием во внутриноменклатурной борьбе. При необходимости им охотно пользовались и партийные фундаменталисты, и технократы-государственники, и прохиндеи-карьеристы. Нечто неугодное той или иной группе специальных интересов внутри номенклатуры могло легко быть объявлено антисоциалистическим, и тут места для дискуссий уже не оставалось. Понятно, что в такой атмосфере было не просто трудно, но часто политически невыгодно различать интересы партии, государства, общества.

Что же касалось конкретных интересов правящего режима, эта тема всегда была и до сих пор остается в России закрытой. При Сталине она была смертельно опасной; при Брежневе просто табу; сегодня говорить на эту тему не возбраняется, но желающих пока мало. Конечно, политическая публицистика, теория и практика сознают и признают наличие у любого режима собственных интересов и их отличие (теоретически вплоть до противоречий) от интересов государства и общества; но в анализе проблем и процессов современной России такие различия, их потенциальные и реальные последствия прослеживаются нечасто. На практике правящий режим как в прошлом, так и сейчас определяет практическое содержание того, что затем получает статус «интересов России».

С одной стороны, так и должно быть, это одна из главных функций правящего режима в любой стране в любую эпоху. С другой, недостаточно четкое политико-теоретическое разграничение разных видов интересов увеличивает риск того, что интересы самого режима могут при каких-то обстоятельствах оказаться смешанными с другими или даже затмить собой, вытеснить эти другие. На таком фоне категория национального интереса вносит в понимание общестрановых – скажем пока так – интересов России еще большую неопределенность.

В ряд государственных документов середины 1990-х гг. вошла формула «геополитические и национальные интересы России». Если воспринимать ее буквально – а как иначе? – то необходимо заключить, что речь шла о двух разных группах интересов. Причем геополитические интересы России – это не ее национальные, и наоборот. И коль скоро они разные, то в принципе нельзя исключать возникновения между ними конфликта и противоречий. Никаких указаний на то, в пользу каких интересов и на основе каких критериев должен был бы разрешаться такой конфликт, буде он возникнет, дано не было. Нет и научного определения первых и вторых. Понятие «геополитические интересы России» продолжает широко использоваться в научно-политической литературе, СМИ и публицистике наряду с термином «национальные интересы».

Геополитические идеи и лексика вошли в политический оборот России в преддверии и с завершением демонтажа СССР. Отказ от марксизма-ленинизма вкупе с легко объяснимым отсутствием в то время на территории Советского Союза какой бы то ни было иной идеологии сделал геополитику привлекательной в глазах власти и силовых структур. Геополитика – прежде всего идеология государственничества. Как и идея классовой борьбы, она зиждется на понятии «баланса сил» (однако если политреализм обращается к прагматическим и объективно измеримым видам силы – военной, экономической, – то концепции соотношения классовых сил и геополитики адресуются к силе неизмеримой, умозрительной, гипотетической). Геополитика позволяла тешить себя иллюзией, что постсоветская Россия сохранит международные позиции СССР. Но видеть в геополитике лишь иррациональное начало было бы чрезмерным упрощением.

Геополитика как идеология и практический курс исходит из постулата об определяющем значении «баланса сил» в международной жизни, что делает их имплицитно конфликтогенными. Однако «спрос на конфликтогенность» в этой сфере может продуцироваться как отдельными субъектами международных отношений, по тем или иным причинам отдающими предпочтение конфликтным формам поведения в мире на определенных направлениях их политики, так и состоянием системы международных отношений в целом, не признающей иных типов поведения или не оставляющей некоторым категориям субъектов международных отношений иной альтернативы, кроме конфликта как способа утверждения себя и защиты своих (в том числе законных) интересов.

В последнем случае заявляет о себе своеобразная природа геополитических интересов: они требуют издержек и затрат сегодня в расчете на отдачу в будущем. В этом смысле обеспечение геополитических интересов есть ресурсоемкая политическая инвестиция в будущее с непредсказуемыми рисками и итогами. Она оправдана, если речь идет о выживании страны или об обеспечении широкого комплекса ее иных интересов – стратегических, военных, статусных, других. Является ли такая инвестиция «национальным интересом» или платой за его обеспечение? Скорее последнее.

Продолжающиеся на протяжении всего постсоветского периода поиски «национальной идеи» новой России, не принесшие пока результата, убедительно говорят о том, что нации пока в стране не сложилось, и под национальными интересами нет прочной социокультурной основы. Термин, импортированный из других культур и условий, является в нынешней России более идеологическим, чем в странах его происхождения. На протяжении всей российской истории интересы государства фактически отождествлялись с интересами власти, и только иногда, ретроспективно, действия ушедшего с политической арены (а чаще и из жизни) режима расценивались как ошибочные – а значит, не отвечавшие государственным интересам или даже противоречившие им. Но если интересы режима или даже государства представляются – намеренно или нет – как «национальные», оппонировать им становится сложнее, а иногда и как бы антипатриотично.

Наконец, российский социум (именно социум, а не отдельные лица или группы) никогда не пытался сформулировать собственные конструктивные идеи относительно интересов страны (именно страны, а не государства или режима). Случаи недовольства официальной политикой были во все времена. Неизменно появлялись и группы, выражавшие в той или иной форме несогласие с какими-то действиями правительства или с его курсом в целом. Но слабые зачатки постоянной деятельности по разработке интересов страны и общества (а не непременно оппозиции правительству) появляются только в последние полвека.

В настоящее время нет оснований полагать, что описанное положение принципиально изменится в обозримые сроки. Вносимые в политику интересы по-прежнему определяются в узкой сфере внутриэлитных отношений и межведомственных противоборств. Однако цена таких интересов становится в XXI веке беспрецедентно высокой и может за считанные десятилетия отбросить страну назад. Это означает, что России необходимы интересы, которые за неимением более точного понятия можно называть национальными.

Практика, проблемы, перспективы

Если российское общество пока не нация, а совокупность многих этносов, проблемы формирования и критериев соотнесения интересов национальных, государственных и режима обретают особую значимость. В то же время правомерно утверждать, что хотя понятие «национальные интересы» давно присутствует в документах и выступлениях официальных лиц, их четкого определения и механизмов формирования и утверждения нет до сих пор.

Сразу оговоримся: какая-то часть конкретных национальных интересов в принципе не поддается определению. Такие интересы возникают и меняются в зависимости от внезапных событий, явлений во внешней или внутренней политике. В силу неожиданности они, как правило, требуют принятия быстрых мер. В условиях цейтнота и давления различных факторов дефиниция таких интересов, выработка и принятие соответствующих мер осуществляются органами государственного управления в рабочем порядке. Позднее возможны любые обсуждения и дискуссии; но в критический период конкретные национальные интересы определяются задействованными лицами и ведомствами. Подобные ситуации не раз случались в прошлом; несомненно, они будут иметь место и впредь. Ниже речь пойдет не о них, а о тех гораздо более многочисленных случаях, когда национальные интересы и меры их обеспечения могут определяться заранее в рамках созданного для этого механизма.

На идеологическом уровне национальные интересы могут быть выражены всего несколькими словами: безопасность, прочность международных позиций, права личности и гражданина, развитие. Вопрос в конкретизации и в том, кто выступает субъектом. Как понятие идеологическое, отчасти и нравственное, национальный интерес может при желании легко быть наполнен подчеркнуто идеологическим содержанием и стать мотивацией и основой иррационального курса, результатом которого, как правило, оказываются растрата времени, человеческих и материальных ресурсов, а в худшем случае и саморазрушительные для страны процессы. Но идеологические и нравственные императивы могут быть воплощены в осуществимые позитивные практические цели, программы, планы и действия.

Идеологическое наполнение национальных интересов способствует легитимации жесткой центральной власти, духовной или светской: коль скоро есть некая, предположительно великая цель, видимая во всей ее полноте и блеске лишь идеологам, то должен быть кто-то, способный повести к этому идеалу. Конкретизация же национальных интересов неизбежно ставит вопросы сроков, полноты и цены их обеспечения – а значит, эффективности власти и систем управления. Религии неверифицируемы, и в этом их неустранимое преимущество над светскими политическими идеологиями. Показательный пример: пока в СССР строили социализм и обещали, что вслед за социализмом наступит коммунизм, значительная часть населения верила в эту мечту, и система оставалась стабильной даже вопреки страшным лишениям и репрессиям. Но когда (в условиях относительного материального благополучия и личных свобод) в центре внимания оказались конкретные планы и программы, все чаще не выполнявшиеся, авторитет и власть компартии стали размываться, что и привело в конечном счете к демонтажу советского социализма в Европе. Видимо, путь к политической стабильности лежит через эффективность власти или через торможение качества развития посредством (квази-) религиозного режима и государства.

Официальное определение национальных интересов содержится пока в одном документе. В «Концепции внешней политики Российской Федерации» (2013 г.) национальные интересы упоминаются не раз, но не расшифровываются. Закономерно, что в этом документе они рассматриваются исключительно в их внешнем аспекте: интересы «Российской Федерации как одного из влиятельных и конкурентоспособных центров современного мира».

«Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года» определяет национальные интересы как «совокупность внутренних и внешних потребностей государства в обеспечении защищенности и устойчивого развития личности, общества и государства». Достоинства этого определения в том, что оно вообще дано и что внутренние и внешние аспекты интересов связаны здесь воедино. Эта связка занимает в «Стратегии» центральное место, проходит через все ее разделы и отличается глубокой проработанностью. Но серьезный недостаток этого определения – в отождествлении национальных и государственных интересов, в сведении первых ко вторым. Странно отрицать интересы государства как одного из ведущих субъектов политики и жизни страны в целом; но и отождествлять их с национальными методологически некорректно, а практически чрезвычайно рискованно.

В «Стратегии» говорится (ст. 21), что «национальные интересы Российской Федерации на долгосрочную перспективу заключаются: в развитии демократии и гражданского общества, повышении конкурентоспособности национальной экономики; в обеспечении незыблемости конституционного строя, территориальной целостности и суверенитета Российской Федерации; в превращении Российской Федерации в мировую державу, деятельность которой направлена на поддержание стратегической стабильности и взаимовыгодных партнерских отношений в условиях многополярного мира». Каждый из названных тут интересов поддается конкретной операционализации, в чем убеждают цели и задачи политики национальной безопасности, сформулированные в документе.

Важное с точки зрения рассматриваемой темы положение «Стратегии» гласит, что «для защиты своих национальных интересов Россия, оставаясь в рамках международного права, будет проводить рациональную и прагматичную внешнюю политику, исключающую затратную конфронтацию, в том числе и новую гонку вооружений» [Выделено мной. – Н.К.]. Это, на наш взгляд, означает, что как содержание национальных интересов, так и формы и методы их защиты исключают всякое миссионерское начало – идеологическое, конфессиональное, имперское. Если такая тенденция закрепится на длительный срок (хотя понятно, что есть внутренние и внешние силы, которые по разным причинам, но будут ей всячески противодействовать), она может стать принципиальным, историческим поворотом в развитии России и в ее отношениях с миром – от тех или иных вариантов болезненной идеологизации к сдержанному и рациональному прагматизму.

Логичное следствие отождествления национальных интересов с государственными – то, что последние должны определяться самим государством. Пусть при участии экспертного и научного сообществ, гражданского общества – но последнее слово закономерно принадлежит субъекту интересов, будь то в явной форме, когда государство четко скажет, что оно намерено или не намерено делать, или, что гораздо хуже, в форме неявной, когда говорится одно, а происходит нечто иное.

На этом пути национальные интересы России поджидают две опасности, проистекающие из того, что в стране исторически нет традиций, механизмов и практических навыков корректировки курса и действий правящего режима и государства в целом, которые были бы совместимы с целями и задачами социально-политической стабильности. Первая из таких опасностей – исключительно высокая роль правящего режима в формулировке целей и формировании политики (внутренней и внешней) при отсутствии у законодателя и органов государственного управления мотивации и способности оказывать в необходимых случаях сдерживающее влияние. Да, сегодня политика правящего режима рациональна и прагматична. Но есть ли гарантии, что завтра она не сменится на иную, даже на противоположную? В чем состоят такие гарантии, кроме как в личных качествах и взглядах главы государства?

Другая опасность связана, на наш взгляд, с назревающим глобальным кризисом бюрократии как института. Бюрократия повсеместно все более выходит из-под всех форм контроля (включая даже такие жесткие, как в Китае). Она стремится и умеет максимизировать свои полномочия и привилегии. Ее решения, принимаемые на основе формальных критериев и процедур, все чаще оказываются практически деструктивными, а ее ответственность за эти решения остается, как правило, номинальной. Бюрократия во всем мире поражена коррупцией, и масштабы этого явления не показывают пока понижательной тенденции. Бюрократия малоуязвима перед системой выборов, особенно если последняя недостаточно подкреплена мерами эффективного правоприменения и повседневной демократии на всех уровнях. Не вдаваясь здесь в анализ этого назревающего кризиса, заметим только, что в принципе нельзя исключать как добросовестные заблуждения и банальную некомпетентность, так и возможность «приватизации» отдельными группами бюрократии процесса формирования государственных (национальных) интересов в отдельных его частях или даже в целом. Страна с высоким уровнем коррупции не гарантирована от проникновения этого явления в сферы внешней политики, национальной безопасности и национальных интересов.

Если воспользоваться принципом «идеальной модели», то возможны два пути формирования национальных интересов или их эквивалента. Один – тот, который в западной политической теории считается единственно возможным: сложившаяся нация через систему демократических институтов определяет свои интересы, в которых затем действует демократически созданное правительство. «Нация» – понятие философско-политическое. Как бы ни определялись признаки нации – по Эрику Хобсбауму, Эдуарду Тэйлору или Владимиру Ленину – при попытке подвергнуть это понятие анализу, конкретному во времени и социальном пространстве, неизбежно возникает вопрос, всех ли участников данного социума правомерно включать в состав соответствующей «нации». Оптимальные условия создания нации – сочетание изоляции и противостояния социума внешней среде. Но глобализация взламывает оба эти условия с последствиями, прекрасно видными на примере Франции и других стран массовой иммиграции.

Возможны и два других пути, общее для которых – то, что представляется как «национальные интересы», предписывается социуму. Исторически наиболее распространенный вариант – жесткая светская или духовная власть диктует стране собственное понимание того, что нужно народу и государству (не забывая при этом и себя). Именно этот вариант легче любого иного скатывается к тому, что интересы правящих режима и/или лица не только подменяют собой прочие, но и заставляют последние служить себе.

Теоретически мыслим и другой путь: страна, еще не ставшая нацией, рассматривается как социально-территориальная система (СТС) – исторически неразрывное целое, образуемое триединством достаточно устойчивой (хотя в историческом времени меняющейся) территории, постоянно проживающего и хозяйствующего на ней населения и организации этих территории и населения для определенного вида хозяйствования и образа жизни. При современной экономике и уровне образования элит и населения в целом такая СТС может (и, по-видимому, должна) обладать своими интересами, в общем виде сводящимися к самосохранению в высококонкурентной среде, а для этого к постоянному расширению внутренних и внешних возможностей данной СТС (включая обеспечение ее безопасности), и к эволюционному развитию, понимаемому как создание, приобретение и эффективное использование качественно новых возможностей, повышающих конкурентоспособность СТС.

Названные интересы по природе их долговременны, и как сами интересы, так и необходимость их обеспечения по продолжительности превышают срок пребывания у власти любого режима. Они включают государственные интересы и защищают их, но как функциональную подсистему интересов СТС в целом. Они не исключают возможностей глубоких реформ и даже революций, но в макроинтересах СТС, а не за ее счет. Они допускают широкое участие в международном сотрудничестве, включая глобализацию; но и позволяют и требуют, не противостоя последней как явлению, защищать свое место в ней, ценности, интересы и самостоятельность, при необходимости противодействуя политике глобализма. Но главное, они органичны для неофеодального уклада современной России, центральная политическая характеристика которого – отсутствие встроенного конфликта между ветвями власти как условия и средства стабилизации СТС и ее политической системы в целом.

В отсутствие и/или при остром дефиците такого механизма общественные (прежде всего внутриэлитные) отношения постоянно рискуют сорваться в подобие феодальных войн. Фактически такие войны ведутся в России на протяжении последних двадцати лет, но, по счастью, на средних и локальных уровнях элит и средствами рейдерства и коррупционно-правового процесса. Как показывает опыт некоторых постсоветских государств, риски такой системы могут достаточно легко переходить в реальность и делают страну и ее государство уязвимыми перед рядом объективных и субъективных факторов. Ручное управление подобной системой не только не гарантирует ее долговременной стабильности, но и отвлекает время и ресурсы управляющих лиц и структур на непрерывное решение тактических задач, сужая тем самым возможности стратегического мышления и действий.

Представляется, что механизм формирования национальных (или, точнее, общесистемных) интересов СТС неофеодального типа мог бы способствовать решению многих практических задач и стать важным средством стабилизации внутриэлитных отношений, консолидации общества – а также принципиальным отличием СТС этого нового типа от классического феодализма, постоянно продуцировавшего внутренние конфликты.

Конкретные формы такого механизма – вопрос отдельной разработки. Но основные принципы его построения и функционирования, как представляется, должны включать: (1) нацеленность на разработку стратегической перспективы СТС и системы вытекающих из такой перспективы интересов; (2) первостепенное внимание перспективным вызовам и возможностям, а уже потом угрозам в различных сферах деятельности и на разных проблемных и географических направлениях; (3) интеграцию государственных интересов в национальные при безусловном приоритете общесистемных интересов СТС; (4) многоэтапный институционализированный процесс разработки национальных интересов с участием представителей государства, научного и делового сообществ, а также НПО, доказавших свою высокую компетентность и эффективность; (5) принятие решений и рекомендаций в рамках этого процесса простым большинством голосов; (6) законодательное оформление выработанных таким образом национальных интересов; (7) обязательность и четкую систему воплощения принятых интересов в государственных программах и бюджетах.

Созданием механизма формирования своих общесистемных интересов Россия сделала бы первый, принципиальный шаг по пути отказа от некритического копирования западных форм и обратила бы свои мысли и действия к содержательной стороне этих и собственных форм, будь то во внешней или внутренней сферах.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3260000 Николай Косолапов

Внешняя политика для большинства?

Новое измерение геополитического кода России

И.Ю. Окунев – ведущий научный сотрудник, директор Центра пространственного анализа международных отношений Института международных исследований МГИМО.

Резюме Россия, которая отходит от проевропейской ориентации, но по-своему не геополитическому, а культурному коду не принадлежит к Азии, должна быть готова к существованию в конкурентной среде, где едва ли может на кого-либо полагаться, кроме себя. Что снова ставит вопрос о том, достаточно ли у нее собственных ресурсов для такого курса.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №2 за 2013 год.

Статья развивает положения рукописи, подготовленной автором для журнала Turkish Policy Quaterly, Vol. 12, No. 1 Spring 2013.

Одним из ключевых понятий, отражающих положение государства в международной системе и тенденции развития ее внешней политики, является геополитический код. Колин Флинт определял его как способ позиционирования в международном сообществе. Владимир Колосов уточняет, что этот код представляет собой набор стратегических предположений правительства относительно других стран при формировании внешней политики. Становление геополитического кода представляет собой поиск ответов на следующие пять вопросов:

Кто является нынешними и потенциальными союзниками?

Кто является нынешними и потенциальными врагами?

Как сохранить нынешних союзников и привлечь потенциальных?

Как противостоять нынешним врагам и предотвратить появление потенциальных?

Как объяснить эти четыре выбора населению и международному сообществу? (Значение последнего вопроса в современном мире становится ключевым.)

В данной статье предпринята попытка проследить динамику, с которой происходило существенное изменение геополитического кода России в последние два десятилетия, и поразмышлять о причинах, вызвавших смещение во внешнеполитическом позиционировании.

Геополитическое кодирование и моральные скрепы

Любой геополитический код имеет две ключевые переменные: масштаб и ориентацию. История России – путь стремительного увеличения масштаба ее геополитических притязаний: от феодальной Московии в XV веке до зажатого внутри континента национального государства Ивана Грозного; от прорывающейся к морям державы Петра Великого до величайшей колониальной империи начала XX века. К концу Второй мировой войны Советский Союз и США, пройдя эволюцию от региональных до глобальных держав, сформировали биполярную мировую систему. Распад Советского Союза поставил современную Россию перед необходимостью выбора между глобальной стратегией, на которую уже не хватало военных и экономических ресурсов, и региональной, которая не удовлетворяла сохранившимся амбициям. По удачному выражению Томаса Волджи, нынешняя Россия обладает статусом мнимой великодержавности (overachiever major power), то есть ее признанный глобальный статус не обеспечен должными ресурсами, а потенциал влияния на международную повестку остается преимущественно символическим.

Ориентация геополитического кода России всегда была предметом ожесточенной полемики в среде интеллигенции. Некогда объявив себя наследницей Византии («Третьим Римом»), центром восточного христианства, Россия противопоставила свой путь развития западноевропейскому и породила извечный вопрос, насколько страна является частью европейской цивилизации, и соответственно, должна ли она двигаться в западной парадигме развития или выбрать свой особый путь. Хотя большинство населения всегда придерживалось скорее антизападных взглядов, данный спор оставался частью интеллектуального дискурса, поскольку элита страны хотела, чтобы ее принимали в Европе за свою, и вела Россию преимущественно по европейскому пути. Даже в советское время элита, абсорбировав западную идеологию коммунизма, противопоставляла страну не Западу, а империализму и капитализму, предлагая не антизападный путь развития общества, а альтернативный западному.

Сегодня мы, похоже, становимся свидетелями того, что в умах российской элиты происходит кардинальное переосмысление геополитического кода: акцент во внешней политике смещается с глобального на региональный, а ее ориентация начинает тяготеть к незападноцентричной. По сути, впервые политическая элита полноценно встает на позицию большинства населения и начинает разыгрывать антизападную карту как главный козырь своей внутренней политики.

Каждый новый срок президент России принимает концепцию внешней политики, и, проанализировав последние четыре такие стратегии, несложно увидеть описываемый сдвиг в позиционировании. Первая стратегия Владимира Путина начала 2000-х гг. была целиком обращена на Запад. В памятной речи перед депутатами немецкого Бундестага новый лидер сказал, что Россия сделала исторический выбор, и этот выбор – европейский. Однако уже вскоре началось блуждание в поисках идей особого пути. Следующая стратегия представляла Россию в качестве энергетической сверхдержавы, а затем внешняя политика рассматривалась как ресурс внутренней модернизации. Наконец, последняя доктрина внешней политики Путина, появившаяся на свет в феврале 2013 г., прямо нацелена на укрепление национального суверенитета, которое понимается как системное противопоставление себя Западу. Россия времен третьего президентства Путина начинает вести прагматичную и резкую политику в духе Realpolitik.

Жесткая антизападная риторика началась с борьбы против иностранных некоммерческих организаций, обвиненных в попытках влияния на внутреннюю политику и финансировании оппозиции, и продолжилась общественной кампанией национализации элиты, подразумевающей в том числе запрет на зарубежные счета и имущество чиновников. Российская элита сняла с себя многовековую маску просвещенной проевропейской власти и с упоением пустилась навстречу народному почвенничеству и антизападничеству. Разогреваемые друг другом российская элита и население сплотились в отторжении Запада, которое порой начинает принимать самые низкопробные и мракобесные формы.

В чем причина такого поворота? У ответа есть несколько слоев, и чтобы докопаться до самого глубокого, надо слой за слоем снять все остальные.

Очевиден самый первый – конъюнктурный. В ситуации подъема оппозиционного движения и массовых митингов в Москве зимой 2011–2012 гг. Владимир Путин должен был найти инструмент консолидации элиты. Обращение к народности, с одной стороны, и педалирование в сознании населения образа внешнего врага, с другой, стало платформой, на которой объединился широкий антилиберальный спектр российских политических сил. В этом смысле характерно название нового политического движения – Общероссийский народный фронт, за которым Путин закрепляет функцию широкой коалиции поддерживающих его слоев населения. По существу, потеряв поддержку либеральных сил, Путин из национального лидера, действующего над схваткой политических оппонентов и уравновешивающего правые и левые силы, славянофилов и западников, превращается в консерватора-правоцентриста, строящего свою политику от позиции большинства, но в то же время от него зависящего.

Однако конъюнктура – лишь повод, за которым стоит желание форсировать разворот внешней политики. Следующий слой связан с «обидой» политической и дипломатической элиты страны на действия Запада в начале 2000-х годов. Сейчас это сложно себе представить, но после взрывов в Нью-Йорке, когда Владимир Путин предложил Америке стратегическое партнерство в борьбе с новым общим врагом, идея вступления России в НАТО обсуждалась абсолютно серьезно. Вероятно, такое развитие событий изменило бы мир. Техническое присоединение к альянсу, очевидно, было невозможно. Потребовалась бы кардинальная перестройка НАТО, в первую очередь пересмотр круга потенциальных угроз и способов их устранения – процедура необходимая, но так и не завершенная в альянсе до сих пор. Единый западный фронт от Владивостока до Сиэтла, конечно, мог бы совсем по-другому реагировать на региональные угрозы вдоль всего периметра – от Северной Кореи через Афганистан, Ирак, Сирию, Ливию до Кубы и Венесуэлы.

Однако, по мнению российской элиты, протянутую руку не приняли, точнее, Запад был согласен на помощь, но не на равноправное партнерство. Внешняя политика мнимой великой державы строится на символическом капитале, и Россия требовала символического оформления нового братства, которое не состоялось. Мифическая разграничительная линия Запад–Восток все еще присутствует в сознании европейцев и мешает признать в России друга. Запад выбрал иной путь – вместо игры в символы и поддавки с Россией воспользовался ее слабостью и нарушил обет, данный Михаилу Горбачёву при объединении Германии в том, что НАТО ни на шаг не продвинется восточнее германско-польской границы. Смеем предположить, что такой реалистический выбор оказался близоруким. В угоду тактическому успеху расширения НАТО на страны Восточной Европы и Балтии европейцы потеряли исторический шанс масштабного стратегического продвижения на Восток за счет полноценного включения России в силовое поле европейской цивилизации. Справедливости ради стоит признать, что порой непоследовательная (особенно в части выбора друзей) российская дипломатия не могла вызвать необходимого доверия у западных партнеров.

Схожая стратегическая ошибка Запада заключалась и в непринятии Турции в члены ЕС. Закопавшись в разбирательствах относительно границ европейской цивилизации, в перебранках по важным, но стратегически узким вопросам (скажем, Северного Кипра), европейцы упустили уникальный шанс включить Малую Азию и Ближний Восток в орбиту европейской идентичности, постараться заполучить (впрочем, без гарантий успеха) ключевого союзника в борьбе с исламским фундаментализмом. Жесткая пропалестинская политика Европы вывела из круга европейских союзников еще один клочок западной идентичности на Ближнем Востоке – Израиль.

Не приняв Россию, Турцию и Израиль в качестве равноправных центров Запада, его форпостов в продвижении западных ценностей, Европа сжалась до ментальных границ Средневековья. Тем самым может оказаться, что мы вступаем в эпоху заката европейской цивилизации, не в смысле ее исчезновения, но в смысле ее отказа от глобальных амбиций. Многовековой путь продвижения европейских идеалов, похоже, исчерпал себя в самом начале XXI века. Европа спряталась в уютном доме внутри самого крупного полуострова Евразии.

Но и этот геополитический слой не окончательный. Отвергнутые Россия и Турция были вынуждены искать иную, неевропейскую основу их идентичности, которую вскоре нашли: одни – в обращении к исламу, другие – в евразийстве. Евразийство как идеология особого российского геополитического пути была сформулирована в 20–30-е гг. XX в. русскими аристократами-эмигрантами, бежавшими от большевистского режима в Восточную Европу. Евразийский геополитический код представляет Россию государством-островом в северо-восточной Евразии, окруженным чужеродными цивилизациями и поддерживающим свое могущество укреплением внутриконтинентальных связей на пространстве бывшей Российской империи. Простые и доступные с точки зрения географии идеи евразийства до сих пор встречали критику из-за размытости социальных и нравственных идеологем. Европейские ценности свободы личности и рынка неустанно демонстрировали прогресс в достижении экономического и социального процветания, в то время как противопоставлявшаяся им в евразийстве русская соборность оставалась лишь эфемерной утопией.

Старая Европа самозабвенно наслаждается своими успехами в продвижении либеральных и социальных ценностей, не замечая, как они в корне меняют отношение к самой Европе. Социальное государство, которое становится заложником неимущих слоев населения и подрывает стимул к самореализации, неуправляемый мультикультурализм, размывание института традиционной семьи и гендерных ролей в обществе, агрессивная эмансипация представителей нетрадиционных сексуальных ориентаций, воинствующий атеизм и моральный релятивизм – все это становится нормами жизни на Западе. Если раньше европейские ценности считались во всем мире непреложной истиной и секретом процветания, нынешние их воплощения воспринимаются извне как кризис социал-либеральной идеологии Запада.

До последнего момента Россия хоть и считала себя «не вполне Европой», но все же не ставила под сомнение зависимость прогресса от соответствия западным нормам жизни. Новый уровень западных идеалов, болезненно воспринимаемый российским обществом, дал политической элите почву для построения новой консервативной идеологии, главным лейтмотивом которой служит идея о губительности западного пути развития и необходимости обращения к собственным нравственно-духовным основам. Создание «духовных скреп» общества стало центральной темой последнего программного выступления Владимира Путина перед парламентом.

Евразийская миссия

Однако наметившийся и искусственно усиливаемый идеологический раскол России и Запада не является последним слоем, за которым кроются причины антизападного поворота политической элиты. Завершающим штрихом выступают лидерские амбиции российского президента – его желание навсегда войти в историю, которое, вероятно, является главным смыслом нового срока. Консолидация общества на антизападной (и, соответственно, антиоппозиционной) почве, охлаждение отношений с США и Европой, ценностный кризис социал-либерализма – все это создает почву для реализации главной мессианской идеи Владимира Путина – возрождения единого евразийского пространства, бывшей геополитической ниши Российской империи и Советского Союза. Провозглашенный Евразийский союз строится в новых условиях и по новым моделям, это уже не колониальное образование, а гибкий взаимовыгодный проект экономической интеграции. При этом в условиях замыкания и кризиса Запада это и попытка предложить альтернативную модель социально-экономического, а главное – духовно-цивилизационного развития, а это уже задача вполне исторического масштаба.

Создание Таможенного союза, конечно, далеко не первая попытка построения региональной интеграционной структуры на евразийском пространстве. За последние десятилетия таких структур, наслаиваемых друг на друга, было создано множество – СНГ, ОДКБ, ЕврАзЭС, Единое экономическое пространство, Союзное государство России и Белоруссии и т.д. Может создаться впечатление, что Таможенный союз лишь расширяет список. И все-таки ощущается некий качественный скачок между прошлыми действиями, с одной стороны, и Таможенным союзом и планируемым на его основе с 2015 года Евразийским экономическим союзом – с другой.

Новое качество проявляется в том, что если раньше интеграционные попытки подкреплялись преимущественно правильными, но недейственными словами о братстве народов, культурно-языковом единстве и схожем историческом пути, что неминуемо порождало фобии новой русской колонизации, то нынешнее образование говорит почти исключительно языком экономической выгоды. Более того, после вступления России в ВТО можно быть уверенным, что все региональные торговые и таможенные практики не будут противоречить общемировым. За первый год работы Таможенного союза прирост взаимной торговли между государствами – участниками проекта составил около 40%, за два года в целом – примерно в два раза. Так, перед Украиной сегодня стоит вполне прагматичная дилемма – по оценке экспертов, вместе с Евразийским союзом – прирост экспорта на 9 млрд долл., вместе с Европейским – потеря 1,5 млрд из-за асимметричных правил торговли.

Другой новацией российской внешней политики в направлении евразийской интеграции становится отказ от желания любой ценой собрать всех и вся под знамя регионального объединения. Как и в Европейском союзе, евразийская интеграция становится многоуровневой и идущей на разных скоростях. Если государство готово только к зоне свободной торговли – она теперь действует в рамках СНГ. Если видит экономическую целесообразность дальнейшего сближения – добро пожаловать в Таможенный союз.

Почему меняется код?

Однако где граница между конъюнктурными изменениями и сменой геополитического кода? Почему мы можем говорить именно о смене, а не о флуктуации в силу ряда сиюминутных причин? Изменение геополитического кода во времени имеет нелинейную динамику (разные скорости в разные периоды). Так, жесткость биполярной системы предполагала относительную стабильность геополитического кода. Это было обусловлено существованием двух устойчивых коалиций универсального характера. По всем вопросам (от военно-стратегических и культурно-идеологических до социально-экономических) страны руководствовались мнением Москвы или Вашингтона как лидера коалиции. Это не позволяло никакой гибкости, потенциальные союзники и враги страны были предопределены самой структурой биполярного мира.

После распада СССР потенциальный динамизм резко возрос. Во-первых, кардинально изменился характер альянсов, они перестали быть устойчивыми и универсальными. В сегодняшнем усложняющемся мире мы живем в эпоху ситуативных коалиций ad hoc. Страны группируются и перегруппировываются от случая к случаю: Канада поддержит США в афганской войне, но в какой-то момент выступит против Ирака. Такие гибкие коалиции перестали быть универсальными: Норвегия будет поддерживать Евросоюз в вопросах обороны, но не соглашаться на углубленную экономическую интеграцию. Коалиции складываются под конкретную задачу, и каждый раз они носят временный характер. В таких условиях любая страна оказывается чрезвычайно гибкой в выборе союзников и противников, более того, до определенного предела она может манипулировать теми или иными государствами, позиционируя себя в качестве их союзника в одних вопросах и оппонента – в других. Все это делает геополитический код менее устойчивым и подверженным бифуркациям и выдвигает на авансцену преимущественно символические аспекты позиционирования.

Вторая причина нынешнего динамизма заключается в существенном расширении числа акторов международных отношений. Если раньше внешняя политика была исключительной прерогативой государств, то сегодня мы видим, как стремительно растет число их конкурентов. На международной арене им приходится сталкиваться и договариваться с транснациональными корпорациями, международными некоммерческими организациями, мафией, повстанческими группами, пиратами, террористическими группировками и т.д. Даже отдельный известный человек сегодня способен выступать самостоятельным актором мировой политики (например, Джордж Сорос). Можно утверждать, что все перечисленные игроки обладают собственным набором союзников и врагов и спецификой выбора одних и других, а соответственно, и уникальным геополитическим кодом. Но если устойчивость геополитическому коду страны придает суверенитет и внутренняя легитимность, то коды негосударственных акторов предельно подвижны и сиюминутны.

Можно было бы говорить о шлифовке или флуктуации российской внешней политики, если бы не два обстоятельства: глобальное ускорение динамики изменения геополитического кода и наличие глубинных идеологических причин развода России с Западом. Существуют короткие и длинные фазы смещения геополитического кода. Короткие становятся данью времени, они зависят от формирования ситуативных коалиций среди множества разноформатных внешнеполитических игроков. Более длинные фазы зависят от фундаментальных факторов, в первую очередь идеологического или цивилизационного родства тех или иных союзников или противников. В нашем случае именно новые западные ценности, их непонимание и неприятие в России становятся базой для отсчета длинной фазы.

Так, под действием комплекса причин российский геополитический код смещается – с западноцентричного на незападноцентричный, с глобального на региональный. При этом, вероятнее всего, становление нового центра силы вокруг России не будет гладким. Сопротивление неизбежно как со стороны государств, которые Москва видит частью своего пространства, так и со стороны других центров силы – Европы, Китая, мусульманского мира, наконец, США, которые на предстоящий период сохранят глобальное доминирование, хотя их отрыв от остальных будет сокращаться. Россия, которая отходит от проевропейской ориентации, но по своему уже не геополитическому, а культурному коду не принадлежит к Азии, должна быть готова к существованию в конкурентной среде, где едва ли может на кого-либо полагаться, кроме себя. Что снова ставит вопрос о том, достаточно ли у нее собственных ресурсов для такого курса.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259999 Игорь Окунев

Русский национализм и российская геополитика

Пойдет ли Россия путем Турции?

М.В. Ремизов – кандидат политических наук, президент Института национальной стратегии.

Резюме Сегодня «национальный проект» мог бы одержать в своей большой исторической дуэли «техническую победу» – за неявкой соперника. Но для этого необходимо как минимум явиться самому. Вовремя и в адекватной исторической форме.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №3 за 2012 год.

Для исследователя национализма, как и для его идеолога, одна из главных проблем – парадоксальное словоупотребление. С одной стороны, «национализм» – одиозное, маргинальное явление, синоним социальных девиаций. Эталонной в этом отношении можно считать формулировку из проекта предвыборной программы Владимира Путина («Программы 2012–2018»), опубликованной на старте кампании: «Мы будем бороться с попыткой использовать информационное пространство для пропаганды жестокости, национализма, порнографии, наркомании, курения и пьянства». Думаю, многие шедевры политической пропаганды меркнут перед красотой этого логического ряда.

С другой стороны, «национализм» – один из бесспорных соавторов современной эпохи, common sense исторического модерна. Так называемый принцип национальности стал решающим не только и не столько в перекройке территориальных границ старого имперского миропорядка, сколько в ревизии его социальных, сословных границ. Утверждение гражданского равенства в череде европейских революций и реставраций было движимо пафосом национального достоинства. Сначала средние, а затем и массовые слои общества перестали быть «низшими сословиями» именно постольку, поскольку стали «англичанами», «немцами», «французами». «Национализм стал стимулом… перехода от статуса… подданных к статусу граждан», – пишет Юрген Хабермас, которого вряд ли можно заподозрить в симпатиях к национализму. Американский исследователь Лия Гринфельд добавляет к этому, что основанная на культуре национальная идентичность «довела до конца то, что Просвещение не смогло: уравняла их («неприкрепленных интеллектуалов» и представителей образованной буржуазии. – Авт.) в человеческом отношении с любым представителем высшего класса».

«Национализмом» в широком смысле является сама манера структурировать социальное пространство в национальных категориях. Энтони Смит называет это «методологическим национализмом», а Майкл Биллинг – «банальным национализмом». Ни первое (дискриминационное), ни второе (рамочное) понятие национализма не пригодно для выявления содержательной стороны позиции.

Первое – просто в силу жанровых соображений. Вряд ли стоило бы вести передачу «Международная панорама» в категориях передачи «Дорожный патруль». «Национализм», идущий через запятую с курением и пьянством, является не политическим, политико-полемическим понятием, а просто ругательством с использованием переноса значения.

Со вторым понятием несколько сложнее. Оно как раз является политико-полемическим. Несмотря на свою широту, оно включено в довольно интенсивную оппозицию – есть «вещь», которую оно оспаривает и которая оспаривает его. Это глобализация. Тоже в широком, методологическом смысле, как о ней рассуждает, например, Ульрих Бек.

«Глобализация, – пишет он, – означает разрушение единства национального государства и национального общества (т.е. разрушение одной из главных «привычек» методологического национализма. – Авт.). Образуются новые силовые и конкурентные соотношения, конфликты и пересечения между национально-государственными единствами и акторами, с одной стороны, и транснациональными акторами, идентичностями, социальными пространствами, ситуациями и процессами – с другой».

Т.е. как раз в контексте международных отношений эта оппозиция критически важна. Но все дело в том, что перед лицом того превращения, о котором говорит Бек, «методологический национализм» уже не может оставаться всего лишь методологическим. Он либо просто теряется, размывается в мире трансграничных идентичностей, либо перестает быть банальной привычкой, когнитивной рамкой, становясь активной и осознанной нормативной концепцией. Точнее сказать – вновь становясь. Поскольку именно осознанной нормативной концепцией он и был в период своего становления, когда деление мира на нации было не банальностью, а вызовом самим основам феодально-династической картины мира.

Упрощенно смысл этой нормативной концепции я бы свел к двум постулатам.

1. Понимание легитимности государства/государственной власти через нацию.

На этом уровне национализм противостоит династическим, теократическим, идеократическим концепциям власти. Можно было бы сказать, что речь просто-напросто о демократии. Это так. Но речь не о процедурной демократии как таковой, а о ее основании, каковым является современная концепция суверенитета.

Положение Декларации прав человека и гражданина 1789 г., гласящее: «Источником суверенной власти является нация», означает, что суверенная власть имеет в своей основе не проекцию трансцендентного порядка («божественное право» королей) или, забегая вперед, не проекцию утопии/модели будущего в настоящее («всепобеждающее учение» генсеков), а некую представительную способность. Т.е. способность олицетворять народ как целостность, как политическую личность. Чтобы было понятно, что дело не в процедурной демократии (выборы – лишь технология представительства), напомню: представительной способностью может обладать и монарх, если его власть истолкована как функция народного суверенитета, а он сам – как «представительное лицо». Это означает безусловный разрыв с традиционной концепцией монархии, благодаря которому, собственно, многие монархические дома и сохранились в современную эпоху, продемонстрировав завидную ловкость в переоблачении феодального института в национальные одежды.

2. Понимание нации не через абстракцию общественного договора, а через идею совместного наследия. На этом уровне национализм противостоит либерализму и, шире, универсализму Просвещения (включая и тот строй мысли, в котором выдержана упомянутая Декларация 1789 года). Но противостоит не обязательно в качестве антагониста, а подчас в качестве имплицитного знания. Знания о том, что общность правовых институтов, как правило, возникает и развивается на базе общности культуры, языка, исторического самосознания.

Условный «общественный договор» заключается не между случайными друг для друга людьми, а между людьми, имеющими минимум взаимного доверия, способными друг друга понимать, различающими «своих» и «чужих» и, соответственно, знающими, с кем именно необходимо достичь соглашения. И все подобные свойства обеспечиваются не «естественной природой» людей, а их совместной историей.

Поэтому в «гражданском состоянии» имеют значение не только индивидуальные права и публичные институты для их реализации, но совместное достояние (материальное и нематериальное), которое делает возможным то и другое. Отсюда присущее национализму понимание природы государства. Оно воспринимается как механизм политики идентичности. Его целью видится не только обеспечение индивидуальных прав, но и сохранение/воспроизводство совместного наследия, передаваемого от поколения к поколению.

Гражданство воспринимается не как формальное членство, а как соучастие в общем деле/общей судьбе, которое невозможно вне способности говорить на одном языке (в прямом или переносном смысле) и чувства сопричастности, присущих национальному единству. «Если в народе нет чувства солидарности, если он говорит и пишет на различных языках, то не может существовать объединенного общественного мнения, необходимого для представительного правления», – пишет Джон Стюарт Милль.

Национализм: историческая ситуация

Милль был одним из немногих либеральных теоретиков, признававших националистический фундамент современного демократического государства. Чаще это оставалось за скобками и не артикулировалось явным образом. Что, с одной стороны, понятно: многие вещи лучше практиковать, не декларируя явным образом. Но с другой стороны, чревато проблемами: нация относится к числу самореферентных общностей, т.е. общностей, воспроизводящихся через знание о себе, и это знание должно быть по возможности адекватным. Чтобы воспроизводить базовое свойство современного национального государства – синергию политической власти и культурной однородности, – его необходимо адекватным образом артикулировать, что оказалось невозможно в силу табу на национализм на определенном этапе европейской истории. Стоит отметить, что этапом, на котором возникло это табу, стал отнюдь не собственно послевоенный период. В этот период как раз отдельные европейские национализмы деятельно праздновали свою победу над нацизмом, примерами чему служат феномен голлистской Франции или послевоенные этнические чистки в странах Центральной и Восточной Европы. А вне европейского ареала – не будем забывать – век национализма вообще только начинался. Скорее, табу на национализм (на артикуляцию национальной «предвзятости» современных демократических государств) возникло по итогам культурной революции 1960–1970-х гг. прошлого века, бросившей вызов «консервативным» основаниям западной цивилизации и серьезно изменившей ее моральный облик.

Эту эволюцию современного государства, которое сначала порождается национализмом, затем предпочитает о нем забыть и, в конечном итоге, от него отказаться, декларируя свою универсальность и практикуя культурный нейтралитет, обосновывает Хабермас. Если «в начале своего развития», утверждает он, национальному государству «вряд ли хватило бы сил на достижение… нового… уровня общественной интеграции» без «культурной интерпретации прав политического участия», то в фазе зрелости оно больше не нуждается в доминирующей культуре – достаточно чисто правовых форм интеграции.

Но нации – это не достигнутые состояния, это процессы, которые необходимо снова и снова возобновлять на всех уровнях, и все усилия по правовой и политической интеграции общества без его культурной интеграции будут бесплодны. Кстати, в отличие от Хабермаса, это хорошо понимает Верховный суд Германии, который по запросу в связи с Маастрихтским договором признал: «Конституционное государство требует определенной культурной однородности граждан».

Дав трещину в фундаменте, здание современности начинает проседать. Множественные кризисы «позднего модерна» – кризис демократического участия, кризис социального государства, кризис образования и воспитания – имеют в общем знаменателе эрозию национального единства, утрату оснований морального консенсуса и социальной солидарности.

Этим задана историческая повестка нового национализма.

Если национализм «первой волны» был идеологией в целом революционной (он революционизировал общество, будучи новым принципом легитимности власти и, шире, новым принципом социальной картографии – я имею в виду членение социального и географического пространства на нации), то национализм сегодняшнего дня является скорее консервативной идеологией. Консервативной – в смысле возобновления истоков, защиты основ, а не сохранения статус-кво.

Его миссия – артикуляция непризнанных и, как следствие, рискующих быть утраченными оснований проекта «модерн». Т.е. – национальных, партикулярных оснований того, что воспринимается как нечто универсальное. О каких взаимосвязях идет речь, думаю, в целом уже понятно:

культурная целостность и суверенитет как основание представительной демократии,

национальная солидарность («горизонтальное братство» национализма) как основание социального государства,

национальный эгоизм промышленной политики как основание экономического богатства,

стандартизация общества на базе национальной высокой культуры («ассимиляционизм») как основание современных систем массового образования/воспитания,

унаследованная христианская идентичность европейских народов как основание культуры прав человека.

И так далее.

Если всмотреться в этот «дискурс об основаниях», балансирующий где-то на грани банальности и неполиткорректного радикализма, можно заметить, сколь сильно изменились отношения национализма с либерализмом как главной фасадной идеологией современности. Если на раннем этапе он идет с либерализмом рука об руку (они едины в преодолении феодальных порядков), то сегодня оказывается по отношению к нему в глубокой оппозиции. Во многом – вынужденной, поскольку либерализм главным образом и стал идеологией той самой глобализации, которая, по Ульриху Беку, «разрушает единство национального государства и национального общества», а вместе с ним – и субстанцию проекта «модерн».

Глобализацию в этом значении не стоит понимать как объективный процесс развития средств связи, а скорее – как проект своего рода двойной эмансипации, «сверху» и «снизу». Субъектами «эмансипации сверху» являются те элиты, которые давно тяготятся национальным государством как системой связывающей их хозяйственной, культурной, политической солидарности. В их логике разрушение национальных барьеров равнозначно снижению издержек. Субъектами «эмансипации снизу» являются меньшинства, тяготящиеся доминированием культуры национального и морального большинства. На пересечении обоих процессов происходит размывание «среднего класса» и далеко идущая фрагментация общества.

Правый антиглобализм: повестка для России

Перед лицом этих вызовов национализм лишается счастливой возможности быть локальным сознанием. Отвечать на вызовы проекту национальных государств нужно на том уровне, на котором они возникают. А это глобальный уровень, уровень развертывания глобализации как исторического проекта. Поэтому национализм в своем международном измерении предстает как правый антиглобализм.

Однако здесь возникает очевидный парадокс, напряжение между национальными целями подразумеваемой «реконкисты» (возвращение национальным государствам, насколько это возможно, внутренней целостности и суверенности) и очевидной недостаточностью национального масштаба (масштаба отдельно взятых государств) для их достижения.

Этот парадокс хорошо заметен в риторике обновленного «Национального фронта» – самой яркой из националистических сил последнего времени. Идеи Марин ле Пен действительно можно назвать правым антиглобализмом – она мыслит комплексно и находит общий знаменатель для проблем, которые действительно имеют общую природу, в качестве ипостасей глобалистского проекта (аутсорсинг, экспансия китайского бизнеса, безответственность крупных ТНК, массовая иммиграция, геттоизация, мультикультуралистская реформа школьного образования, размывание среднего класса и т.д.). Но уже в рецептах очевиден разрыв. С одной стороны, рекомендуемый ею протекционизм (миграционный, промышленный, да и культурный) может быть стратегически эффективен только в европейских масштабах, с другой – именно евроинтеграция оказывается одной из главных мишеней пропаганды.

И это не субъективное заблуждение, а отражение реальной дилеммы: наднациональные интеграционные структуры ЕС действительно часто оказываются проводниками неолиберального проекта и своего рода «точками входа» глобализации в Европу, но и демонтаж наднациональных конструкций не выход. Закрыться от разрушительного действия глобализации невозможно в масштабе компактного национального государства, необходимо защищенное «большое пространство».

Глобализацию вряд ли можно победить, зато из нее можно «выйти» большими политико-региональными группами. Поэтому геополитика «пан-регионов» сегодня не альтернатива геополитике национальных интересов, а одна из ее проекций. Собственно, это главная дилемма правого антиглобализма – необходимость поиска адекватных наднациональных форм для решения национальных задач. Или, точнее сказать, – интер-национальных форм. Сегодня актуально новое прочтение интер-национализма, на этот раз через дефис. Т.е. программы взаимной соотнесенности «националистов» разных стран, чьи проекты были бы как минимум не враждебны друг другу, как максимум – совместимы в едином геокультурном, хозяйственном, оборонном пространстве.

Как общий принцип это понятно. Но формулу «интер-национального» баланса придется искать применительно к каждому конкретному случаю. Случай, который интересует нас больше других, – это Россия. Поэтому дальше речь пойдет о том, как специфицируется повестка правого антиглобализма применительно к нашей стране.

Попробую выразить эту специфику в нескольких постулатах.

1. Россия сверхтипична. Мы любим говорить о своей исключительности. Но наша сегодняшняя ситуация является типовой, даже модельной для современного мира. Наверху – предательство элит: жизненный выбор в пользу внешних центров цивилизации, восприятие страны как добычи, вывод капитала/отказ от его концентрации на национальном уровне, конвертация национальных ресурсов в гипотетическое членство в клубе глобальных элит и/или сверхпотребление («нефть в обмен на удовольствие»).

Внизу – экспансия меньшинств: консолидация «этносословий» (удачный термин Павла Крупкина для коалиций этнических кланов – криминальных, коммерческих и административных) в условиях атомизированного общества и слабых институтов правопорядка. Массированная замещающая иммиграция с «бедного юга» (пока без образования компактных гетто, но с тенденцией к появлению широкого мультиэтничного гетто «бедного юга» внутри страны, в которое рискуют войти все, кто не может физически и социально изолироваться от мигрантизированного/архаизированного социума).

В середине – даже не размывание «среднего класса», а его обвал, с гибелью под обломками больших масс людей и элементов социального уклада. Я имею в виду гибель советского «среднего класса» в десятилетие победного шествия глобализации, каковым были 1990-е годы.

В минувшее десятилетие рост показателей уровня жизни позволил говорить о формировании нового среднего класса. Но он явно не становится и не станет в обозримое время доминирующей социальной силой. Во-первых, потому что рост ВВП происходил параллельно росту социального неравенства. Во-вторых, потому что «средний класс» – это не столько характеристика уровня дохода, сколько показатель уровня социальной интегрированности, который, в свою очередь, зависит от качества социальных инфраструктур (образование, здравоохранение, правовая защищенность). А оно в целом продолжает снижаться, что тоже, увы, соответствует глобальным трендам (одно из главных измерений нового неравенства в развитых обществах – деградация общедоступных социальных инфраструктур).

Иными словами, мы в целом движемся в общем, «глобальном» русле. Но с большим опережением. Опережение связано с тем, что нам ощутимо не хватает тех барьеров, которые сдерживают разрушительные проявления глобализации в других государствах. В развитых странах это механизмы представительной демократии, сильное гражданское общество, система правопорядка и т.д. Где-то это, напротив, традиционные социальные структуры и религиозные нормы. В развивающихся странах сглаживать многие проблемы позволяет сама динамика экономического роста плюс сильная, национально ответственная власть (Китай, Бразилия в последнее десятилетие).

Всего перечисленного нам отчетливо недостает, отсюда – сомнительная честь быть витриной глобализационной динамики социума и в очередной раз играть роль марксова «язычника, страдающего от язв христианства». Собственно, это известно давно: противоречия цивилизационного уклада острее проявляются на периферии. Но благодаря этому на периферии могут быть даны и более острые ответы. Позволю себе предположить, что правый антиглобализм в России имеет не только особую актуальность, но и особые шансы на успех.

2. Россия обладает потенциалом самодостаточности. «В период дебатов о глобализации и всеобщей зависимости, – пишет Эмманюэль Тодд, – Россия… может стать гигантской демократической страной, имеющей равновесие внешнеторгового баланса и обладающей энергетической независимостью. Короче говоря, в мире, где доминируют Соединенные Штаты, она может стать воплощением голлистской мечты». В случае с голлистской мечтой Тодд, возможно, сказал больше, чем хотел. Ведь это не просто мечта о реальном суверенитете, это мечта о суверенитете в ситуации, когда планета стала ареной для игры превосходящих сил. Чужой игры, в которую так легко быть втянутыми на чужих условиях.

Для де Голля такой игрой была американо-советская биполярность, для современной России – американо-китайская. При всех различиях между ними в обоих случаях речь идет о конфликтном сосуществовании двух сверхдержав (в американо-китайском случае – конфликтном симбиозе, что чревато еще большим напряжением), от которых зависит положение дел в мире и которые испытывают его на прочность. Сегодняшняя нестабильность в Северной Африке, на Ближнем и Среднем Востоке вполне может быть прочитана как ситуация косвенного конфликта сверхдержав (через посредничество третьих сил) в условиях невозможности их прямого военного столкновения. Т.е. как нечто относительно знакомое по американо-советскому опыту.

Существенное различие состоит в том, что если в эпоху прежней биполярности угроза миру исходила от взаимных противоречий сверхдержав, то сегодня также (а возможно, и прежде всего) – от их внутренних противоречий.

Эмманюэль Тодд много пишет о тех внутренних проблемах, которые делают Соединенные Штаты «опасной державой», отнюдь не безумной, но вынужденной реализовывать «стратегию умалишенного». «Блуждающая и агрессивная, напоминающая походку пьяницы стратегическая траектория “одинокой сверхдержавы” может быть удовлетворительно объяснена только на пути выявления нерешенных или неразрешимых противоречий и вытекающих отсюда чувств неудовлетворенности и страха».

Это эффект неожиданной бесполезности, постигший США после окончания холодной войны. Новая биполярность не имеет открытой блоковой формы и реализуется преимущественно в экономической, а не военной сфере. В этой ситуации откровенная избыточность (с точки зрения интересов союзников и мира в целом) инфраструктуры глобального военного присутствия Соединенных Штатов может камуфлироваться только за счет генерирования и консервации множественных локальных конфликтов и конструирования вспомогательных «осей зла».

Это огромный внешний долг и внешнеторговый дефицит, критическая зависимость от внешнего мира в экономической сфере, балансируемая позицией эмитента «мировой валюты». Необходимость обеспечения такой позиции под залог внеэкономических активов (политический контроль за мировыми ресурсами, военное превосходство) опять же отсылает к стратегии генерирования локальных кризисов.

Эти и подобные обстоятельства делают США державой «эксцентричной» во всех смыслах – вынужденной хронически «выходить из себя», сбрасывая внутреннее напряжение во внешний мир. Но ровно то же самое, хотя и в силу иных обстоятельств, можно сказать о КНР. Совокупность вызовов, с которыми сталкивается Китай, – демографических, социально-экономических, экологических, идеологических – может находить разрешение или хотя бы отсрочку только на пути разноплановой глобальной и региональной экспансии (об этом подробно пишет Александр Храмчихин).

Таким образом, обе глобальные сверхдержавы, чтобы поддерживать свою внутреннюю устойчивость (в одном случае за счет высоких стандартов потребления, в другом – высоких стандартов роста), вынуждены (или будут вынуждены) продуцировать нестабильность вовне. Сама конструкция миропорядка эпохи американо-китайской биполярности генерирует кризис.

Если дополнить это картиной стихийных вызовов (изменение климата, новое «великое переселение народов», ресурсные кризисы, религиозные войны новой волны – болезненное протекание урбанизации, демографического перехода в исламских регионах и т.д.), то «глобальный мир» предстанет совсем не тем местом, куда мы должны как можно глубже интегрироваться. Напротив, критически важно сохранять по отношению к нему автономию – силовую, хозяйственную, ценностную.

Разумеется, это не значит, что все двери должны быть закрыты. Но двери должны быть. И ключи должны оставаться внутри. Собственно, это и называется суверенитетом.

3. Россия достаточно однородна. Владимир Путин как-то сказал, что реальный суверенитет – эксклюзивная вещь в современном мире. Это действительно так. Стран, обладающих большой территорией, разнообразными природными ресурсами, более или менее многочисленным населением, научно-технологическим и оборонным потенциалом, традицией государственности, на планете совсем не много, и Россия, безусловно, входит в их число. При этом от большинства из них она отличается одним весьма важным свойством: при своем масштабе пространства она удивительно однородна в культурно-этническом отношении. По крайней мере, пока.

К этническому ядру здесь принадлежит порядка 85% населения (русские, белорусы, украинцы – внутри Российской Федерации они по-прежнему могут считаться единым народом). Русский язык безоговорочно доминирует практически на всем пространстве страны (за исключением относительно компактных анклавов иноязычия). Этнические меньшинства в целом в немалой степени русифицированы, внутри самого русского ядра нет таких барьеров для взаимопонимания (диалектных, социокультурных), какие есть между, например, «северянами» и «южанами» у ханьцев или итальянцев.

Это противоречит дежурным рассуждениям об «уникальной многонациональности» России. Но уникальным в национальной конструкции нашей страны является разве что тот самоотверженный радикализм, с которым большевики реализовали принцип институционализации этничности в территориальном устройстве, а «демократы» ельцинского призыва возвели его на новую ступень в асимметричном федерализме.

По аналогии с «институциональными ловушками», по которым мы блуждаем весь т.н. переходный период, можно говорить об «институциональных минах», заложенных в этно-территориальном устройстве страны, что, несомненно, ограничивает мой тезис об однородности. До тех пор, пока это пространство не разминировано (желательно не посредством стихийных подрывов), говорить о его однородности можно лишь условно. Это однородность с изъянами.

Вопреки другому официальному трюизму, гласящему: «В многонациональности – наша сила», территориализация этничности – основной пункт стратегической уязвимости нашей страны. В той ситуации кризисогенного мира, о которой шла речь выше, значение имеет не только потенциал самодостаточности пространства, но и уровень его внутренней консолидации. Задача стратегии реального суверенитета – сбалансировать эти сложно сопрягаемые императивы, найти оптимум между ними.

После распада СССР «золотая середина» в стратегии российского суверенитета не могла остаться прежней, она кардинально сместилась в сторону «однородности». После 1991 г. попытки стилизовать Россию в виде поликультурного «гуляй-поля» отдают зловещим анахронизмом. «Почему никто не видит нелепости всего этого? – писал о подобных попытках еще в 1990-е гг. Вадим Цымбурский. – Разве на наших глазах от России не отслоились периферии, как раз и представлявшие переходы от нее к соседним цивилизациям, разве не выделилось ее доимперское культургеографическое ядро с прочным и абсолютным преобладанием русских»?

Иными словами, распад Союза – не только геополитическая катастрофа, но и геополитический шанс. Шанс заново консолидировать российское пространство на национальной основе.

4. Россия застряла между империей и национальным государством. Об этом доселе нереализованном шансе, вслед за Цымбурским, писал и другой крупный политический теоретик – Дмитрий Фурман: «Россия – значительно более “русское” государство, чем СССР. В отличие от СССР, русские в нем составляют несомненное большинство… Но при этом термины “русские” и “русское государство” тщательно избегаются новой властью. Вместо них пропагандируется лишенный этнической нагрузки термин “россияне”. Русское сознание вновь вводится в привычную для него имперскую форму, в рамках которой… наднациональный характер государства компенсируется тем, что русские – “главный” народ империи».

Эта компенсаторная логика хорошо заметна в статье Владимира Путина о национальном вопросе. С одной стороны, русский народ признается «скрепляющей тканью», «стержнем» и даже «государствообразующим» народом «по факту существования России». А с другой стороны, раздраженно отвергаются «насквозь фальшивые разговоры о праве русских на самоопределение» и «попытки проповедовать идеи построения русского “национального”… государства».

На чем основан этот необычный софизм: народ признается государствообразующим «по факту, но не по праву» (хотя, казалось бы, право, даже фактически реализованное, должно оставаться правом)?

В подтексте очевидно банальное нежелание придать признанному факту правовой характер (например, зафиксировать его в Конституции в той или иной форме). Но если вдуматься, формула «по факту, но не по праву» довольно точно отражает реальное положение русского народа в Российской Федерации, при котором он обеспечивает само существование и устойчивость этого государства. Но не определяет его целевую функцию. Т.е. является донором, но не субъектом. Отсюда, очевидно, особенности политики предоставления гражданства, безразличной к положению русских как разделенного народа, миграционной политики, стимулирующей замещение населения, этнотерриториального устройства, сочетающего государственный статус меньшинств с безгосударственным статусом большинства и т.д. Собственно, это ровно та малость, которой ему не хватает, чтобы считать это государство в полном смысле своим («национальным»).

Автор статьи «Россия: национальный вопрос» в известной степени прав, утверждая, что стремление к национальной государственности «противоречит нашей тысячелетней истории». Он забывает лишь упомянуть о том, что эталонных национальных государств это касается в ничуть не меньшей мере: такое стремление на тот момент, когда оно возникает, действительно «противоречит истории». Истории династических государств и аграрно-сословных обществ, в недрах которых постепенно вызревает «национальная альтернатива». Где-то династии, вольно и невольно, взращивают ее сами (как взрастили революционный французский национализм Бурбоны), где-то ветер истории скорее заносит ее извне, как разнесли национализм по континенту наполеоновские войны, «заразив» им немцев и русских. Неслучайно одним из ранних провозвестников национального поворота в нашей истории стало вышедшее из горнила первой Отечественной войны декабристское движение.

Это повод вспомнить, что национальный принцип власти стал актуальным для нас примерно тогда же, когда и для остальной Европы. Но в силу разного рода превратностей оказался не вполне реализованным по сей день. Поэтому сегодня, в отличие от национализма других европейских народов, русский национализм не может ограничиться консервативной повесткой дня. Предметом его заботы является не только то, что возникло и подвергается эрозии (такая постановка вопроса для нас актуальна, например, в отношении национальной культуры), но также и то, чему лишь предстоит возникнуть (национальное государство).

Россия – опять же процитирую Фурмана, – «переживает в XXI веке процессы, пережитые другими странами в XIX – начале ХХ веков. Она вынуждена строить то, что в иных местах не только построено, но уже перестраивается». И учитывая это активное перестраивание (кризис проекта национального государства на глобальном уровне), русский национализм оказывается в сложном положении. Он вынужден вести войну на два фронта и противостоять не только грядущей «империи» глобального миропорядка (условной «Империи» Антонио Негри и Майкла Хардта), но и фантому своей прежней империи.

В данном случае очень важно понять, что речь идет именно о фантоме, о ситуации «мертвые хватают живых». Антиномия национальной идеи (в первую очередь как национального принципа легитимности власти, о котором велась речь выше) и имперской идеи (как легитимации власти через глобальную миссию вкупе с масштабом и разнородностью пространства) долгое время определяла содержание русского исторического сознания и оставалась для него неразрешимой. Причем не только как предмет полемики сословного консерватизма, стоящего на страже империи, с одной стороны, и русского протонационализма – с другой. Но в том числе и как внутренняя дилемма русского протонационализма. Характерна полемика в среде тех же декабристов по поводу возможности отделения «царства Польского» как этнически чуждой и «не ассимилируемой» периферии. Или полемика другого пророка национальной альтернативы – Солженицына – со своими, в общем, единомышленниками из белой эмиграции, оказавшимися не в силах преодолеть, вопреки логике политического момента, догматику «единой и неделимой».

Но в определенный момент дилемма оказалась разрешена самой историей. В свое время евразийцы подчеркивали, что не они, а «сама жизнь» сделала выбор в пользу их концепции, лишив русский народ статуса «единственного хозяина государственной территории» (имелся в виду революционный распад страны и ее пересборка в формате советской империи). Так вот, сегодня можно сказать, что не русские националисты, а «сама жизнь» сделала прямо противоположный выбор.

Во-первых, в нашем распоряжении просто нет ресурсов легитимации имперской/наднациональной власти. Она не может опереться ни на династический принцип легитимности, ни на идеократический. Банально, за неимением соответствующих «идей». Даже если закрыть глаза на все издержки идеократической модели и масштабы политического насилия, связанного с ее утверждением, в нашем распоряжении просто не существует всепобеждающего «учения», способного выдержать такие нагрузки, обеспечить такую энергию и собрать государство на вненациональных принципах.

Во-вторых, в составе нашего государства больше нет тех обширных иноэтничных/иноцивилизационных периферий, которые перевешивали бы его русское ядро. Геополитически мы слишком далеко ушли и из Европы, и из Азии, чтобы увлекаться евразийством. Скорлупа империи треснула, осталось, еще раз цитируя Цымбурского, «доимперское культургеографическое ядро с прочным и абсолютным преобладанием русских».

Эти два обстоятельства в корне меняют соотношение между «имперским» и «национальным» проектами в нашей истории. Раньше русский национализм был для России и самого русского народа своего рода резервным историческим проектом, который пунктирно заявлял о себе в переломные моменты, но не мог всерьез оспорить имперского мейнстрима. Теперь имперского проекта (как альтернативы национальному) в России больше нет, есть только имперские фантомные боли.

Сегодня «национальный проект» мог бы одержать в своей большой исторической дуэли «техническую победу» – за неявкой соперника. Но для этого необходимо как минимум явиться самому. Вовремя и в адекватной исторической форме.

Несмотря на то, что Россия в острой форме «больна глобализацией», у нее есть все необходимое для того, чтобы излечиться:

потенциал самодостаточности в «мультикризисном» мире (объем территории, номенклатура ресурсов, количество и качество населения, научно-технологический и оборонный задел и т.д.),

потенциал этнокультурной однородности/внутренней консолидации (редкостный для большого государства),

везение на глобальную конъюнктуру (даже американо-китайская биполярность в чем-то неплохая новость, учитывая, что и обе сверхдержавы, и те, кто обеспокоенно наблюдают за схваткой, с одной стороны, заинтересованы в России, с другой – не слишком погружены в ее дела).

Все, кроме одного: внутреннего стержня. Механизма, который перерабатывал бы обстоятельства в интересы, вызовы в ответы. Таким механизмом традиционно считается тойнбиевское «творческое меньшинство», элита, на отсутствие которой мы часто жалуемся. Но отсутствие адекватной элиты – это не отсутствие адекватных людей, а отсутствие адекватной точки сборки. Что в нашем случае обусловлено тем промежуточным положением между «уже не империей» и «еще не национальным государством», о котором шла речь выше.

У нас равно отсутствует «имперская» элита – объединенная дисциплиной большого наднационального проекта. И элита «национальная» – объединенная дисциплиной лояльности по отношению к жизненным интересам своего народа. В лучшем случае присутствует довольно узкая правящая группа, осознавшая, что для сохранения элитного статуса нужно хотя бы «сохранить государство в существующих границах» (наиболее емкая и внятная формулировка исторической сверхзадачи, прозвучавшая в одном из интервью Дмитрия Медведева в его бытность главой администрации). Но во имя чего? Сохранения статус-кво? Приверженности принципам «хельсинкской системы»? С таким же успехом можно строить государство на могильной плите Леонида Ильича Брежнева.

Вместо заключения: терапия для «больных людей»

Пожалуй, только здесь я могу вернуться к заголовку статьи. Понятно, что между «русским национализмом» и «российской геополитикой» – сложные отношения. С одной стороны (со стороны «национализма») – переживание «пространственного проклятия» как препятствия для обретения своего национального дома. Из заметных фигур особенно остро это переживание у Солженицына. «Я с тревогой вижу, – пишет он в 1990 г., – что пробуждающееся русское национальное самосознание во многой доле своей никак не может освободиться от пространнодержавного мышления, от имперского дурмана». И дальше: «Не к широте Державы мы должны стремиться, а к ясности нашего духа в остатке ее».

С другой стороны (со стороны «геополитического» сознания) – упреки в «развале страны» с угрозой гибели под обломками чуть ли не самого русского народа. Чтобы далеко не ходить, сошлюсь на уже упоминавшегося автора: «Попытки проповедовать идеи построения русского “национального”… государства… это кратчайший путь к уничтожению русского народа» (Владимир Путин. «Россия: национальный вопрос»).

Таковы полюса, непримиримые кредо. Казалось бы, какие мосты могут быть между ними? И все же мосты наводить возможно и необходимо. Но не по принципу компромисса, поиска усредненных вариантов. А по принципу углубления, если угодно, даже радикализации обеих позиций.

Радикальное осознание национализмом своей исторической повестки дня, повестки вызовов и ответов, приводит к выводу, что ее проведение в жизнь требует реального суверенитета (как силовой, хозяйственной, ценностной автономии по отношению к глобализационному миропорядку), который, в свою очередь, возможен лишь в довольно объемном геополитическом и геоэкономическом пространстве. Этот вывод прорабатывается в логике того комплекса идей, который я предлагаю называть правым антиглобализмом.

Радикальное осознание «имперской мыслью» той исторической ситуации, в которой оказался многовековой российский имперский проект, приводит к выводу, который напоминает слова радикального монархиста Доносо Кортеса, сказанные еще в разгар века революций: «Теперь не может быть монарха иначе, чем по воле народа». Так вот, отныне не может быть «российской империи» иначе, чем через русское национальное государство.

Выше я преимущественно сосредоточился на первом выводе (повестке «правого антиглобализма»). Возможно, потому, что мне кажется, что сегодня оправдание «российской геополитики» в глазах «русского национализма» в чем-то более насущно, чем обратная задача. Тем не менее и оправданию «русского национализма» с позиций «российской геополитики» стоит посвятить в завершение хотя бы несколько слов.

Если считать императивом этой геополитики (а я думаю, к этому есть основания) воссоздание прежнего имперского ареала в виде преимущественной сферы влияния, то наиболее поучителен для нас не интеграционный опыт ЕС, с которым мы себя то и дело сверяем, а тот длинный путь, которым пошла постимперская Турция.

Сначала – прощание с призраками «имперского величия» на фоне решимости «выгрызть» из обреченной имперской ойкумены крепкое этническое ядро. Безоговорочное переопределение государства как национальной территории титульного этноса. В итоге ядро получается немаленьким, поскольку сам этнос крупный, а идея своего национального дома дает ему силы бороться.

Затем – рост национального государства: повышение внутренней однородности (ассимиляционизм), наращивание внешней гравитации. Молодой хищник держится в орбите западного союзничества, но вместе с тем не перестает охотиться самостоятельно (мягкий, но настойчивый пантюркизм).

И наконец, окрепшая, снявшая остроту внутренних противоречий «Турция для турок» расправляет крылья. Одно – в сторону арабского мира, другое – в сторону Европы с ее исламскими этническими анклавами. Медленно, но верно Турция становится исламской державой номер один, которая может свободно комбинировать влияние на арабскую и отчасти европейскую улицу с более традиционными инструментами геополитики, которая по-прежнему пользуется преимуществами западного союзничества, но уже с позиций сильного.

Т.е. перед нами реинкарнировавшая – в куда более здоровом теле – Османская империя. Диалектическим условием этого перерождения была решимость безоговорочно порвать со старой имперской оболочкой в пользу идеи строительства национального дома. Между тем для Турции не меньше, чем для постсоветской России, был велик соблазн держаться до последнего за фантомные пространства «империи, которую мы потеряли». Как напоминает Цымбурский, идеология османизма с ничуть не меньшим энтузиазмом, чем наше евразийство, утверждала «братство народов Оттоманской Порты по тем же основаниям “судьбы” и “пространства”».

Представьте себе Турцию, которая провела бы свой постимперский век в этой ретроспективной позиции. Чем она была бы? В лучшем случае предметом насмешек и циничной эксплуатации чувств для молодых, вылупившихся из оттоманского кокона национализмов «братских народов».

Получилось иначе. Легкость в расставании с прошлым сулила ей большее будущее. «Больной человек Европы» прошел хорошую терапию. Интересно в этой связи – что ждет «больного человека Евразии»? Готов ли он учиться на чужих успехах? Или, по старой привычке, предпочтет учить на своих ошибках – чужих?

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259998 Михаил Ремизов

Будущее России: нация или цивилизация?

Распад СССР и «русский вопрос»

Игорь Зевелев – доктор политических наук, профессор Европейского центра изучения безопасности имени Джорджа Маршалла.

Резюме Национальное государство представляет собой весьма специфический феномен, который не существует и, скорее всего, никогда не будет существовать в большинстве регионов мира. Должна ли Россия с двухсотлетним опозданием шаг за шагом заново пройти путь западноевропейских стран?

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №5 за 2009 год.

Распад Советского Союза не решил для русских «национальный вопрос» – напротив, он его создал. Впервые на протяжении многовековой истории миллионы людей, считающих себя русскими, оказались разделены политическими границами и живут на территориях нескольких соседних государств. Начиная с 1992 года российская политика в отношении соотечественников за рубежом формировалась в значительной степени как осторожный, умеренный ответ на этот вызов. Россия не поддержала ирредентистские настроения в Крыму, Северном Казахстане и других местах компактного проживания русских. Первая попытка защиты своих граждан и соотечественников за рубежом с помощью военной силы была предпринята в августе 2008-го в Южной Осетии и Абхазии, где только около двух процентов населения – этнические русские. Означает ли это, что этнический фактор никак не сказывается на представлениях и политике России в отношении постсоветского пространства? Может ли ситуация измениться в будущем?

Факт проживания около четверти русских за пределами Российской Федерации (а из них более половины – в сопредельных государствах) способен оказать сильнейшее воздействие на развитие российской государственной идентичности и системы международных отношений в Евразии в ХХI столетии. Однако до сих пор это только предположение, или, скорее всего, лишь один из возможных сценариев.

К настоящему времени в России сложилось главным образом два подхода к «русскому вопросу». Во-первых, это радикальный националистический дискурс о «разделенном народе», который пока не оказывает существенного влияния на конкретную политику. Во-вторых, умеренные концепции «диаспор» и «русского мира», а также вялая политика государства по отношению к соотечественникам. Если попытаться поставить эти подходы в широкий исторический контекст формирования российской идентичности за последние двести лет, то, несколько упростив ситуацию, можно утверждать, что они отражают традиционное для страны сосуществование двух начал – этнонационального и наднационального.

После распада Советского Союза объективные факторы, казалось, создали благоприятные условия для укрепления этнического сознания русских и их ведущей роли в формировании новой национальной идентичности России. Составляя около 80 % населения (против 43 % в Российской империи конца ХIХ века и 50 % в Советском Союзе), русские впервые за последние два столетия оказались безусловно доминирующей этнической группой в своей стране. В интеллектуальном отношении русский этнонационализм получил мощный импульс благодаря публицистике Александра Солженицына, который стал первым крупным мыслителем, бросившим вызов наднациональной традиции в ее имперской форме. Глубочайший экономический кризис 1990-х, а также трудности, с которыми столкнулись русские в соседних национализирующихся государствах, создали предпосылки для политической мобилизации вокруг этого вопроса. Последнее десятилетие, отмеченное мощным притоком мигрантов в большие российские города, изобилует фактами роста ксенофобии и активизации экстремистских группировок.

Однако русский этнонационализм пока не стал серьезной силой на внутреннем пространстве России и не оказывает сколько-нибудь значительного влияния на отношения с соседними государствами. Наднациональные аспекты российской идентичности в различных формах (имперских, советских, цивилизационных, универсалистских) продолжают играть существенную роль. Изменится ли ситуация в обозримом будущем и какими международными последствиями это чревато?

НЕОФОРМИВШЕЕСЯ НАЦИОНАЛЬНОЕ САМОСОЗНАНИЕ

По опыту других стран можно судить, что за строительство нации на обломках империи обычно берутся приверженцы этнического национализма. Кемалистская Турция начала свой эксперимент по строительству национального государства с геноцида и изгнания армянских, греческих и курдских меньшинств. Австрийцы приветствовали аншлюс после того, как прожили 20 лет в небольшом постимперском государстве. После распада Югославии Сербия и Хорватия стали проявлять агрессивный национализм и попытались перекроить постъюгославскую политическую карту. Все бывшие советские республики взлелеяли этнополитические мифы, в которых государство провозглашалось родиной «коренного» населения. Во всех этих случаях теоретической базой соответствующей политики послужила традиция исторического романтизма, в соответствии с которой человечество четко разделяется по национальной принадлежности, а культурно (или этнически) обусловленные нации обладают священными правами.

Под влиянием целого ряда исторических обстоятельств Россия, поднявшаяся из-под обломков СССР, представляла собой не вполне оформившуюся нацию с удивительно низким уровнем самосознания и без какого бы то ни было массового национального движения. В этом заключалось ее фундаментальное отличие от других бывших республик СССР, в частности государств Балтии, Армении и Грузии.

На протяжении многих веков в сознании русских так и не сложилось сколько-нибудь отчетливых и исторически обоснованных критериев, позволяющих отличить «нас» от «них». Непонятная ситуация с определением границ русского народа играла роль важнейшего фактора, который формировал историческое развитие Евразии в течение, как минимум, трех столетий и облегчал задачу строительства гигантской империи.

Российская империя и ее преемник Советский Союз были, как Габсбургская и Османская империи, территориально целостными образованиями: центр и периферию не отделяли друг от друга никакие естественные границы. В случаях России и Советского Союза функцию центра фактически выполняла столица (сначала Санкт-Петербург, а потом Москва), а не какая-то четко определенная срединная территория. В формировании российского национального самосознания важную роль играл именно географический фактор, основой для которого служила комбинация тесно переплетенных между собой этнических и имперских компонентов. При этом образование Российской империи предваряло формирование национальной идентичности русских, процесс самоутверждения которой мы наблюдаем сегодня. В течение нескольких веков российская элита была в большей степени заинтересована в расширении границ империи, нежели в укреплении национального самосознания.

Отсутствие четких границ между империей и ее русским ядром позволило некоторым аналитикам заключить, что в России не существовало доминирующей этнической группы: все группы, в том числе и русские, являлись подданными имперского центра. Этот тезис, который на первый взгляд служит для русских самооправданием, играет чрезвычайно важную роль в их постсоветском сознании.

В сегодняшней России нет ни одной политической силы, которая рассматривала бы империю в качестве инструмента продвижения интересов русских за счет других народов. Это резко контрастирует с идеологией и официальной историографией новых независимых государств. И, что еще более важно, свидетельствует об укоренившейся в постсоветском российском сознании вере в то, что империя была для русских обузой (Александр Солженицын), или служила интересам всех народов (Геннадий Зюганов), или являла собой всеобщее зло из-за своей коммунистической природы в советский период (либералы).

Еще одним обстоятельством, которое до самого последнего времени сдерживало массовый русский национализм, является общность культурных, языковых и исторических корней России, Белоруссии и Украины и, как следствие, нечеткость границ между восточными славянами. Столетиями это заставляло русскую элиту «смягчать» свой национализм подобно тому, как наличие в Соединенном Королевстве «внутренней империи», включающей в себя Северную Ирландию, Уэльс и Шотландию, подавляло английский национализм.

Важную роль в ослаблении русского национального сознания сыграли такое понятие, как «советский народ», а также стоящие за ним реалии. Дети от смешанных браков, люди, пустившие корни вдали от своих «исторических родин», русские из крупных городских центров – все они оказались наиболее восприимчивы к этой концепции. Русские принимали ее более охотно, чем другие этнические группы, потому что во всем Советском Союзе понятие «советский человек» косвенно подразумевало русскоязычность, а также признание «цивилизирующей» миссии русской культуры и ее экстратерриториального характера.

Теоретически многое объединяет концепцию «советского народа» в СССР и идею «плавильного котла» в США. (Американские понятия «многокультурности» и «многообразия» тоже имели своего советского идеологического кузена – концепцию «расцвета наций при социализме».)

Некоторые националисты сетовали на то, что имперская роль лишила русских их этнической самобытности. Писатели-славянофилы выражали беспокойство в связи с тем, что «советский патриотизм» разрушал русское национальное самосознание, а жители российских городов все чаще стали называть себя «советскими людьми». В наше время модно сбрасывать со счетов реалии, которые обусловили возникновение понятия «советский народ», а между тем эта концепция адекватно отражала некоторые тенденции (смешение наций и образование новой общности), хотя и игнорировала ряд других явлений (национальное пробуждение, прежде всего у нерусских народов).

Строительство национального государства обусловлено наличием государственных институтов. В ХХ веке нации чаще создавались государствами, а не наоборот. Для русских родным был весь Советский Союз, что составляло резкий контраст с другими этническими группами, которые предпочитали называть родиной только свою республику. В РСФСР отсутствовали многие признаки, присущие другим республикам. Имперский центр совпадал с этническим русским центром. У РСФСР не было ни своей отдельной столицы, ни Коммунистической партии (до 1990 г.), ни отдельного членства в ООН (в отличие от Белоруссии и Украины). Неразвитость русского национального самосознания и неопределенность границ русского народа в значительной мере были обусловлены институциональной слабостью РСФСР.

На протяжении всего периода советской истории – от Ленина до Горбачёва – существовал общий политический знаменатель, который серьезно ослаблял процесс формирования русского этнического самосознания, все более и более стирая его отличие от сознания наднационального. Речь идет о борьбе, пусть и не всегда последовательной, всех советских режимов против русского национализма. Систематическое ограничение русского национализма было той ценой, которую советское руководство было готово заплатить за сохранение многонационального государства.

Неоформившееся русское национальное самосознание является одним из ключевых факторов, объясняющих, почему распад Советского Союза произошел так мирно. Особенно если сравнивать его с кровопролитной дезинтеграцией другой коммунистической федерации – Югославии, в которой сербы имели более четкое представление о своей национальной идентичности. Возможно, Россия без явственно очерченных исторических и культурных границ была единственным мирным решением «русского вопроса» после краха СССР. Как это ни парадоксально, непоследовательные и запутанные отношения Москвы с республиками, входящими в состав Российской Федерации, и умеренная, а порой и абсолютно неэффективная политика в отношении русских, проживающих в ближнем зарубежье, благоприятно отразились на обеспечении безопасности в Евразии в переходный период после распада СССР. Выработка ясного подхода к строительству национального государства, которая неизбежно повлекла бы за собой пересмотр политических границ России, могла обернуться катастрофой. Остается добавить, что российская политическая элита зачастую проводила невнятную, но, как оказалось, спасительную политику в течение последних восемнадцати лет не в силу своей мудрости, а по причине крайней слабости и неспособности четко сформулировать национальные интересы.

ИДЕЯ СТРОИТЕЛЬСТВА НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА В ИСТОРИИ РУССКОЙ МЫСЛИ

Подъем национализма в широких массах обычно следует за ростом националистических настроений у представителей элиты. Полтора столетия центральное место в интеллектуальных баталиях о будущем России занимал вопрос об отношениях с Европой.

Современные дебаты на тему русской идентичности уходят корнями в споры между славянофилами и западниками XIX века. Сейчас, как и тогда, в центре внимания – соотношение российской и западной цивилизаций. В дискуссии между славянофилами и западниками не играли существенной роли такие темы, как многонациональный состав Российской империи, отношения между русским и другими народами, а также границы русского народа, ставшие впоследствии традиционными для представителей российской интеллигенции.

Характерно, что специфические проблемы национальных меньшинств в России впервые рассматривались с относительно последовательных теоретических позиций не завсегдатаями интеллектуальных салонов Санкт-Петербурга и Москвы, а членами киевского Кирилло-Мефодиевского братства. Тон в этих дискуссиях, начавшихся в 1846 году, задавали украинский поэт и общественный деятель Тарас Шевченко и русский исследователь истории Украины Николай Костомаров, которые при этом не представляли себе раздельного существования славянских народов. Более того, Шевченко и Костомаров развивали идею создания панславянской федерации либеральных государств, в состав которой должны были войти Богемия, Болгария, Польша, Россия, Сербия и Украина. В то время еще никто не выделял сегодняшнюю Белоруссию в качестве хотя бы потенциально самостоятельной страны.

В 1869-м Николай Данилевский попытался объединить славянофильство, панславизм и политику империализма в своей работе «Россия и Европа». По мнению ученого, общая славянская культура могла послужить основой для обеспечения ведущей роли русских в рамках будущей федерации славянских народов со столицей в Константинополе. В данной концепции отчетливо проявилась наднациональная, цивилизационная тенденция в развитии российской идентичности.

В XIX столетии в интеллектуальной среде произошло еще одно яркое событие, которое наложило заметный отпечаток на последующие дискуссии, – прозвучала мысль об «универсальном» характере русской идентичности. Сформулированная славянофилами, эта идея получила дальнейшее развитие в трудах Фёдора Достоевского, который в 1880 году в своем знаменитом очерке о Пушкине писал: «Ибо что такое сила духа русской народности, как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?» В своих рассуждениях Достоевский (вслед за славянофилами и западниками) ставил Россию в европейский и всемирный контекст: «Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите».

Можно сказать, что писатель с удивительной страстью выразил некоторые знаменательные черты русского национального самосознания того времени: его открытость, наднациональный характер и мессианство. Фёдор Достоевский восхищался способностью Пушкина понять всю европейскую культуру и вместить ее в русскую душу. Универсализм Достоевского чем-то сродни философии «избранного народа», в той или иной форме присутствующей у евреев и американцев. Как правило, это легко сочетается с патернализмом по отношению к другим народам.

Политика России в XIX веке определялась не идеями Данилевского или Достоевского, а доктриной «официального национализма», сформулированной графом Сергеем Уваровым. Столпами империи были провозглашены «православие, самодержавие, народность». Третий принцип – народность – представлялся самым туманным. При этом главный вопрос так и оставался нерешенным: была ли Российская империя государством русских и для русских, или она являлась наднациональным образованием, требовавшим от всех лишь одинаковой верности монархии?

Славянофилов и западников, Данилевского, Достоевского, Уварова и других интересовало место России по отношению к Европе, славянскому единству и вселенной, при этом они полностью игнорировали проблемы, одолевавшие другие народы империи. Они считали, что «малороссы» (украинцы), «белороссы» (белорусы) и «великороссы» (этнические русские) образуют единый русский народ, причем все остальные (инородцы) фактически исключались из теоретических изысканий. Очевидно, что отсутствие должного внимания к событиям в западной части империи, прежде всего в Польше, где шел процесс усиления национального самосознания, было интеллектуальной ошибкой.

Когда во второй половине XIX столетия формирование наций стало набирать силу, всё более зримые очертания приобрела политика русификации, особенно активно проводившаяся при Александре III. Произошел очевидный сдвиг от лишенного этнических предпочтений менталитета дворянства, озабоченного проблемами верноподданничества, в сторону этнически более окрашенных попыток в одних случаях превратить нерусских в русских, а в других – обеспечить верховенство русских над иными «пробуждающимися» народами. Этот сдвиг создал предпосылки к тому, что русские постепенно выделились в качестве отдельного народа. Тем не менее к 1917-му, когда от преданности русских престолу уже практически ничего не оставалось, они еще не являлись сплоченной нацией в современном понимании этого слова.

Пётр Струве писал: «Крушение монархии… показало крайнюю слабость национального самосознания в самой сердцевине Российского государства – среди масс русского народа». Удивительно, но, как и славянофилы семьюдесятью годами ранее, Струве не рассматривал в качестве одной из наиважнейших проблему состава российского народа и места этнических русских в государстве. Точно так же лидер Конституционно-демократической партии России Павел Милюков писал об общей российской государственной «нации», недооценивая национальное пробуждение нерусских народов империи.

Важный вклад в дискуссию о русской идентичности внесли в 1920-х годах евразийцы – группа молодых представителей интеллигенции в эмиграции (Пётр Савицкий, Николай Трубецкой и др.). В поиске истоков российской нации они не ограничивались исследованием славянских корней. Утверждая, что существенную роль в ее формировании сыграли тюркские и угро-финские элементы, евразийцы первыми включили неславянские народы в теоретические исследования идентичности русских. Согласно их теории, Россия возникла на основе общего географического пространства и самосознания; она не являлась ни европейской, ни азиатской – она была евро-азиатской. Хотя представители евразийской школы имели серьезные разногласия с другими теоретиками, они продолжили традицию наднационального, неэтнического подхода к определению «русскости».

Большевики стали той партией, которая больше других обращала внимание на «национальный вопрос». Главными особенностями их взглядов были объявление Российской империи «тюрьмой народов», осуждение «великорусского шовинизма» и провозглашение права всех народов на самоопределение. Большевики, вопреки заявленным принципам, постепенно воссоздали централизованное государство в границах, которые практически совпали с границами Российской империи. Ценой, которую пришлось за это заплатить, стало подавление русского этнического национализма и создание для других народов бывшей империи национально-территориальных единиц, наделенных различной степенью автономии.

Большевики были готовы пойти на значительные уступки нерусским народам, выделив для них этнические территории и дав им право на самоопределение, чтобы заручиться поддержкой в борьбе с царской империей. Они были уверены, что русские, будучи более «передовой» нацией, не нуждались в подобных заигрываниях, поскольку их вполне должны были устроить социальные идеалы большевиков.

Когда задача осуществления мировой революции отложилась на неопределенное время, уступки национальностям, населявшим Советский Союз, приобрели долгосрочный, а не временный характер. Функцию главного противовеса этнонациональной федеративной системе выполняла централизующая роль партии. Когда с приходом к власти Михаила Горбачёва влияние КПСС стало ослабевать, государство начало клониться к закату.

СТРОИТЕЛЬСТВО НАЦИОНАЛЬНОГО ГОСУДАРСТВА КАК ПОТЕНЦИАЛЬНАЯ УГРОЗА БЕЗОПАСНОСТИ

Многие на Западе исходят из того, что Россия перестанет быть источником угрозы для всего мира и для себя самой, лишь превратившись в «нормальное» европейское национальное государство и оставив свои имперские амбиции. При этом размытые границы русского народа вызывают ощущение беспокойства и тревоги как феномен, способный привести к попыткам реставрации империи. Национальное государство, напротив, воспринимается как проверенная, знакомая и мирная альтернатива. Такой подход не учитывает множество серьезнейших угроз международной безопасности, которые могут возникнуть в результате механистической попытки поставить Россию в один ряд с ее соседями.

В процессе строительства нации возникают следующие ключевые вопросы: кто является ее членом и соответственно какими должны быть ее границы? Наиболее деструктивными чертами любого строительства национального государства были поглощение этнических и религиозных меньшинств и разрушение крупных политических субъектов (как правило, многоэтничных государств). Слишком часто чувство национальной общности и солидарности основывалось на враждебности по отношению к другим. Границы любого западноевропейского государства и соответствующих наций формировались в результате многочисленных войн, внутренних вспышек насилия либо комбинации того и другого.

Для России стремление построить национальное государство на обломках империи неизбежно означало бы вызов ее федеративной структуре, включающей ряд этнотерриториальных единиц, и поставило бы под вопрос ее внешние границы, которые основываются на искусственном административном разделении, проведенном в свое время большевиками. Не приходится сомневаться, что такая попытка могла бы легко подорвать всю систему региональной и глобальной безопасности.

Сбросив свое имперское покрывало после распада Советского Союза, этническая идентичность русских стала более заметной. Хотя этнонационализм в России не является сам по себе хорошо организованной политической силой, не следует исключать его резкое усиление, особенно если цель строительства национального государства станет частью политики. В советских и постсоветских научных и политических кругах, а также в общественном сознании термин «нация» имел и имеет не гражданскую, а ярко выраженную этническую коннотацию. Как это уже неоднократно случалось в истории Европы, рельефно обозначившаяся общая культура может начать рассматриваться в качестве повода для установления естественной политической границы, что послужит толчком к мощным призывам объединить всех русских под одной политической крышей.

Переопределение России в этнических терминах по аналогии с политикой, проводимой многими другими государствами, образовавшимися на территории бывшего СССР, грозит самыми опасными последствиями за всю ее историю – главным образом из-за пересмотра постсоветских границ. А это неизбежно при реализации подобного проекта. Сутью этнически окрашенной националистической программы может стать восстановление географического соответствия между государством и нацией и создание нового политического образования на территории проживания русского и части других восточных славянских народов. Это означает воссоединение России, Белоруссии, части Украины и Северного Казахстана. Характерно, что последний назывался Александром Солженицыным не иначе как «Южной Сибирью и Южным Уралом (или Зауральем)».

Нельзя сказать, что подобные идеи продвигались исключительно политическими маргиналами. В период между 1998 и 2001 годом предпринималось несколько попыток придать данной концепции форму законодательных инициатив. В комитетах Государственной думы обсуждались законопроекты «О национально-культурном развитии русского народа», «О праве русского народа на самоопределение, суверенитет на всей территории России и воссоединение в едином государстве», «О русском народе». Однако им так и не суждено было обрести силу закона. Реалии государственного строительства ставили перед страной совершенно иные задачи, и общий прагматизм российской элиты каждый раз одерживал верх над идеологическими установками отдельных групп политиков.

После установления весьма жесткого контроля над законодательной властью в 2003-м произошла маргинализация дискурса о русском народе и его праве на воссоединение. Тем не менее КПРФ включила тезис о разделенном русском народе в свою программу и недавно подтвердила приверженность этой идее на своем XIII съезде. Требование признания русских разделенным народом по-прежнему содержится в программе ЛДПР. Некоторые единороссы, прежде всего депутат Государственной думы Константин Затулин, постоянно говорят о том, что русский народ – «крупнейшая в мире разделенная нация». Многочисленные интернет-сайты и националистическая блогосфера активно популяризуют эти идеи.

Альтернативой этнической нации является нация гражданская. Милюков и Струве писали о формировании общероссийской нации еще до революции. Сегодня Валерий Тишков исходит из того, что современная российская гражданская нация уже состоялась. В условиях доминирования этноцентристских подходов подобный подход чрезвычайно полезен. В то же время российская гражданская нация – это скорее проект, вектор возможного развития, одна из тенденций. Внутри страны есть большие группы людей, которые называют себя россиянами, но их нация не российская, а осетинская, татарская, якутская... Конституция страны закрепляет такое положение. Кроме того, достаточно многочисленные соотечественники за рубежом считают себя частью русской нации. Развитие гражданской идентичности также делегитимирует сегодняшние границы России, поскольку ставит под сомнение необходимость разрушения Советского Союза: почему нельзя было построить демократическое государство на гражданских началах в его старых границах?

Для построения настоящей гражданской идентичности необходимо иметь легитимные и желательно исторически обоснованные границы, а также стабильные и эффективные государственные институты. В границах современной Российской Федерации общероссийская нация молода, нестабильна и слаба. Регулярные выборы, политические партии, общие социально-экономические проблемы и политика могли бы постепенно превратиться в оболочку новой политической нации. Однако практическое отсутствие демократических институтов и множество неразрешенных вопросов, возникающих между этнотерриториальными субъектами Федерации и центром, пока ставят серьезные преграды на этом пути. Северный Кавказ представляет собой крайний пример тех трудностей, с которыми может сталкиваться построение общей гражданской идентичности в России. Это очевидная угроза безопасности не только для самой России, но и для всего мира.

Национальное государство представляет собой весьма специфический феномен, который не существует и, скорее всего, никогда не будет существовать в большинстве регионов мира. Должна ли Россия (или любое другое современное государство) с двухсотлетним опозданием шаг за шагом заново пройти путь западноевропейских стран? Есть ли альтернатива строительству нации-государства в сегодняшней России?

ЦИВИЛИЗАЦИОННОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Сосуществование в российской идентичности двух начал – этнического и наднационального, скорее всего, сохранится в обозримом будущем. Вопрос лишь в том, какие формы будут принимать эти начала, в чем выразятся последствия их соотношения для международной безопасности.

Наднациональной проект в любой его форме, будь то империя, Советский Союз, славянско-православная цивилизация или «всечеловек» Достоевского, – это всегда продукт элиты. Идея нации, как этнической, так и гражданской, более демократична. Если произойдет демократизация российского общества, соотношение между двумя началами может измениться в пользу национального (национально-этнического?). Это было бы вполне в русле общемировых тенденций. Идея «разделенной нации» в данном случае может оказаться в центре внешней политики с катастрофическими последствиями для стабильности в регионе.

Интеллектуальный вызов, который Солженицын бросил наднациональной традиции в ее имперской и советской формах, до последнего времени оставался без ответа. Однако с 2008-го российская власть впервые после распада СССР заговорила в терминах большого наднационального проекта. Мировоззренческие основы внешней политики все чаще стали формулироваться в категориях цивилизационной принадлежности. Продолжая традицию ХIХ – начала ХХ века, Россия пришла к этому не через осмысление «разделенности» русских и их взаимодействия с соседними народами, а в результате обострившихся отношений с Западом. Неудача, постигшая попытки стать самостоятельной частью «Большого Запада», и осознание того обстоятельства, что за этим может стоять нечто большее, чем сиюминутный расклад на международной арене, вновь заставили Россию задуматься о своем месте в мире. Кроме того, претензии на статус великой державы вынудили наконец российское руководство попытаться сформулировать цели внешней политики в терминах, выходящих за рамки национальных интересов.

Идеологически цивилизационная концепция оказалась вполне близка российской власти. В ХIХ столетии об особой русской цивилизации обычно говорили консерваторы, прежде всего Николай Данилевский и Константин Леонтьев. В современную эпоху в этих категориях мыслил недавно ушедший из жизни американский консерватор Самьюэл Хантингтон. О том, что Россия не страна, а цивилизация, давно говорит Александр Дугин. Данная идея не очень совместима с либеральными концепциями глобализации и универсальности демократических ценностей.

К настоящему моменту российские власти сформулировали два возможных подхода к цивилизационной принадлежности России. Один был впервые озвучен президентом Дмитрием Медведевым в Берлине в июне 2008 года: «В результате окончания “холодной войны” возникли условия для налаживания подлинно равноправного сотрудничества между Россией, Евросоюзом и Северной Америкой как тремя ветвями европейской цивилизации». Министр иностранных дел Сергей Лавров, повторяя тезис о трех ветвях, одновременно говорит о том, что принятие западных ценностей – это лишь один из подходов. Россия же, по его словам, намерена продвигать другой подход, который «заключается в том, что конкуренция становится подлинно глобальной, приобретая цивилизационное измерение, то есть предметом конкуренции становятся в том числе ценностные ориентиры и модели развития». Летом 2009-го Лавров, выступая в латвийской русскоязычной газете, уже использовал понятие «большая российская цивилизация».

Создается впечатление, что в российском руководстве на самом деле не видят большого противоречия между двумя подходами. Они для него не взаимоисключающие, а взаимодополняющие. Один может быть обращен к Западу, другой – к соседним государствам и соотечественникам. Концепция России, как отдельной большой цивилизации, с одной стороны, позволяет легко парировать критику недемократичности государственного устройства современной России. С другой – дает возможность вполне современно, в духе ХХI века, интерпретировать «русский вопрос»: российская цивилизация – это наше государство вместе с Русским миром, который включает в себя всех, кто тяготеет к полю русской культуры. В данном контексте тезис о разделенном народе звучит архаично. Выбор между двумя подходами к цивилизационной принадлежности России будет в конечном итоге определяться прагматическими соображениями, в центре которых, как всегда, будут стоять взаимоотношения с Западом, а не с непосредственными соседями.

С 2009 года свой вклад в понимание России как центра особой цивилизации вносит Русская православная церковь (РПЦ). Патриарх Московский и всея Руси Кирилл начал выступать не в качестве «главы церкви Российской Федерации и русского народа», а в роли наднационального духовного лидера стран «Святой Руси», включающей в себя, помимо России, Белоруссию, Молдавию, Украину и – шире – всех православных христиан. В чем-то продолжая православно-консервативную традицию Константина Леонтьева, патриарх взял курс на сохранение восточнославянской цивилизации при уважении современных политических границ и существующих культурных различий. Последнее обстоятельство – новый акцент в политике церкви. В ходе визита на Украину в августе 2009-го патриарх Кирилл нередко обращался к пастве на украинском языке и называл Киев «южной столицей Русского Православия», а не только «матерью городов русских». Спустя 18 лет после распада Советского Союза, РПЦ оказалась едва ли не единственным институтом, все еще объединяющим Россию и значительную часть Украины.

Для патриарха Кирилла православие не сводится к «русской вере». Это – серьезное изменение по сравнению с предшествующим периодом, когда, судя по всему, церковные иерархи благосклонно относились к концепции «разделенного народа», которая, конечно, выглядит гораздо более провинциально, чем идея духовного лидерства в целой цивилизации. Символичным стало распоряжение патриарха Кирилла поставить в его тронном зале флаги всех государств, на которые распространяется юрисдикция Московского патриархата. В 2009 году Русская православная церковь заявила о себе как о важнейшем участнике обсуждения вопроса о российской идентичности и отношениях России с соседними государствами и со всем миром. Православие выступило в роли одного из наиболее активных институтов сохранения наднационального начала в российском самосознании и поддержания единства цивилизационного пространства в Евразии.

Однако закрепление положения, при котором широкая и разнообразная российская наднациональная традиция сведется к деятельности церкви, может обернуться серьезными геополитическими издержками. Значительная часть русских и других восточных славян (неверующие или лишь формально православные) не готовы определять свою идентичность исключительно религиозными факторами. Встает вопрос о соседних странах с преимущественно, хотя часто и условно, мусульманским населением и в то же время явно принадлежащих к российскому цивилизационному ареалу (прежде всего Казахстан и Киргизия).

Для того чтобы Россия была способна «воздействовать на окружающий мир с помощью своей цивилизационной, гуманитарно-культурной, внешнеполитической и иной привлекательности», к чему призывает Сергей Лавров, необходимо было бы задействовать универсалистскую гуманитарную традицию российского интеллектуального наследия. Не предлагая миру общечеловеческие ценностей, нельзя надеяться на то, что Россия может научиться использовать «мягкую силу» в международных отношениях.

Однако исторический опыт свидетельствует о том, что и в случае проецирования своего образа, обогащенного универсалистским началом, на международную арену Россия рискует столкнуться с нежелательной реакцией. Действительно, на протяжении трех последних столетий русская «высокая» культура формировалась в рамках империи и ее ключевой характеристикой была «вселенскость».

С одной стороны, это помогло ей получить всемирное признание. Далекая от «провинциальности» или «узости», она легко впитывала в себя достижения других, в первую очередь европейских, культур и подарила человечеству множество шедевров. С другой стороны, попытки культурного и прочего включения всех и вся в безграничную, «вселенскую» Россию постоянно вступали в противоречие с устремлениями соседних народов, которые в большинстве своем не желали становиться материалом «вселенского» проекта, потому что видели в этом фактическую русификацию и угрозу своему существованию. Исторически и культурно обусловленные мессианские традиции явно не соответствуют той новой геополитической, экономической и демографической ситуации, в какой находится сегодня Россия.

В любом случае поиски новой российской идентичности должны вестись, с одной стороны, с учетом исторических и культурных традиций, а с другой стороны, с ясным пониманием особенностей новой эпохи и международного контекста.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259997 Игорь Зевелев

«Остров Россия» и российская политика идентичности

Неусвоенные уроки Вадима Цымбурского

Борис Межуев - кандидат философских наук, доцент философского факультета МГУ, председатель редакционного совета сайта «Русская идея».

Резюме Российские реалисты, которые были вынуждены вести диалог с реалистами западными, не могли объяснить, между чем и чем Украина является «буфером», прямое столкновение чего с чем она могла бы предотвратить. У России не было внятной политики идентичности, которую она могла бы предъявить Западу для обоснования своей позиции.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №2 за 2017 год.

Разговоры о «большой сделке» России с Западом, возможной после прихода в Белый дом Дональда Трампа, человека, если не прямо расположенного к России, то относящегося к ней без привычной англосаксонской враждебности, включают в себя, помимо других сюжетов, сюжет украинский, который можно было бы также назвать «восточно-европейским». Сама эта сделка – точнее, разговоры о ней – стала допустимой реальностью в тот момент, когда умные геостратеги разных стран, но в первую очередь Соединенных Штатов, пришли к выводу, что соперничество России и Европы по поводу вхождения Украины в тот или иной экономический блок – Евразийский или Европейский – рискует обернуться не просто распадом страны (что де-факто стало реальностью уже в феврале 2014 г.), но и полномасштабным военным конфликтом «за украинское наследство».

Напомню, что уже 22 февраля 2014 г., в день государственного переворота в Киеве, в газете Financial Times Збигнев Бжезинский выступил со статьей, в которой призывал Украину смириться с ее нейтральным статусом, а Россию принять факт «финляндизации» своего соседа, то есть экономической и культурной интеграции Украины с Западом при всех возможных гарантиях ее невступления в НАТО. Впоследствии, уже в период минских соглашений, тема Украины как «буфера» между двумя полюсами силы на континенте стала пунктом консенсуса между трезвыми реалистами США и России. В своем интервью газете «Коммерсант» 28 февраля 2017 г. политолог, руководитель Kissinger Associates и бывший помощник президента Джорджа Буша-младшего Томас Грэм отметил наличие у Соединенных Штатов и России общей базы для договоренностей:

«В конце концов все заинтересованы в том, чтобы ситуация на Украине стабилизировалась. И мы знаем, какими должны быть очертания возможного урегулирования. Они включают внеблоковый статус Украины, уважение ее суверенитета, децентрализацию власти, уважение прав национальных меньшинств, а также помощь Украине в восстановлении Донбасса и ее собственной экономики».

Фактически о том же в своей программной статье «2016 – победа консервативного реализма» пишет и ведущий российский эксперт в области международных отношений Сергей Караганов:

«Продолжая настаивать на выполнении Минских договоренностей, строя обходные транспортные магистрали, стоит сделать ставку на опережающее предоставление высокой степени автономии Донбассу в границах Украины, через шаг – вести дело к формированию нейтральной, независимой, дружественной России Украины или украин, если Киев не сможет удержать контроль над всей территорией нынешней страны. Единственный способ выживания соседнего государства – его превращение из субъекта соперничества в мост и буфер».

Видно, что представления об Украине как «буфере» у российских и американских реалистов не совсем совпадают: в российском изводе все звучит намного жестче, и территориальная целостность соседнего государства ставится в прямую зависимость от его способности вместить в себя регионы с неотменяемой пророссийской ориентацией. Но в целом – пространство возможного диалога с Западом по поводу Украины задано императивом сохранения ее нейтрального, внеблокового положения, не ущемляющего интересы ни одной из частей этой страны.

Не эпоха старой Realpolitik

Вроде бы все понятно. И тем не менее трудности возникают, и не только практические, но и концептуальные, которые также имеют существенное значение для продолжения диалога о судьбе Украины и Восточной Европы в целом. Современная эпоха – это не эпоха старой Realpolitik, в которой проблема буферных территорий решалась предельно просто: полюса силы могли в случае необходимости разделить буферные земли, как это сделала Россия вместе c германскими державами по отношению к Польше в XVIII веке, а впоследствии СССР с Германией в веке XX. Как в конце XVI века по итогам длительной войны Польша, Швеция и Дания поступили с Ливонией, а Франция в XV веке с Бургундией, которая являлась своеобразным буфером между ней и Священной Римской империей.

Западные державы не стесняются раскалывать страны, когда они находятся внутри их зоны влияния: от Югославии были отторгнуты вначале Словения с Хорватией, затем Босния с Сербской Краиной, потом Черногория и, наконец, автономный край Косово. Но одно дело раздел страны, находящейся внутри европейского геополитического пространства, другое – расчленение государства, одна часть которого тяготеет к Западу, другая – к иному полюсу силы, причем непосредственно примыкая к его рубежам. Думается, для Запада оказывается морально неприемлем не столько раздел государства, сколько сделка с внешней – незападной – силой. Здесь для начала современному Западу, который при всем своем постмодернизме абсолютно не плюралистичен, нужно признать, что тяготение к России какой-то части населения представляет собой реальность, а не политтехнологический фантом, обусловленный российской пропагандой и активностью ее силовых структур. Нужно признать, что свободные граждане могут свободно не хотеть присоединяться к западному миру.

Но даже в случае допущения реальных оснований россиецентризма едва ли западные державы будут готовы принять мягкий развод различных частей территории Украины (или, скажем, Грузии и Молдавии) просто в качестве жеста доброй воли. Этот шаг вызвал бы бурю возмущения в европейских странах, был бы назван новым Мюнхеном, новой Ялтой, со всеми вытекающими из такого сопоставления уточнениями. Поэтому раздел буферных государств на сферы влияния может быть осуществлен лишь односторонними действиями России, что, конечно, сужает ее дипломатические возможности. Европейские реалисты теоретически допускают сохранение нейтрального статуса буферных стран, однако согласие и на этот шаг тоже требует признания культурно-политической неоднородности этих государств.

Но из подобного признания проистекает следующий вопрос – что разделяет Украина, между чем и чем она является буфером? Понятно, что разделяет она не отдельные страны и не только военные блоки, поскольку Запад, или Евро-Атлантика – это некоторое сообщество государств, объединенное целым рядом обязательств – оборонительных, правовых и культурных. Если Россия – европейская страна, если она культурно и цивилизационно принадлежит Западу, то по какой причине ее следует отделять от Запада какими-то промежуточными, лимитрофными территориями? Увы, и сама Россия долгое время не имела четкого ответа на этот вопрос, предпочитая объяснять неприятие расширения НАТО на Восток боязнью отпасть от родной Европы. Это было вполне возможным аргументом вплоть до момента спора с Европой по поводу «Восточного партнерства», а затем перипетий, связанных с намерением Украины подписать соглашение о Евроассоциации. Как только спор зашел о странах, входящих в своего рода цивилизационное поле России, возникло естественное недоумение: если мы так боимся нашего отрыва от Европы, видимо, считая проевропейскую ориентацию совместимой с российской идентичностью, то на каком основании удерживаем от присоединения к ней других? Невнятность цивилизационной самоидентификации проявилась и в невнятности нашей дипломатической стратегии в целом, направленной и на то, чтобы экономически и культурно интегрироваться в Европу через голову лимитрофных государств, и на то, чтобы не допустить самостоятельных попыток этих государств приобщиться к Европе, в том числе за счет отсоединения от России.

Самоопределение России

Итак, спор по поводу расширения НАТО и цивилизационного самоопределения Украины неизбежно выходил на проблему цивилизационного самоопределения России. Россия не могла, начав борьбу за Украину, не обнаружить скудость своего геополитического и геокультурного концептуального арсенала. Если проевропейская ориентация – единственно возможная для славянских народов, включая русский, на каком основании мы можем оспаривать проевропейский выбор украинского народа?

У России явно обнаруживался дефицит политики собственной идентичности. Выражение «политика идентичности» имеет сразу два никак не связанных между собой значения. В одном случае речь идет о требованиях этнических, гендерных или иных меньшинств признать их идентичность равноправной с идентичностью большинства. В данной статье мы говорим не об этом. Елена Цумарова предложила определение, которое мне кажется относительно операциональным и удобным:

«Политика идентичности – это деятельность политических элит по формированию образа “мы-сообщества” в существующих административно-территориальных границах. Основные направления политики идентичности: символизация пространства, ритуализация принадлежности к сообществу, формирование представлений о “мы-сообществе” и установление границ “свой – чужой”. Символизация пространства происходит посредством принятия и тиражирования официальных символов, а также культивирования природных и культурных особенностей сообщества».

Важное дополнение к этому определению – существующие административно-территориальные границы здесь принимаются как некая данность, тогда как «политика идентичности» теоретически может работать как на признание, так и на непризнание существующих границ. И таковой – ревизионистской – являлась по существу вся геополитика имперской России, равно как и политика многих других стран – германского Рейха, реваншистской Франции в конце XIX века, да и сегодняшней Японии, мечтающей о Курилах. Народы могут проводить весьма революционную по отношению к миропорядку «политику идентичности». Но в целом процитированный исследователь прав: для закрепления и внутреннего признания существующих границ требуется особая – консервативная – «политика идентичности», нацеленная на поддержание статус-кво против всех попыток радикального пересмотра баланса сил. Но именно такой политики у России в нужный момент и не оказалось.

В течение десятилетия, разделившего два Майдана, вакуум «политики идентичности», релевантной для решения «украинской проблемы», начинает в России заполняться двумя очень простыми идеологиями – имперством и национализмом, которые немедленно вступили в борьбу друг с другом за лидерство в патриотическом лагере. Имперцы и националисты попытались дать ответ на явно не решаемый в рамках официальной идеологии вопрос: зачем России нужна Украина? Российское неоимперство в каком-то смысле обязано Збигневу Бжезинскому, обронившему, кажется, в книге «Великая шахматная доска» 1997 г., что Россия будет оставаться империей, если сохранит Украину, и неизбежно перестанет быть империей, если ее потеряет. Поскольку империя, согласно имперцам, – единственно возможная форма существования России, а эпоха, начавшаяся в 1991 г., представляет собой просто временный коллапс традиционной государственности, то любая полноценная стратегия восстановления величия страны должна неизбежно предусматривать задачу реинтеграции Украины – полностью или частично. Если не в состав России, то в некое контролируемое Россией надгосударственное образование, типа Евразийского союза, который при этом мыслился бы не как прагматическое экономическое объединение, но как первый шаг к воссозданию имперского гроссраума.

Националисты в отличие от имперцев были гораздо в меньшей степени озабочены обретением прежнего государственного величия, для них Украина была просто искусственным образованием, насильно удерживающим территории с русским населением и русской идентичностью при постоянных попытках их украинизации. Соответственно, лучшим способом разрешения украинского вопроса было бы выделение русских регионов из Украины и присоединение их к России. Не столько для воссоздания империи, сколько для завершения процесса строительства русского национального государства, увеличения числа русских внутри России и коррекции всей внутренней политики в целях защиты интересов титульного этнического большинства.

Мы видим, как по-разному действовали сторонники имперской и национальной политики в ситуации украинского кризиса 2013–2014 годов. Имперцы были наиболее активны на первом этапе, когда речь шла о перспективах вступления Украины в Евразийский экономический союз. Националисты активизировались в эпоху «русской весны», когда возник шанс расколоть Украину и отделить от нее все так называемые русскоязычные регионы. Мы видим, что в конце концов обе линии оказались фрустрированными и не до конца отвечающими задаче обеспечения какого-то дипломатического диалога с Западом по поводу Украины. Ни имперцы, ни националисты, исходя из своих представлений об идентичности России, не могли согласиться считать Украину «буфером». Имперцы хотели интеграции этого государства в некое неоимперское образование, националисты – раскола по этнокультурным границам.

С другой стороны, политические реалисты, которые как раз были вынуждены вести диалог с реалистами западными, не могли объяснить, между чем и чем Украина является «буфером», что в культурно-политическом смысле она призвана разделить, прямое столкновение чего с чем она могла бы предотвратить. Получается, что у России не было в запасе никакой внятной политики идентичности, которую она могла бы предъявить Западу для обоснования своей позиции – с ее жесткими условиями и с возможными компромиссами. Вот, собственно, именно эта ситуация идеологического вакуума и сделала геополитическую концепцию «Острова Россия» Вадима Цымбурского (1957–2009) практически безальтернативной для обеспечения любой потенциальной «сделки» с Западом.

Цымбурский написал эссе «Остров Россия. Перспективы российской геополитики» в 1993 г., впоследствии он несколько раз уточнял и корректировал свои выводы, суть которых оставалась, однако, неизменной. И нам сейчас – в рамках нашей темы – не следует далеко уходить в обсуждение эволюции его мировоззрения. Достаточно знать, что Цымбурский считал распад Советского Союза отделением цивилизационной ниши России от территорий, которые пространственно соединяли ее с платформами других цивилизаций, что смысл имперского расширения России в сторону Запада и Юга объяснялся им стремлением разрушить барьер между Европой и Россией или же образовать вопреки Европе свое собственное геополитическое пространство, которое могло бы служить противовесом романо-германскому миру. И в этом смысле сброс этих территорий не приближал, а отдалял Россию от Европы, что не было адекватно понято и осмыслено постимперской политической элитой. Поэтому, полагал Цымбурский, только отказавшись от идеи воссоединения с Европой или от проектов воссоздания под «зонтиком» какой-либо антизападной идеологии новой империи, мы сможем укрепить свою безопасность, разумеется, в том случае, если евроатлантические структуры не попытаются взять под контроль так называемый пояс Великого Лимитрофа, то есть все огромное пространство от Средней Азии до Прибалтики, овладение которым являлось целью геостратегии России в великоимперские века ее истории.

Теория Цымбурского, в отличие от всех иных концепций внешней политики, позволяла ответить на два ключевых вопроса – почему Россия может принять существующие границы своего государства, не думая ни про имперский реванш, ни про националистическую ирреденту, но почему в то же время Россия должна всеми силами препятствовать полному взятию лимитрофных территорий под контроль структурами Евро-Атлантики. Для понимания того, чем является Россия и почему ей следует сохранять геополитический суверенитет, Цымбурский обращался к цивилизационной теории, моду на которую в начале 1990-х гг. установил Сэмюэль Хантингтон с его знаменитой статьей «Столкновение цивилизаций», которая вышла в тот же самый год, что и «Остров Россия». Цымбурский расходился с Хантингтоном в вопросе о статусе лимитрофных территорий. Согласно Хантингтону, следовало бы разделить территорию Евразии на пространства отдельных цивилизаций, чтобы минимизировать конфликты на их рубежах. С его точки зрения, Запад должен был ограничить марш на Восток протестантскими и католическими государствами, в минимальной степени помышляя о распространении НАТО на государства с исторически православным населением. С точки зрения Цымбурского, разделить всю территорию Европы на какие-то однозначно устойчивые сферы влияния невозможно: ряд лимитрофных государств будут всегда играть на противоречиях внешних центров силы, маневрируя между ними, другие же страны при попытках их полного включения в структуры какой-либо одной цивилизации неизбежно распадутся на части.

Два де-факто «расколотых» государства существовали с момента распада СССР – это Молдавия и Грузия. Обе эти республики могли сохранять целостность, только находясь в российской зоне влияния, что было неприемлемо для большой части титульных народов этих стран. В 1994 г. Цымбурский высказал уверенность, оказавшуюся, увы, пророческой, что в случае кризиса украинской государственности от нее отпадут Крым, Новороссия и Днепровское левобережье, причем он настаивал на том, что при таком раскладе Россия может ограничиться признанием отпавших частей Украины как независимых государств, не помышляя о территориальном расширении: «Что же касается украинских дел, то глубочайший кризис этого государственного образования мог бы пойти на благо России, если она, твердо декларировав отказ от формального пересмотра своих нынешних границ, поддержит в условиях деградации украинской центральной власти возникновение с внешней стороны своих границ – в Левобережье, Крыму и Новороссии – дополнительно буферного слоя региональных “суверенитетов” в украинских рамках или вне их».

Трансформация «островной» концепции

Мне уже доводилось писать о том, что когда Цымбурский только приступал к разработке своей концепции «Острова Россия» в 1993–1994 гг., он исходил из оказавшегося в конце концов ошибочным предположения – Запад не сможет включить в себя территории Восточной Европы – и основывал эту гипотезу на трудностях экономической интеграции Восточной Германии. Он считал, и считал обоснованно, что присоединение стран – бывших членов Варшавского договора и тем более бывших республик СССР к ЕС и НАТО ослабит эти организации. Когда расширение альянса на Восток стало фактом, концепция «Острова Россия» в ее ранней, излишне оптимистической версии стала представляться не слишком убедительной, в том числе, вероятно, и самому автору, который на долгое время предпочел не искать ответ на самый болезненный для его системы взглядов вопрос – какую политику следует проводить России на «территориях-проливах», разделяющих ее с Евроатлантикой, ввиду наступления последней.

Цымбурский в конце 1990-х – начале 2000-х гг. посвящает целый ряд статей обсуждению перспектив Шанхайской организации сотрудничества, требует недопущения проникновения США в среднеазиатское подбрюшье России, ищет возможности экономического и стратегического сотрудничества с Китаем, наконец, размышляет о рациональности переноса столицы России на восток, ближе к ее реальному географическому центру и подальше от становящихся все более напряженными западных границ. Все это сообщает теории Цымбурского отчасти евразийский или, точнее, восточнический оттенок, которого совершенно не было в ранней версии его концепции. Одновременно Цымбурский всецело посвятил себя изучению истории российской геополитики, для чего приступил к написанию фундаментального труда «Морфология российской геополитики и динамика международных систем XVIII–XX века», который оставил незаконченным, но который тем не менее, выйдя в свет в прошлом году при поддержке фонда ИСЭПИ, составил увесистый том. Тем не менее «украинский вопрос», точнее, вопрос о переднем для России крае западной части Великого Лимитрофа, оставался неразрешенным в его теории, и сам геополитик чувствовал, что «островная» концепция требует коренной переделки, для того чтобы отвечать вызовам времени.

После августовской войны 2008 г. Цымбурский приходит к выводу о необходимости дополнить свой прежний анализ Великого Лимитрофа особой концептуализацией тех его сегментов, которые исторически и культурно тяготеют к России и, соответственно, будут готовы выйти из состава своих стран, если их государства попытаются окончательно интегрироваться в НАТО или Евросоюз. Он заимствует у своего давнего коллеги и соавтора, политолога Михаила Ильина термин «шельф острова Россия». По определению Цымбурского, «шельф – это территории, которые связаны с нынешними коренными российскими территориями физической географией, геостратегией, культурными связями». Геополитику представлялось очевидным, что «Восточная Украина… Крым… определенные территории Кавказа и Центральной Азии принадлежат к российскому шельфу». В одном из последних публичных выступлений в конце 2008 г. Цымбурский делает знаменательное различие «геополитики пространств» и «геополитики границ»: смысл этого разделения раскрывается в последующих отрывочных замечаниях. Цымбурский по-прежнему убежден, что Россия не заинтересована в радикальном пересмотре своих контуров, что ее геополитическая ниша в целом отвечает ее интересам. Но вот «геополитика границ» – дело совсем другое, она «требует детального, скрупулезного анализа и учета в конкретной ситуации ввиду существования шельфа России и ввиду оценки ситуации на этом шельфе с точки зрения наших интересов и нашего будущего».

Хотя различие между двумя типами геополитики не доведено Цымбурским до логического конца, складывается впечатление, что автор «Острова России» после военного конфликта с Грузией уже не стоял жестко на той точке зрения, что формальные границы РФ не могут быть пересмотрены в сторону расширения, если часть «шельфа острова Россия» отколется от сплачиваемого Евро-Атлантикой в единое целое лимитрофного пояса государств. Цымбурский надеялся, что данное допущение ревизионистского пересмотра границ государств ближнего зарубежья радикально не изменит суть его «островной» теории. Россия останется «островом», даже если «осушит» часть берегового шельфа, соберет под свою опеку тяготеющие к ней земли и народы.

Гипотезу о том, что Цымбурский планировал очередную фундаментальную переработку своей геополитической теории с использованием понятия «шельф острова Россия», подтверждают строки из его мемуарного очерка «Speak, memory!», написанного в последние месяцы жизни, примерно в конце февраля – начале марта 2009 г.:

«Год 2008-й с пятидневной войной и заявлениями российских лидеров о наличии территорий за пределами России, представляющих для нее особую значимость, стал для меня намеком на возможность следующего доосмысления концепции, с особым упором на выдвинутое еще в 1994 г. понятие “шельфа острова Россия”. Этот шельф видится как области на Лимитрофе, в том числе за государственной российской границей, состоящие с Россией в особой, требующей признания и учета физико-географической, культурно-географической, экономической и стратегической связи. Мировой кризис отдалил актуальность подобного пересмотра концепции, который остается в резерве».

Можно предположить, что события 2014 г., если бы Цымбурский смог оказаться их современником, сделали бы «пересмотр» концепции «Острова Россия» вполне актуальным. Увы, судьба не отпустила Вадиму Леонидовичу шанса развить концепцию «островного шельфа», хотя отсылка к 1994 г. заставляет предположить, что Цымбурский вспомнил уже цитировавшуюся фразу о возможности создания ориентирующейся на Россию «буферной зоны», состоящей из Крыма, Левобережной Украины и Приднестровья. Между тем выдвинутое им различие между «геополитикой пространств» и «геополитикой границ» позволяет сделать и более смелый вывод, что ученый считал допустимым – в критической ситуации – воссоединение России с определенными частями ее «шельфа». Из этого следует, кстати, что попытка некоторых украинских экспертов увидеть в Цымбурском вдохновителя нынешней политики России в отношении Донбасса – то есть приписать ему игру с этими землями в духе циничной Realpolitik – не вполне справедлива. Ученый явно отделял территории «шельфа» от собственно лимитрофных пространств, за которые Россия и в самом деле не несет особой ответственности и по отношению к которым может вести себя сугубо прагматически.

Цивилизационный реализм

Итак, из самого позднего геополитического творчества Вадима Цымбурского могла бы вполне логично вытекать стратегия, которую мы в ряде публикаций назвали «цивилизационным реализмом». Состояла бы она в следующем: Россия и Евроатлантика признаются отдельными цивилизациями, со своей орбитой тяготения, в случае России – гораздо более скромной, но тем не менее реальной. «Русский мир» в этом смысле освобождается от узко-этнической трактовки, поскольку в это пространство могут быть включены и другие народы, тяготеющие к российской цивилизации, в частности, абхазы и осетины, но вполне возможно, что и белорусы, и гагаузы, и таджики, а также сербы и целый ряд других народов, которые будут стремиться остаться в цивилизационном поле России. Территориальная целостность государств, в которых существует неодинаковое представление об их цивилизационной идентичности и в которых ориентация на Россию характерна для целого ряда регионов, ставится нашей страной в зависимость от нейтрального статуса этих стран и готовности признавать «русский мир» в качестве культурно-политической реальности. Между тем Россия ни в коей мере не расположена к изменению формата существующих границ и по-прежнему заинтересована в поддержании консервативного статус-кво в Восточной Европе, который подрывают революционные действия Евроатлантики.

Цымбурский считал нерациональным и невыгодным для России разрушение, как он называл его, «полутораполярного мира», в котором США занимают преобладающее положение, но при этом вынуждены считаться с региональными центрами силы. Ученый полагал, что если Евроатлантика обвалится как цивилизация и все игроки, до сих пор подчинявшиеся воле Вашингтона, начнут самостоятельную игру, это ни в коей мере не будет выгодно России. Последующие события отчасти подтвердили его правоту: игра Парижа и Лондона в Ливии и поддержка Саркози и Кэмероном вооруженной оппозиции против режима Каддафи вынудили Барака Обаму на роковое для судьбы этой арабской страны вмешательство, чтобы сохранить лидерство в западной коалиции. Временное ослабление США в тот же период стимулировало разрозненные действия различных игроков на Ближнем Востоке, преследовавших свои собственные интересы – Турции, Саудовской Аравии, Катара, Израиля, что практически превратило регион в поле классической «войны всех против всех». Едва ли Цымбурский с восторгом относился бы к перспективе возникновения на месте ЕС освобожденной от американского контроля «Европы Отечеств», поскольку каждое из таких Отечеств совершенно не обязательно проводило бы политику, отвечающую интересам России. В его представлении Россия заинтересована в сохранении баланса сил между вашингтонским глобальным и различными региональными центрами силы, не допускающим изменения этого равновесия ни в сторону однополярного, ни в сторону всецело многополярного миропорядка. В этом также проявляется «цивилизационный реализм» Цымбурского: России следует отстоять положение одного из региональных центров с конкретной орбитой притяжения, но не добиваться окончательной фрагментации всей полутораполярной конструкции.

Безусловно, модель Цымбурского, которую мы решились назвать «цивилизационным реализмом», теоретически допускает сценарий дробления буферных государств и присоединения отдельных их частей к ядрам своего цивилизационного тяготения, однако этот сценарий оценивается как крайний, обусловленный внешним давлением и сугубо нежелательный. Разумеется, в рамках «цивилизационного реализма» возникает вопрос об отношениях России и Евроатлантики – модель «Острова Россия», и это прямо признавал ее автор, была нацелена в том числе и на то, чтобы снизить возможность прямых конфликтов между Россией и западными державами. Цымбурский прекрасно понимал, что Россия останется – при любом раскладе – великой державой, и отечественным либералам при всем желании не удастся превратить ее в аналог Канады – другого северного гиганта с весьма ограниченными геополитическими притязаниями. Россия будет стремиться быть таким же самостоятельным игроком на поле мировой политики, какими являются Китай, Индия или США. Россия всегда будет отличаться от современной Европы и в социокультурном отношении: ученый считал совершенно нормальным воскрешение в современной России устаревших для Европы идей суверенитета и национального государства, поскольку Россия, согласно его хронополитике, вступает в тот самый период истории, период модерна, из которого выходит Европа. Особенно большое внимание он уделял необходимости подъема малых городов России в противоположность крупным космополисам, связанным с глобальным миром как бы вопреки собственной стране. Он рассчитывал на возникновение такого специфического идейного комплекса, как русское викторианство, под которым понимал способность консервативно ориентированных средних классов, наследников пуританской революции, принуждать высшие классы к внешнему аскетизму и нравственной добропорядочности.

В общем, Цымбурскому как ни одному другому мыслителю современной России удалось совместить прагматический реализм во внешней политике с цивилизационной политикой идентичности. Было бы очень важно, если бы реалистически мыслящие политики Запада имели возможность удостовериться, что в сознании российской внешнеполитической элиты геополитическая концепция «Острова Россия» имеет большой вес, что имя Цымбурского – не пустой звук для людей, отвечающих за стратегию в нашей стране. Это позволило бы устранить разного рода недоразумения, на которых спекулируют враги России за рубежом, подозревая нашу страну в желании либо захватить Эстонию, либо расколоть Европу, либо расползтись новой империей от Лиссабона до Владивостока.

Если бы Цымбурский был востребован российской внешней политикой еще при жизни, кто знает, каких проблем и трудностей нам бы удалось избежать, каких ошибок мы могли не сделать, какие, с другой стороны, глупости не были бы совершены против нас теми лидерами Запада, которыми двигала все-таки не ненависть к России, но неоправданные страхи перед ней или же ошибочное представление о ее раз и навсегда совершенном проевропейском выборе. Может быть, спустя восемь лет после смерти выдающегося русского ученого имеет смысл отечественным политикам и экспертам еще раз перечитать его геополитические труды, чтобы разобрать их на цитаты.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259996 Борис Межуев

Образ желаемой современности

Шансы России в постамериканском мире

Дмитрий Ефременко – доктор политических наук, заместитель директора Института научной информации по общественным наукам РАН.

Резюме Все преимущества России могут проявиться и сохраняться до тех пор, пока она остается самостоятельным центром силы многополярного мира, имеющим свободу маневра и открытым для развития партнерских отношений с разными игроками. Получается, что Россия должна быть везде и ни с кем.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №5 за 2010 год.

Советский Союз еще был жив, хотя и дышал на ладан, когда торжествующая победу в холодной войне Америка начала гонку триумфалистских манифестов. В одних декларировалась историческая необратимость американоцентричного миропорядка; авторы других были более осторожны, как, например, Чарльз Краутхаммер, который ограничил временной горизонт глобального доминирования США тремя-четырьмя десятилетиями. Но едва миновала половина этого срока, как аналитики и обозреватели принялись соревноваться, делая заявления с обратным знаком.

Фарид Закария, автор модной книги «Постамериканский мир», видит главную проблему не в упадке Америки, а в «подъеме остальных», что стало возможным благодаря американскому экономическому, политическому, военному и культурному лидерству. Вместе с тем он откровенно говорит об ошибках и провалах, которые привели к сокращению периода абсолютного американского доминирования после окончания холодной войны. Книга Закарии была опубликована в первой половине 2008 г., еще до того, как разразился глобальный финансовый кризис. Но именно он стал точкой невозврата в процессе «постамериканизации». Благодаря кризису международные отношения обретают новое качество, адаптироваться к нему придется всем их участникам. В том числе, разумеется, и России.

Мир многополярный, постамериканский – это то, к чему Москва стремилась, начиная по крайней мере со знаменитого разворота Евгения Примакова над Атлантикой. Но теперь, когда желанный миропорядок становится реальностью, впору задать вопрос: а готова ли к нему Россия? Благодаря эрозии американской гегемонии открываются не только возможности, но и риски, связанные с силовым полицентризмом. Ведь после окончания холодной войны Россия испытывала не только горечь от приниженного положения в системе международных отношений и страх перед минимизацией ее влияния на постсоветстком пространстве, но и комфортное чувство пребывания в нише крупнейшего экспортера энергоносителей. И хотя последнее можно рассматривать как признак экономической деградации и дискриминации в системе мирохозяйственных связей, Владимир Путин с успехом использовал «тучные годы» для терапевтического лечения социальных травм, вызванных посткоммунистическими трансформациями. Он также сумел сконцентрировать ресурсы, достаточные, чтобы позволить себе в Мюнхене «откровенный разговор» с западными партнерами. Теперь же эти «преимущества дискриминации» постепенно уходят, а за реализацию новых возможностей еще только предстоит бороться, и, по всей видимости, бороться упорно.

Для России американская гегемония была тягостна, неприятна, в иные моменты – едва выносима. Но все-таки стоит признать: раз уж какой-то державе было суждено на время достичь глобальной гегемонии, то в американской версии она оказалась меньшим из зол. Гегемония, исходящая от любого европейского или азиатского государства, была бы, наверное, и вовсе непереносимой. И если представить себе другой исход холодной войны, то советская глобальная гегемония была бы, вероятно, одним из худших видов гнета, а едва ли не главной его жертвой стали бы народы самой державы-гегемона.

Об исторических уроках однополярного мира еще будут написаны целые библиотеки, но несколько выводов для международной политики наступающей эры многополярности могут быть сделаны уже теперь:

– постамериканский мир – это пока не завершенное состояние, но необратимый процесс, имеющий свои стадии;

– на следующих стадиях процесса «постамериканизации» нужно стремиться к максимальному снижению его конфликтного потенциала;

– необходимо предотвратить возникновение в будущем любой новой глобальной гегемонии, от кого бы она ни исходила;

– следует найти механизмы стабилизации многополярного мира и предотвращения холодной войны всех против всех.

Эти выводы не являются специфическими и тем более исчерпывающими для России. Они скорее позволяют увидеть, что в рамках нового миропорядка появятся возможности для согласования интересов самых разных акторов международных отношений. И в этом – шанс для России. Но далеко не единственный.

Возвышение Китая как риск

«Подъем остальных» как движущая сила «постамериканизации» означает появление множества национальных «историй успеха» и, соответственно, множества игроков, претендующих на значительное укрепление своего международного статуса. Но на нынешней стадии становления многополярного мира все просто заворожены Китаем. Глобальный экономический и финансовый кризис способствовал тому, что китайская модель все чаще рассматривается в качестве альтернативы «Вашингтонскому консенсусу», а обостряющееся соперничество между Китаем и Западом представляется как неизбежная схватка цивилизаций или идеологий.

Российский взгляд на Китай неизбежно будет отличаться от западного. Еще в позапрошлом веке русский философ Константин Леонтьев предостерегал: «Россия может погибнуть только двояким путем – или с Востока от меча пробужденных китайцев, или путем добровольного слияния с общеевропейской республиканской федерацией». «Пробуждения» Китая ждали и опасались у нас на протяжении десятилетий. Не случайно при всех зигзагах российской (советской) внутренней и внешней политики стремление к «нормализации отношений», а затем и к стратегическому партнерству оставалось внешнеполитической константой со времен Юрия Андропова. И нельзя не признать, что нынешний уровень российско-китайских отношений представляет собой ценнейшее достижение, которое, правда, не гарантирует от осложнений в будущем.

Сейчас, когда Китай «пробудился», рассуждения об угрозе могут быть более опасны, чем сама «угроза». В подъеме Китая следует видеть не угрозу России, а риск, то есть ситуацию, в которой возможен как проигрыш, так и выигрыш. Тактический выигрыш для российского политического режима уже очевиден. Прежде всего в том, что сопоставление исторического опыта двух стран дает властям дополнительные аргументы в пользу модернизации под жестким государственным контролем: путь Дэн Сяопина был правилен, путь Горбачёва – ложен; сильно (скорее всего – безнадежно) отстав от восточного соседа, Россия возвращается на правильный путь. При этом достижения Китая меняют и шкалу политических ценностей, поскольку успех и эффективность перестают однозначно отождествляться с либеральной демократией.

Потребность в устойчивом присутствии России в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР) – ключевой части мира XXI века – сегодня не вызывает никаких сомнений. Поворот на восток требуется «всерьез и надолго». При этом, сохраняя и наращивая преимущества добрососедства с Пекином, необходимо избежать превращения Москвы в его сателлита. Иначе говоря, фактическая слабость нынешних позиций России в АТР должна компенсироваться за счет активной политики, направленной на максимальную диверсификацию экономических и политических возможностей.

Среди причин, по которым для России предпочтителен вариант стабильного, но несколько дистанцированного партнерства с Китаем, далеко не только гигантская разность демографических потенциалов с двух сторон общей границы. Угроза китайского заселения Сибири и Дальнего Востока – это скорее «бумажный тигр», во всяком случае, в среднесрочной перспективе. Гораздо серьезнее опасность закрепления структурного дисбаланса в двусторонней торговле, быстрого скатывания к положению ресурсного придатка новой «всемирной мастерской». Однако выход из сырьевой ниши – это важнейший вопрос модернизации российской экономики, а не только торговых отношений между Москвой и Пекином.

Пожалуй, самая серьезная проблема, из-за которой России следует избегать слишком тесной привязки к китайскому локомотиву – это его скорость. Казалось бы, поддерживаемые уже не первое десятилетие двузначные (или близкие к двузначным) темпы экономического роста являются именно тем, чего нам так не хватает для успеха модернизации. Но чем дольше длится китайское экономическое чудо, тем больше нарастают экономические, социальные и региональные диспропорции, и тем более опасными могут быть последствия резкого торможения. Соответственно, для России усиливается актуальность поиска страховочных механизмов, запасных вариантов и новых возможностей.

Прежде всего, важно сохранять позицию открытости к более тесному сотрудничеству с Японией как в сферах экономики и научно-технической деятельности, так и в вопросах региональной безопасности. Однако неурегулированность территориального спора не позволяет видеть в сотрудничестве с Токио противовес китайскому фактору. Более многообещающей может стать интенсификация связей с региональными акторами второго порядка – Южной Кореей, Тайванем, Вьетнамом, Индонезией и другими странами АСЕАН. Ни одна из этих стран в одиночку не способна служить альтернативой континентальному Китаю, но в совокупности их можно рассматривать как множество потенциальных опорных точек на периферии Срединной империи.

В общеазиатских масштабах ценнейшим партнером является Индия. Отсутствие конфликтного потенциала и восходящая к истокам индийской независимости традиция дружественных двусторонних отношений составляет прочную основу стратегического взаимодействия Москвы и Дели в XXI веке. Однако есть и трудности, главным образом психологического характера. В России еще не вполне освоились с тем, что Индии уже не пристало быть ведомой, что по ряду ключевых показателей страна способна стать равновеликим партнером, а в скором будущем – более мощным полюсом постамериканского мира, чем Россия. Но в любом случае Дели как раз тот самый собеседник, с которым в числе первых следует обсуждать и растущую китайскую мощь, и любую другую серьезную проблему Евразии. При этом надо учитывать, что в Индии с ее опытом военного конфликта 1962 г. подъем Китая вызывает большую настороженность, чем в России, которая сумела урегулировать пограничные проблемы с КНР.

Российская стратегия «поворота на Восток» должна в полной мере учитывать американское влияние в АТР. США и Россия осознают ключевое значение региона для их будущего в XXI веке, равно как и отсутствие здесь сколько-нибудь серьезного конфликта интересов двух сторон. И если говорить о расстановке сил и тенденциях региональной безопасности, то надо признать, что и военное присутствие Соединенных Штатов в АТР вовсе не противоречит российским интересам. Ситуация здесь существенно отличается от обстановки на западных и южных рубежах России, где укрепление позиций США и НАТО представляет собой как минимум фактор дискомфорта. Во всяком случае, Москве едва ли имеет смысл вливаться в число энтузиастов лозунга «Окинава без американцев», который столь неудачно пытался воплотить в жизнь бывший японский премьер Юкио Хатояма.

Сказанное не означает, что России следует очертя голову формировать вместе с Америкой новые схемы региональной безопасности, в которых Пекин неизбежно усмотрел бы угрозу своим интересам. Важно видеть грань между поиском оптимального для Москвы баланса сил и созданием реальных или виртуальных антикитайских коалиций, участие в которых для России недопустимо. В то же время именно раскрытие потенциала российско-американского взаимодействия в АТР могло бы стать основанием для будущих отношений между Москвой и Вашингтоном, для сохранения и развития крайне хрупких результатов «перезагрузки».

Отношения с державой № 1 постамериканского мира

Звучит иронично и одновременно банально: державой №1 постамериканского мира остаются Соединенные Штаты Америки. Ослабление американского могущества продолжается, но не следует думать, что этот процесс бесконечен. Во-первых, неуклонный подъем основного конкурента – Китая – также не предопределен. Во-вторых, даже если вторая волна кризиса нанесет новый, еще более мощный удар, можно ожидать, что Америка, в конце концов, выкарабкается на более или менее стабильное плато, и дальнейшее (относительное) снижение ее глобальной роли приостановится. С другой стороны, проблемы США как нисходящей сверхдержавы поистине глобальны, поскольку любой вариант их решения будет иметь последствия для всего мира. Кризис показал не просто зависимость всех остальных стран от Америки как международного центра финансового могущества и главного источника дестабилизации мировой экономики, но и огромную социальную цену, которую придется рано или поздно заплатить всем за санацию этой системы.

Вполне понятно стремление России не платить за оздоровление американоцентричной глобальной экономики больше, чем требуется. Уже одно это соображение – стимул к конструктивному участию во всех международных институтах и механизмах антикризисного управления. Москва заинтересована и в том, чтобы способствовать «мягкой посадке» Вашингтона в постамериканский мир, предотвратить стратегически безнадежные, но рискованные для России попытки восстановить ускользающую глобальную гегемонию Соединенных Штатов. Не менее важно создать в обозримом будущем благоприятные предпосылки для конструктивного и стабильного партнерства с США.

По всей видимости, перезагрузка как важный внешнеполитический проект администрации Барака Обамы составляет один из компонентов комплексной переоценки глобальной роли США в контексте мирового кризиса. Всем, очевидно, было понятно, что в XXI веке совсем не Россия будет представлять для Америки основную проблему. Но чем же обернулась перезагрузка на деле?

С началом глобальных экономических потрясений многие в России с торжеством возвестили «закат Америки», тогда как в самой Америке немало обозревателей приветствовали «падение России с небес на землю». Таким образом, поначалу перезагрузка немногим отличалась от российско-американских интеракций постсоветской эпохи, характеризующихся столкновением ресентимента с высокомерием. Между тем в результате кризиса обе страны оказались в рядах проигравших, и именно это обстоятельство должно было стать реалистичной основой для диалога на основе баланса интересов. Но и здесь ситуация оказалась парадоксальной.

Например, Сергей Караганов вместе с рядом коллег из Совета по внешней и оборонной политике сформулировал весьма радикальную программу «большой сделки» – компромисса, нацеленного на нахождение баланса интересов России и Соединенных Штатов. По всей видимости, к ней с пониманием отнеслись близкие к администрации Обамы сторонники реалистического подхода, а динамика двусторонних отношений весь последний год создавала впечатление, что стороны негласно следуют основным параметрам «большой сделки». А именно: Россия конструктивно подходит к американским интересам в различных регионах Азии и проявляет сдержанность на постсоветском пространстве, а США, в свою очередь, не предпринимают попыток еще больше ослабить позиции России в странах СНГ и создать еще более дискриминирующую ее архитектуру безопасности в Европе. Но именно негласно. На официальном уровне эти параметры невозможно даже облечь в словесную форму, не говоря уже об их переводе в статус комплексных формальных договоренностей.

В результате даже после подписания Пражского договора СНВ-3 и поддержки Россией санкций против Ирана в Совете Безопасности ООН все по-прежнему выглядит как избирательное улучшение двусторонних отношений. Каждый, пусть даже незначительный, шаг по пути перезагрузки сопровождается заявлениями или действиями, призванными сгладить их эффект, продемонстрировать локальный характер, доказать, что Вашингтон по-прежнему следуют курсу на «продвижение демократии» и отвергают любые претензии на «сферы влияния», от кого бы они ни исходили. Но если перезагрузка пока нисколько не повлияла на доминантный дискурс двусторонних отношений, едва ли стоит удивляться, что при первом же серьезном внутриполитическом повороте в Америке почти весь достигнутый позитив может быть скомкан, а то и вовсе отброшен в угоду электоральным перспективам одной из влиятельных групп политического истеблишмента.

Значит ли это, что идеи перезагрузки или тем более «большой сделки» в принципе неработоспособны? В качестве селективного подхода перезагрузка едва ли может рассчитывать на успех, но если под ней понимать кропотливую и целенаправленную работу по формированию устойчивой основы российско-американских отношений в XXI веке, то у нее неплохие шансы. В этом смысле азиатский фокус поиска взаимного баланса интересов может иметь решающее значение. Однако сам этот баланс должен в конечном счете зафиксировать изменение общего соотношения сил, в котором Соединенные Штаты – все еще наиболее мощная держава постамериканского мира, а Россия – один из полюсов нового мирового порядка. Политические следствия такого баланса интересов должны быть вербализованы, проговорены на самом высоком политическом уровне, а затем и трансформированы в совокупность формальных и неформальных обязательств.

Насколько далеко могут (и должны) идти эти обязательства? Основным контекстом выстраивания российско-американского партнерства является возвышение Китая и возникающая в связи с этим новая сфера близости интересов России и Америки. Учитывая «низкий старт» двусторонних отношений, Москва заинтересована в том, чтобы в обозримой перспективе уровень ее партнерства с Вашингтоном оказался сопоставимым с нынешним уровнем российско-китайских отношений. Но если двигаться в этом направлении дальше, то плюсы все быстрее начнут меняться на минусы, и Россия окажется втянута в игру, в которой в лучшем случае останется на вторых ролях, а в худшем – превратится из игрока в фигуру, которой основные игроки при случае могут и пожертвовать.

По всей видимости, во втором десятилетии XXI века разговоры об интеграции России в НАТО или какую-либо другую форму военно-политического союза с участием США и стран Европейского союза будут только активизироваться. Пока такие разговоры далеки от конкретики, но они начались, и начались не случайно. Суть динамики процесса можно понять и по характеру обсуждения проекта Договора о европейской безопасности (ДЕБ), предложенного президентом России. Саму идею не решился отвергнуть никто, и в Москве уже третий год слышат вежливые заявления о намерении «тщательно изучить» и «всесторонне рассмотреть». Несколько реже звучат фразы о принципиальной поддержке предложенного Договора и о солидарности с его базовым постулатом о неделимости европейской безопасности. «Изучение» проекта может продолжаться неопределенно долго, если только в какой-то момент партнеры в Вашингтоне и Брюсселе не захотят обнаружить, что Договор, в сущности, предлагает единую систему безопасности не только для Европы, но для индустриально развитого Севера в целом, и исключает из этой системы Китай и другие страны быстро развивающегося Юга.

Вероятно, что кошмарный сон российской внешней политики – дальнейшее расширение НАТО на восток – так и не станет явью. В принципе, в этом состоит основное достижение мюнхенского курса Владимира Путина, хотя скорее всего экспансия альянса на постсоветском пространстве окончательно утратит актуальность в контексте общей динамики «постамериканизации». Проект ДЕБ также призван блокировать расширение НАТО, но если это произойдет, то лишь как международно-правовая фиксация fait accompli (уже свершившегося факта. – Ред.). Следовательно, это уже не тот приз, за который стоит платить любую политическую цену. Гораздо важнее сама возможность равноправного участия в определении правил игры и в вопросах европейской безопасности, и в том, что касается более широкого спектра отношений в Большой Европе.

В поисках Большой Европы

С Европой связаны фундаментальные интересы России. Но ситуация здесь почти патовая. Похоже, что чем дольше Россия и Европейский союз взаимодействуют, тем больше их взаимное отчуждение. Сам институциональный дизайн ЕС фактически блокирует сколько-нибудь существенное сближение с Москвой. И ожидать качественных прорывов в отношениях между Россией и институциями Евросоюза (если, конечно, не относить к числу прорывов велеречивые декларации о партнерстве и долгосрочные планы действий) в ординарных обстоятельствах едва ли приходится.

Хуже всего то, что участие в Европейском союзе неизбежно ограничивает свободу политического маневра отдельных его членов, включая и самых мощных, с которыми Россия стремится развивать привилегированные отношения на двусторонней основе. В этих условиях особое значение имеет способность Москвы максимально использовать возможности, связанные с перемещением центра глобальной финансовой и индустриальной мощи в АТР. Только утвердившись там в качестве активного и влиятельного игрока, Россия сможет более уверенно вести диалог с другими европейскими странами. И главное: российские территории к востоку от Урала должны быть задействованы в качестве резерва национального развития, а не пространства демографического и индустриального вакуума.

В конце концов, ничто не вечно, включая и застой в отношениях Россия–Евросоюз. И в этом смысле важно не отворачиваться от еэсовской машины, а продолжать разговор и с ее функционерами, и с европейской общественностью, той силой, от выхода которой на политическую арену Юрген Хабермас и Жак Деррида относительно недавно ожидали «второго рождения Европы». Надежды двух философов оказались преждевременными. Но европейская публичная сфера все-таки играет очень важную роль в том, что касается определения ситуации, буквально соответствуя теореме Томаса: «Если ситуация мыслится как реальная, то она реальна по своим последствиям». Интересам России могла бы соответствовать фиксация того, что Европейский союз неравнозначен Европе и что другая архитектура Большой Европы возможна.

Даже если Россия определяет свою собственную роль как участие в «подъеме остальных», то открытость к широкому диалогу с отдельными странами ЕС и с Евросоюзом в целом должна сохраняться. Особенно важна способность генерировать нестандартные идеи и ходы, задающие направления дискуссии. В этом смысле можно только приветствовать идею «Союза Европы», которую намерен продвигать Сергей Караганов. Будучи весьма проблематичной в качестве конечной цели, она очень важна процессуально, поскольку может серьезно расширить пространство маневра для России, государств – членов Европейского союза, других европейских или полуевропейских стран.

Международные отношения и цивилизационный выбор в эпоху «междуцарствия» модерна

При обсуждении перспектив России в многополярном мире нельзя обойти вниманием и аргументы более общего порядка. Зигмунт Бауман, анализируя динамику модерна в начале XXI века, обращается к термину «междуцарствие» (Interregnum), с помощью которого Антонио Грамши описывал ситуацию ожидания радикальных перемен, вызванных социальными потрясениями эпохи Великой депрессии. Грамши вкладывал в это понятие особый смысл, имея в виду приближение одновременных и глубоких изменений социального, политического и юридического порядка. Сегодня, как и во время заточения Грамши в туринской тюрьме, многие глобальные концепции, институты и механизмы демонстрируют прогрессирующую дисфункциональность. В то же время полноценной замены этим столпам современности пока не видно.

Процесс «постамериканизации» также вписывается в эту картину «междуцарствия», но не исчерпывает ее. На кону нечто большее. Несколько успокаивающий термин Фарида Закарии «подъем остальных» на деле означает, что пятисотлетний «момент однополярности» западной цивилизации близится к завершению. При этом с каждым днем множатся факты, опровергающие представления о некой единой и неповторимой европейской (западной) версии модерна.

Как известно, теория множественности модернов была выдвинута Шмуэлем Эйзенштадтом. Он подчеркивает, что структурная дифференциация неевропейских обществ совсем не обязательно воспроизводит европейскую модель. По его мнению, европейская модель стимулирует появление различных институциональных и идеологических паттернов за пределами Европы. При этом «наилучший путь понимания современного мира… состоит в рассмотрении его как повествования о непрерывном конституировании и реконституировании разнообразия культурных программ». В контексте теории Эйзенштадта метафора междуцарствия могла бы означать, что западная версия модерна в основном исчерпывает свою миссию «перенастройки» незападных культурных программ и вступает в период сосуществования и конкуренции с другими, возникшими на основе этих программ версиями модерна. Но это сосуществование означает ни больше ни меньше, как признание плюрализма ценностей, институтов и моделей политического устройства вслед за признанием плюрализма культурных программ.

Динамика системы международных отношений воспроизводит многочисленные манифестации тех же самых сдвигов. Достаточно указать на феномен БРИК и, в частности, на быстрый переход российских руководителей от гордости за почти полноправное членство в западном клубе G8 к энтузиазму соучредителя клуба, в который входят новые лидеры глобального экономического роста. Активность России в этом качестве принимается далеко не всеми, хотя среди тех, кто наиболее жестко ставит под сомнение обоснованность присутствия России в БРИК, по странному стечению обстоятельств почти не звучат голоса из Китая, Индии или Бразилии. Стоит отметить, что автор термина «мягкая сила» Джозеф Най, крайне сдержанно отзывающийся о феномене БРИК в целом, умалчивает, что эта конструкция, даже оставаясь преимущественно виртуальным объединением, уже становится новым источником «мягкой силы», начинает продуцировать и консолидировать нормативную власть. Нормативное послание БРИК выражается не только в отстаивании вестфальских принципов суверенитета и стремлении к многополярности, но в принципиальном признании плюрализма ценностей, культурных программ и моделей политического устройства. В сущности, нормативное послание БРИК есть перевод теории множественности модернов Эйзенштадта на язык глобальной политики.

Процесс становления постамериканского мира побуждает корректировать преобладающие концептуализации международных отношений. Один из вариантов корректировки состоит в том, чтобы отделить качественные характеристики международного порядка от изменения глобальной роли США. Так, Джон Айкенберри готов говорить лишь о «кризисе успеха» западного проекта модерна, но не о кризисе представлений о его единственности и неповторимости. Согласно этой логике, движущей силой единого проекта модерна выступает общий интерес ведущих международных акторов к воспроизводству либерального порядка, который, по крайней мере теоретически, приносит блага всем и каждому. При этом получается, что, согласно Айкенберри, потребности и интересы незападных держав могут быть удовлетворены благодаря еще большему распространению принципов и практик западного либерализма.

Международный порядок – вещь инерционная, и в условиях «междуцарствия» трудно ожидать его быстрого переформатирования. Скорее всего, многие устойчивые глобальные взаимозависимости в сферах безопасности, торговли, финансов и охраны окружающей среды будут трансформироваться гораздо медленнее, чем изменение экономического и политического веса ведущих глобальных игроков. Однако фундаментальной особенностью либерального международного порядка является установление иерархических отношений, которое в долгосрочном плане несовместимо с «подъемом остальных».

Неудивительно, что реакция западного экспертного сообщества на возвышение незападных держав характеризуется растерянностью и даже алармизмом, когда в этих государствах видят представляющих угрозу чужаков. В то же время раздаются призывы рассматривать усиливающиеся страны незападного мира как «нам подобных», нуждающихся в социализации и в обучении правилам. Как отмечает Тим Данн, в контексте современной международной политики обе стратегии, по сути, постулируют безальтернативность западной версии модерна, причем такой подход останется востребованным даже несмотря на его прогрессирующую неадекватность.

Означает ли это, что и Россия «обречена» адаптироваться к постамериканскому миру, упорно сохраняя верность догме о сингулярности модерна? Оправданно ли в эпоху «междуцарствия» форсировать цивилизационный выбор, или по крайней мере связывать себя жесткими внешнеполитическими обязательствами, которые свидетельствовали бы о приверженности западной версии модерна?

Вопрос не в том, что цивилизационный выбор в пользу Запада невозможен или неприемлем, а либеральные ценности на российской почве прорастают какими-то уродливыми сорняками. Одной из причин взаимного разочарования России и Запада было как раз то, что зона совпадения или близости ценностей очень велика, тогда как различия казались в конечном счете преодолимыми. Но в итоге в России сформировалось стойкое убеждение, что дискуссии о ценностях направлены на подрыв российских интересов, тогда как многие на Западе от неоправданных иллюзий периода горбачевской перестройки и ельцинских реформ перешли к уверенности в «неисправимости» России. В этих условиях единственным конструктивным решением может быть перевод политических дискуссий на язык интересов; споры о ценностях лучше оставить для научного сообщества и активистов неправительственных организаций.

Хотя двадцатилетие распада СССР уже не за горами, преждевременно говорить о том, что в России сформировалась новая политическая нация, а посткоммунистические трансформации окончательно завершены. Сам факт провозглашения линии на модернизацию свидетельствует по крайней мере о частичной неудаче всей постсоветской социально-экономической политики, основной вектор которой даже в период воссоздания «вертикали власти» оставался либеральным и вестернизаторским. Ясно, что требуется поворот, серьезная коррекция курса. И если уж решено называть этот поворот «модернизацией», то следует исходить из того, что модернизация в эпоху междуцарствия модерна должна быть сугубо прагматическим действием.

В сущности, это все та же кошка Дэн Сяопина, единственным значимым качеством которой является эффективность в ловле мышей, а не соответствие стандартам породы западного модерна. Если экономика России, ее государство и общество начнут «ловить мышей», то локализация российского модерна в созвездии современностей не заставит себя ждать, а вопрос о его совместимости с западной версией модерна может затем сколь угодно долго оставаться предметом академической дискуссии.

В конечном счете речь идет о том, чтобы во втором десятилетии XXI века Россия выработала эффективную модель решения социальных и экономических проблем, используя при этом в интересах своего внутреннего развития новые возможности, открывающиеся в контексте становления постамериканского мира. Россия слишком долго пребывала на периферии западной цивилизации, чтобы теперь, на излете ее доминирования, присоединяться к ней и делить ответственность за все ее грехи. В конце концов, у России слишком много своих собственных грехов. Главное же, Россия обнаруживает, что у нее есть выбор, что заповедь Владислава Суркова «не выпасть из Европы, держаться Запада» не означает отказа от участия в «подъеме остальных» и формировании институтов и механизмов нового миропорядка. А появление такового будет свидетельствовать о завершении эпохи междуцарствия модерна.

Незаменимый полюс и свобода выбора

Будучи крупнейшим осколком Советского Союза, Россия объективно все еще имеет немало оснований претендовать на статус одного из полюсов в многополярном мире. Однако общая динамика на протяжении двух последних десятилетий в случае России была понижательной, а для периода 1990-х – обвальной. Даже стабилизация и нефтегазовый бум в период президентства Владимира Путина пока могут рассматриваться лишь как временное торможение на крутом спуске вниз. Иными словами, Россия по инерции остается одним из полюсов мировой политики, но сохранение в этом качестве потребует от российской власти способности привлекать все больше дополнительных ресурсов.

Вполне вероятно, что вскоре мы услышим голоса, настаивающие на новом понижении позиции России во всемирной табели о рангах. В качестве аргументации будет предъявлена непозволительность затраты значительных ресурсов на сохранение высокого международного статуса, а также то, что вхождение в зону притяжения какого-то другого полюса позволит оптимизировать риски существования в турбулентном многополярном мире. Отвергать эту позицию только потому, что Россия должна быть великой, могучей и никакой иной, по меньшей мере недальновидно. При определенных обстоятельствах у нас в самом деле может не оказаться другого выбора. Но несомненно, что любая власть в России должна стремиться к предотвращению подобной ситуации.

У России имеются и специфические основания к удержанию статуса одного из полюсов многополярного мира. Многовекторность и высокая маневренность российской внешней политики в нынешних условиях выступают важными механизмами компенсации слабостей, обусловленных структурой экономики, демографической динамикой, низким качеством управления, коррупцией и технологическим отставанием. Однако помимо решения тактических задач, маневренности требуется и «сверхзадача»: не принадлежа к первой тройке основных центров силы постамериканского мира, Россия должна быть тем полюсом, полномасштабное партнерство с которым способно обеспечить несомненный и решающий перевес для любого из основных центров силы.

Но опять-таки: все эти преимущества могут проявиться и сохраняться до тех пор, пока Россия остается самостоятельным центром силы многополярного мира, имеющим свободу маневра и открытым для развития партнерских отношений с самыми разными глобальными игроками. Как только Россия окажется вовлеченной в какие-либо жесткие союзы или интеграционные механизмы с участием более мощных центров силы, преимущества будут утрачены. Получается, что Россия должна быть везде и ни с кем.

Сохранение за Россией статуса самостоятельного глобального игрока, даже если для этого потребуется привлечь серьезные дополнительные ресурсы, окажется менее затратным и рискованным, чем вхождение в зону притяжения одного из более мощных полюсов. В последнем случае затраты ресурсов и риски будут обусловлены усиливающимся внутренним напряжением, вызванным необходимостью удерживать развитие страны в русле, общее направление которого задано извне. Вполне понятна логика сторонников этого подхода, стремящихся через жесткие международные обязательства подтолкнуть запаздывающие внутренние изменения. К сожалению, более реален сценарий, при котором подгоняемые под импортный шаблон внутренние изменения приведут к новой волне имитации институциональных практик правового государства и к запуску цепной реакции вполне реальных дестабилизирующих сдвигов в сфере межнациональных и федеративных отношений.

Совокупность возможностей, открывающихся перед Россией в процессе становления постамериканского мира, должна быть использована для создания благоприятных условий внутреннего развития страны, а не для их усложнения, связанного с вовлеченностью в жесткие союзы и поспешной ориентацией на одну из нескольких актуальных версий модерна. В то же время российское общество нуждается в подлинной открытости миру, в широком диалоге с носителями самых разных культурных программ, в готовности воспринимать извне все, что может способствовать практическому решению внутренних проблем. То, что действительно имеет высокую цену в эпоху многополярности – это свобода выбора. Не только выбора стратегических партнеров, но также путей и методов модернизации и даже образа желаемой современности.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259995 Дмитрий Ефременко

Без идеологии и порядка

Прагматичная Россия и вызовы новейшего времени

Тимофей Бордачев - кандидат политических наук, директор Центра комплексных европейских и международных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», директор евразийской программы Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай».

Резюме Коренное отличие российского подхода от западного – в допущении возможности управления миром без унификации социально-экономических и политических моделей. В России считают само собой разумеющимся то, чего либеральная философия не допускает в принципе, – отсутствие связи между структурой международных отношений и внутренним устройством государств, их формирующих.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №5 за 2009 год.

Самым важным достижением для российской внешней политики за последние 20 лет стал окончательный отказ от любых форм мессианства и попыток распространения на другие государства и народы собственной модели общественных отношений. Избавление от обязанностей единственной системной альтернативы глобальному господству либеральной демократии принесло российскому политическому классу большое облегчение. Предполагалось, что главным ориентиром во внутренней и внешней политике станет экономическая выгода.

Но сейчас Россия вновь стоит перед выбором между политикой, основанной на глобальных идеях, которую в первую очередь проводят Соединенные Штаты, и суверенным прагматизмом, схожим с внешнеполитическим поведением Китая, Индии и – все больше – Европы.

Окончательному торжеству прагматизма в 1991–2000 годах помешали обязанности, которые накладывала на Россию система международных отношений. К числу наиболее важных обязанностей подобного рода относились поддержание статуса второй ядерной сверхдержавы, ответственность за судьбу большинства республик бывшего СССР и необходимость – пусть в тот период и неосознанная – играть активную роль в сдерживании любых претендентов на мировое лидерство.

На протяжении большей части 1990-х Россия добросовестно, хотя и с неохотой выполняла роль по сдерживанию гегемонистских устремлений США. Это бремя страна взяла с собой и в XXI столетие. А в первой половине нынешнего десятилетия начала возвращение и к привычной для себя имперской модели внешнеполитического поведения, хотя и с различными международно-правовыми ограничениями. Впрочем, как показал опыт Соединенных Штатов весной 2003 года (вторжение в Ирак) и России летом 2008-го (война с Грузией), держава, ощущающая себя империей, не колеблется, если возникают обстоятельства, требующие перешагнуть через упомянутые ограничения.

ИДЕОЛОГИЯ "НА ВЫДАНЬЕ"

И все же от идеологии как несущей опоры внешней политики России, похоже, удалось избавиться. Результатом стали такие парадоксы курса на международной арене, как, например, сочетание регулятивной интеграции с Европейским союзом (в соответствии с моделью отношений, заложенной в Соглашении о партнерстве и сотрудничестве) и конкуренции с ним же на постсоветском пространстве. Первое диктуется прагматичными соображениями: европейские нормы государственного регулирования экономики действительно лучше и эффективнее. Второе обусловлено борьбой за восстановление потенциала и престижа империи. Такого рода парадоксы пытались преодолеть в рамках доктрины «суверенной демократии», согласно которой Россия, оставаясь частью внешнего мира, настаивала на учете национальных особенностей политики.

Замечу, что сам факт признания подобных особенностей, уникальных в каждом конкретном случае, означает добровольный отказ от выдвижения отечественной модели общественного устройства на международный конкурс привлекательности. Иными словами, история для России – не борьба моделей развития до победного конца, а их мирное, хотя и конкурентное сосуществование. Это в корне расходится как с либеральными взглядами англосаксов, так и с классическим марксизмом, в духе которого была воспитана бЧльшая часть российской элиты.

Открытым, однако, остается вопрос: способно ли государство, отвергающее глобальные запросы, рассчитывать на нечто большее, чем региональное влияние?

Если да и без идеологической привлекательности как атрибута внешней политики можно обойтись, то России придется компенсировать отсутствие этого фактора влияния за счет наращивания других. Если же нет и без идеологии в современном мире невозможно претендовать на значимое положение, то продержаться в прагматичном русле удастся недолго. Придется искать идеи, возможно заимствуя их за рубежом.

Выбор вовсе не велик. Европа, как можно судить по целому ряду программных выступлений и академических работ, постепенно отказывается от универсалистских идей в пользу сохранения суверенного национального государства как единственного гаранта демократии. Логическим следствием этого становится постепенный отход от идеологизации внешних связей, готовность ради выгоды сотрудничать с режимами, которые раньше считались неприемлемыми партнерами из-за неуважения ими прав человека и других основ либерального взгляда на мир. Европа пытается пройти, по меткому выражению Сергея Караганова, стадию «преодоления преодоления». Иными словами, отказаться от идеологизированной и одновременно стерильной внешней политики, которая некогда была призвана преодолеть разрушительный национализм, но при этом не скатиться к националистическим традициям.

Китай хотя и считает себя великой мировой державой, он отнюдь не склонен к экстраполяции на другие страны и регионы своей идеологии (если таковая вообще существует после 1978 года). Следуя заповеди Дэн Сяопина о том, что «не важно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей», Пекин не обращает внимания на «цвет» партнера, интересуясь только выгодой и политическим влиянием, необходимым для ее обеспечения.

Индия вообще замкнута в себе. Колоссальные масштабы и глубина проблем страны, а также религия препятствуют возникновению даже незначительных мессианских устремлений. Кроме того, тысячелетняя культура и традиция государственности выработали у тамошнего правящего класса весьма высокомерное отношение к иноземцам. Осуждается даже практика преподавания йоги индийскими гуру за рубежом – сакральное должно оставаться на родине. В отличие от Европы либо России Индия в значительной степени самодостаточна, она не нуждается в близких союзниках.

Последней идеологией «на выданье» остается, таким образом, либерализм, проповедующий взаимосвязь между внутренней и внешней политикой, взаимозависимость стран мира и возможность контроля международным сообществом действий национальных властей.

В выступлении президента России Дмитрия Медведева на международной конференции в Ярославле (сентябрь 2009-го) прозвучали сугубо либеральные суждения: «Проблемы, возникающие на территории одного или нескольких государств, приобретают глобальный характер, причем происходит это моментально, а некомпетентность или просто иногда нежелание решать собственные проблемы наносят ущерб не только своей стране, но и огромному количеству других стран. Неэффективность государственных институтов порождает международные конфликты».

Эти слова выражают суть либерального институционализма и как будто взяты из работ его классиков вроде Стивена Краснера либо Джеймса Розенау. Другое дело, что эти и целый ряд других авторов никогда не ставили под сомнение суверенитет самих Соединенных Штатов. Можно предположить, что нечто подобное примеряет на себя и Россия. Проблема, однако, в том, что место лидера мирового либерализма уже давно и прочно занято Америкой. В этом сообществе, как и в блоке НАТО, может быть только один неоспоримый авторитет. И вряд ли Россия способна смириться с ролью младшего партнера. История последних 20 лет убедительно свидетельствует против такого предположения.

ЖИЗНЬ В МНОГОПОЛЯРНОМ МИРЕ

26 декабря 1991 года мы проснулись в многополярном мире. Спуск государственного флага СССР накануне вечером оказался поворотным моментом, поставившим точку в истории биполярной системы международных отношений. Россия, поднявшая триколор над Кремлем 25 декабря, стала наряду с Соединенными Штатами, Китаем и Индией одним из полюсов нового, многополярного мира. И именно ей в силу наличия равных с США военно-стратегических возможностей пришлось сыграть главную роль в сохранении новой структуры международных отношений.

За небольшими исключениями все последующие годы внешнеполитическое мышление Москвы вольно или невольно формировалось в русле «сдерживания» Америки – наиболее вероятного претендента на мировую гегемонию. Сами Соединенные Штаты провели эти годы в попытках стать единственным мировым политическим полюсом. Их усилия не принесли результата. Система, возникшая на исходе 1991-го, так и не была поколеблена. Однополюсная модель управления миром осталась не более чем намерением.

К моменту крушения СССР сама по себе биполярность уже достаточно долго не была абсолютной. В середине 1960-х годов Китай встал в открытую оппозицию Советскому Союзу, а Франция вышла из военной организации Североатлантического блока. С этого времени утверждение о способности двух сверхдержав полностью контролировать следующие за ними по важности государства (главная характеристика уникальной в человеческой истории структуры международных отношений) предполагало изрядное количество допущений.

Тем не менее вплоть до 1991-го только два государства были в военно-политическом отношении многократно сильнее любого ближайшего конкурента и при этом практически равны. Благодаря такому равенству они могли диктовать другим странам свою волю по основному вопросу – войны и мира. Что, в свою очередь, создавало подобие международной управляемости. В области экономики обе сверхдержавы тоже достаточно уверенно, хотя и не без усилий, контролировали развитие своих подопечных.

Многополярная система, установившаяся с распадом СССР, также далека от умозрительных классических форм – равновеликости более чем двух держав по основным параметрам силы. Одна из стран была (и остается) многократно мощнее ближайших конкурентов. Например, в 1997 году США расходовали на вооружения больше, чем шесть следовавших за ними по степени военного могущества государств, вместе взятых, а американский ВВП составлял около 20 % от общемирового.

Вместе с тем, как отмечает классик науки о международных отношениях Кеннет Уолтц, «цифры производят сильное впечатление, но с трудом могут иметь решающее значение». Видимо, поэтому арифметическое понимание однополярности (Соединенные Штаты – это единственный полюс, потому что в их распоряжении самый большой ВВП, наиболее высокие расходы на оборону и т. д.) весьма условно. Для его обоснования пришлось даже, по сути, игнорировать паритет России и США в области стратегических ядерных сил.

Вместе с тем ракетно-ядерный паритет, унаследованный от времен холодной войны, продолжал играть важнейшую роль. Именно он оставался на протяжении всего периода 1991–2009 годов «жесткой основой» российской оппозиции «однополярным» инициативам Америки. В Москве, как и в Вашингтоне, понимали, что с окончанием холодной войны практическая ценность ядерного оружия резко снизилась. Но ответственность, налагаемая ядерным паритетом, никогда не позволяла России согласиться на роль «младшего партнера» Соединенных Штатов.

Отнюдь не меньшее значение имеет многополярность в умах – осознание другими государствами своей сохраняющейся «полюсной», то есть самостоятельной, природы. В одной из недавних работ Сергей Караганов подчеркивал: «Россияне… из холодной войны выходили, не чувствуя себя побежденными и рассчитывая на почетный мир с “развернутыми знаменами”». Роль данного фактора в российском внешнеполитическом мышлении традиционно недооценивалась на Западе. Между тем для истеблишмента и населения России поражение в холодной войне было и остается далеко не очевидным.

Принципиально важную роль играет не сила каждого из субъектов международных отношений, а способность системы блокировать действия одной из держав при помощи совокупных усилий других. Прежде всего на тех направлениях, которые сама страна-претендент выбирает в качестве площадки для установления собственной гегемонии, будь то международные институты либо нормы применения силы.

Многополярность 1991–2009 годов не была идеальной, как, собственно, и любая из подобных моделей международных отношений в прошлом. В I веке н. э. Рим, Парфия и Китай также не были равны во всех отношениях, что не мешало им уравновешивать друг друга на мировой арене. Протестировать на практике это относительное равенство сил во всех комбинациях мешала только географическая удаленность империи цезарей и Срединного царства. Данный фактор перестал иметь решающее значение только с развитием транспортных возможностей XIX столетия, а окончательно он был упразднен коммуникациями и технологиями эпохи глобализации.

ГОСУДАРСТВО И СИСТЕМА

«Момент однополярности», о наступлении которого писали в первой половине 1990-х неоконсервативные интеллектуалы, а воплотить в жизнь пытались Ричард Чейни и Доналд Рамсфелд, так и не наступил. С 1991 по 2008 год система международных отношений последовательно блокировала попытки США достичь глобального доминирования. Каждый раз на пути претендента вставали явные или скрытые коалиции других «полюсов силы». И всегда важное место в этих коалициях занимала Россия – наиболее сильный в военном отношении участник многополярной системы.

Вначале это проявлялось в форме саботажа лидерских инициатив Вашингтона, осуществлявшихся «по-хорошему», то есть в рамках международных институтов (которые мир унаследовал от холодной войны), и в первую очередь ООН. Ее Совет Безопасности виделся демократической администрации США (1993–2001) в качестве прототипа всемирного правительства под собственным председательством.

Попытки утвердить однополярное мироустройство осуществлялись в тот период поистине добродетельными методами. Однако противодействие им со стороны иных ведущих игроков мало отличалось от классической борьбы с претендентом на мировую гегемонию времен Карла V, Людовика XIV, Наполеона I, Адольфа Гитлера. Так, на протяжении 1992–1999 годов Россия и Китай последовательно срывали попытки Америки диктовать другим державам те или иные решения в Совете Безопасности ООН.

Дошло даже до того, что к началу 1999-го Россия сочла возможным затеять дискуссию о праве Соединенных Штатов и их ближайших союзников подавить восстание Слободана Милошевича против нового европейского порядка. Как и весь бывший «социалистический лагерь» в Европе, Балканы после окончания холодной войны были отнесены к сфере безусловной гегемонии Запада. Экономика самой России находилась в плачевном состоянии, и Российское государство даже не в полной мере справлялось с обязанностями по распределению общественных благ внутри. Это, однако, не помешало Москве и Пекину лишить действия НАТО международной легитимности. А ведь именно этого – международно-правового признания однополярности – Вашингтон годами добивался в ООН. Ярким символом неприятия лидирующей роли Соединенных Штатов был марш-бросок российских десантников к аэродрому Приштины в июне 1999 года.

Тем временем укрепление многополярной системы продолжалось. На протяжении 1990-х Индия и Пакистан интенсивно работали над наращиванием своих возможностей по одному из важнейших параметров – ядерным вооружениям. В итоге страна – претендент на мировую гегемонию оказалась не в состоянии предотвратить приобретение Дели, а затем и Исламабадом ядерного статуса (1998) либо наказать оба государства. Стремительное распространение ядерного оружия после окончания холодной войны – наиболее яркий пример того, сколь негативно влияет на международную стабильность и безопасность противодействие системы попыткам одного государства добиться гегемонии.

События 11 сентября 2001 года стали финальной точкой первой кампании за установление однополярного мира. Итогом усилий стали очевидные проблемы с обеспечением даже национальной безопасности Америки. Саботаж предложенной США модели международного управления – форма противодействия со стороны других полюсов – привел к невиданному ранее расширению моральных и материальных возможностей внесистемного участника международных отношений, который нанес удар по территории страны-претендента. Неудивительно, что вторая попытка Соединенных Штатов изменить структуру международных отношений стала уже силовой.

Вашингтон сделал выбор в пользу установления однополярного мира «по-плохому». И вновь последовала предсказуемая реакция многополярной системы. Причем насколько радикальнее в своих действиях были США, настолько жестче ответила система: против Вашингтона выступили его ближайшие союзники в Западной Европе. Не говоря уже о Москве, органично вошедшей в созданную Парижем «коалицию нежелающих».

Первоначальной реакцией государств на резкий рост возможностей негосударственных акторов стала небывалая солидарность в его подавлении. Беспрецедентное единство всех полюсов в борьбе против террористической сети «Аль-Каида» и режима талибов в Афганистане стало естественным ответом государства на попытки конкурента – неправительственной организации – разрушить его монополию на насилие. Не случайно, что по вопросу борьбы с международным терроризмом, особенно его внесистемными и потенциально катастрофическими формами, позиции России максимально близки американским. За несколько месяцев проблема «алькаидаизации» целой страны была успешно решена. После чего антитеррористическая коалиция немедленно распалась.

Отразив нападение на свою территорию, страна-претендент приступила к мерам по установлению однополярной структуры международных отношений. Первой практической задачей было получить право по собственному усмотрению определять главные угрозы и государства, деятельность которых должна быть пресечена. Итогом решения этой задачи стали военная победа в Ираке и полное дипломатическое поражение, связанное с отказом даже близких союзников признать легитимность проведенной операции.

В результате серии действий и противодействий с 2002 по 2009 год страна-претендент потерпела неудачу практически на всех направлениях, по которым она стремилась закрепить за собой статус гегемона. Поход за однополярным миром завершался унизительным торгом несостоявшегося лидера с самыми малозначимыми участниками международных отношений по вопросу размещения на их территории военных компонентов глобальной стратегии доминирования (элементы системы ПРО в Чехии и Польше), признанием неспособности полностью контролировать действия своего мельчайшего сателлита на Кавказе и его военным разгромом минимальными силами другого полюса.

К этим неудачам добавился в 2008-м экономический кризис в самих США. Одной из его наиболее существенных причин также можно считать сверхусилия по созданию финансово-экономической однополярности.

СОБЛАЗН УПРАВЛЯЕМОСТИ

На волне кризиса президентом Соединенных Штатов был избран Барак Обама. Самым важным изменением внешнеполитического курса, объявленным новой администрацией, стал отказ от односторонних действий во имя решения проблем, беспокоящих Америку и все человечество. Вместо этого стратегические умы в Вашингтоне и сам президент хотят опираться на метод «мобилизации общины» (community building), освоенный нынешним главой Белого дома в начале его карьеры.

Суть метода – добровольное сотрудничество стран мира по аналогии с коллективной уборкой всеми жителями района собачьих экскрементов морозным чикагским утром. Или, как заявил новый президент США с трибуны ООН, «пора всем нам взять на себя свою долю ответственности за глобальное реагирование на глобальные вызовы. Совместные усилия всего мира. Эти слова еще более актуальны сегодня, когда не просто мир, а само наше здоровье и благополучие находятся в общих руках».

На первый взгляд все это выглядит очень привлекательно. Никто никого не принуждает, все осознают важность проблемы и что-то делают для ее решения. Но невозможно бесконечно убирать улицу на добровольных началах. Рано или поздно, скорее рано, придется придумывать законы против тех, кто не следит за поведением своих питомцев. А затем и принуждать их к исполнению этих законов. Другими словами, как отметил в Москве сам Барак Обама, «выполняя наши собственные обязательства, мы должны требовать того же и от других стран».

Проблема, однако, в том, что, как показал опыт предыдущей администрации США, не так уж и просто найти желающих заниматься принуждением к выполнению обязательств. Делать это в одиночку значит возвращаться к внешней политике республиканцев. Остается стремиться к построению некой новой модели глобального управления.

Гипотетическую цель установления хотя бы какого-то подобия порядка в мировых делах никто не отменяет. Управляемость мира как универсальная и надежная защита от угроз национальной безопасности – главная несбыточная и желанная мечта государств.

Мечта желанна, поскольку власти много не бывает. Допущение принципиальной, хотя и недостижимой возможности управлять миром производит настолько сильный гипнотический эффект, что заставляет забыть о важнейшем (также, впрочем, гипотетическом) условии управляемости – необходимости делить эту власть на более или менее равноправной основе.

Мечта несбыточна, поскольку само по себе стремление любого претендента к абсолютной власти встречает автоматическое противодействие и тем самым способствует повышению уровня анархии в международных отношениях. Максимум, на что можно рассчитывать, – это иллюзия управляемости, подобие которой существовало в годы холодной войны. В целом же невозможность управлять миром остается главной характеристикой мировой политики и доказательством конкурентной природы отношений между государствами.

Российская внешнеполитическая дискуссия тоже всегда исходила из принципиальной необходимости сделать мир управляемым. В этом ее близость с американским, западноевропейским и отчасти китайским подходами. Коренное отличие – в допущении возможности управления миром без унификации моделей социально-экономического и политического развития. Российский дискурс считает само собой разумеющимся то, чего либеральная внешнеполитическая философия не допускает в принципе, – отсутствие связи между структурой международных отношений и внутренним устройством государств, их формирующих.

Россия признаёт, что подавление индивида (в мягкой либо жесткой форме) и его отказ от части своих прав являются неизбежными условиями мира внутри общества. Однако на уровне отношений между элементами международной системы, по мнению Москвы, должны действовать другие законы.

Рассуждая о проблеме управляемости, необходимо отметить, что речь идет даже не о гипотетической возможности распространения модели внутреннего правления, будь то либеральная демократия, монархия или тоталитаризм, на международный уровень. Возникает вопрос о принципиальной возможности международного управления, как такового.

Второй неприятный сюрприз для политики новой администрации США состоит в том, что любое общественное движение нуждается в лидере. Барак Обама и его советники видят в таком качестве добродетельную Америку. Спрашивается: согласны ли с этим Европа, Китай, Индия, Россия и другие, имеющие вес государства, список которых все расширяется? Судя по дискуссиям, идущим вокруг мер по преодолению последствий кризиса, признаков согласия не намечается.

НЕСПОСОБНОСТЬ ЛИДЕРСТВА

На протяжении почти всей своей непродолжительной истории США стремились к духовному, а с начала XX века и политическому лидерству в мире. Средствами достижения всемогущества служили международные институты и односторонние действия. На новейшем этапе речь идет о способности лучше других воспользоваться возможностями, которые, по мнению авторитетных американских специалистов, дает рост значимости сетевых связей.

Все формальные основания – наиболее конкурентоспособная экономика, развитая демократия и наибольшее число личных свобод граждан – у Америки для этого были и есть. Применительно к части требований глобальной информационной и коммуникационной среды огромные преимущества Соединенных Штатов подробно рассматриваются в статье Анны-Мари Слотер на страницах данного издания. Нет только одного – готовности остального мира воспринять такого лидера в принципе. Вне зависимости от его индивидуальных достоинств и количества связей.

Главный вопрос заключается в том, сможет ли Америка смириться с тем, что мировая гегемония – «добрая» или «злая» – одной страны на практике невозможна, пусть даже в теории это и желательно. История не знает таких примеров, хотя помнит множество государств, военные и экономические возможности которых для своего времени были сравнимы (если не превосходили) с современными ресурсами США. В течение последних 18 лет даже такие сравнительно слабые противники, как Европа, Китай и Россия, не позволили Америке выстроить глобальное управление под своим руководством. Вряд ли они дадут сделать это сейчас, когда Соединенные Штаты объективно ослаблены.

Причину провала внешней политики США в период президентства Джорджа Буша-младшего многие российские и зарубежные авторы склонны искать в ошибочной стратегии распространения демократии, в равной степени присущей обоим президентам эпохи «похода за однополярностью» (Бушу-младшему и Биллу Клинтону). Сейчас либеральные прагматики в Вашингтоне даже признают возможность и, более того, необходимость сосуществования держав с разными моделями развития.

Однако целью предлагаемой «стратегии уважения» американские аналитики все равно видят некий «новый, поистине всеобъемлющий порядок». Мысль о том, что порядок был и остается недостижимой формой существования международной системы, им просто не приходит в голову. А если приходит, то заведомо отрицается, хотя вся человеческая история свидетельствует скорее о принципиальной неуправляемости мира, чем о возможности им рулить.

Римская империя выстраивала свой «полюс», завоевывая новые земли. Парфия довольствовалась данью с соседних племен и основные усилия тратила на борьбу с империей цезарей. А просвещенные китайские императоры раздавали правителям сопредельных государств титулы царей и печати, взамен собирая налоги. Никто из них, как, собственно, и державы европейского «концерта» в XIX столетии, не стремился к экспорту в другие культуры собственного внутриполитического устройства. Даже в китайском случае символика подчинения, как отмечают историки, не распространялась далее использования вассалами Поднебесной китайского летоисчисления.

Да и в целом экспансия политической системы на другие культуры как обязательное условие «полюсного» характера той или иной державы не является доказанной. В первую очередь потому, что история никогда (за исключением 70 лет XX века) не была конкуренцией моделей развития.

В свою очередь проповедники либеральной однополярности периода 1989–2001 годов считали распространение модели развития необходимым атрибутом политики полюса системы международных отношений. Исходной точкой их рассуждений является убеждение, что, как писал Фрэнсис Фукуяма, «все остальные аспекты социальной среды человека – религия, семья, экономическая организация, концепции политической легитимности – подвержены исторической эволюции. Международные отношения не должны рассматриваться как навеки застывшие».

Происходит, таким образом, простая экстраполяция «законов» внутриобщественного развития на международную среду. Не случайно Фукуяма в «Конце истории» ссылается на Маркса и Гегеля, а Чарльз Капчан пишет в недавней статье, что даже в плюралистическом мире будущего «либеральная демократия должна конкурировать на рынке идей с другими типами политического устройства».

Конкурировать применительно к идеологической сфере значит стремиться к тому, чтобы вытеснить соперников и занять их место. Отличие от концепции «конца истории» 20-летней давности прослеживается только в ожидаемых сроках окончательной победы одной из конкурирующих моделей над другими. Либо достижение ее безусловного преобладания подобно тому, как операционные системы «Майкрософт» доминируют на фоне «Эппл» и остальных, хотя и признают их существование. Вопрос в перспективе.

Принципиально иным образом соревнование моделей развития воспринимается в Москве. В августе 2007-го министр иностранных дел России Сергей Лавров писал на страницах этого издания, что «предметом конкуренции становятся в том числе ценностные ориентиры и модели развития». Однако российская интерпретация «конкуренции идеологий» основана на стремлении к плюралистическому сосуществованию и даже синтезу разных моделей и отрицает «конец истории».

Наступивший век, который некоторые наблюдатели называют «пост-американским», будет обычным, очередным веком человеческой истории. Единственным исключением в их череде был только что прошедший ХХ, когда международные отношения в какой-то момент действительно превратились в глобальную борьбу идеологий – марксизма и либерализма.

Пока в качестве единственной возможной альтернативы той или иной форме духовного и политического лидерства США рассматривается самоизоляция. Но, учитывая физическую невозможность такой политики в глобализированном XXI столетии, такого выбора у Америки нет. Реальной альтернативой может быть только осознание себя обычным национальным государством, ничем по поведению и образу мыслей не отличающимся от России, Франции или Китая. Либо появится какая-то альтернативная идеология, которая вернет Соединенные Штаты в атмосферу прошлого века.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВЫБОРА

Структурный подход предполагает, что среди всех возможных конфигураций однополярность наименее устойчива. Она способна обеспечить международной системе весьма низкую степень стабильности. Связано это с неизбежно безответственным поведением гегемона (абсолютная власть развращает абсолютно), распылением его сил, а также подозрительностью и желанием усилиться, которые становятся реакцией остальных.

Однако еще меньшую степень стабильности международной системе может обеспечить процесс непрерывной борьбы, которую ведут все полюса против претендента на единоличное лидерство. Каждый следующий ее раунд требует от страны-претендента и других участников международных отношений новых усилий по наращиванию собственной мощи. Что, в свою очередь, не дает сложиться даже подобию баланса сил.

Неудивительно, что во всех случаях итогом взаимодействия США и других участников системы международных отношений становилось усугубление анархии. Наиболее привычного, впрочем, состояния мировой политики с момента возникновения государства, как такового. Практическим выражением анархии является неспособность управлять основными международными процессами и явлениями не только из одного центра, но даже и коллективно, а также и в рамках существующих институтов и норм. Наиболее серьезная угроза, которую таит в себе такая анархия, – это высокая степень вероятности развязывания войны между полюсами. Ввиду накопленных ракетно-ядерных арсеналов она может иметь трагические последствия для человечества.

Напомню, что преодоление анархического характера международных отношений было наиболее важной задачей установления однополярного мира. Признание принципиальной невозможности решить данную задачу подталкивает к поиску новых решений. Из предлагаемых сейчас вариантов наибольшего внимания заслуживают концепция автономного управления, предложенная либералами в США, и идея коллективного лидерства, достаточно давно продвигаемая частью российского внешнеполитического истеблишмента. В связи с последним подходом Сергей Лавров пишет: «Коллективное лидерство ведущих государств мира, складывающееся в дополнение к международным институтам, прежде всего к ООН, позволяет приблизиться к решению проблемы управляемости в современном мире».

Обе концепции, как российская, так и американская, исходят из признания многополярного – временного или постоянного –характера международной системы. Однако стабильность отношений между полюсами зависит в первую очередь от их способности сдерживать потенциального претендента на мировое господство до того, как он приступит к практическим действиям. И здесь ключевое значение имеет необходимая степень усиления каждого из ключевых игроков.

Несмотря на военно-политические провалы и экономический кризис США, растущие полюса – Индия, Китай, Россия – все равно не смогли нагнать Америку. Но это им, собственно, пока и не требовалось. Многополярная система возникла и выжила в период с 1991 по 2009 год и без активных усилий этих стран по выравниванию показателей своей мощи с американскими. Более того, эта система добилась немалых успехов в деле восстановления своей природной анархичности, весьма небезопасной для малых и крупных государств, провоцирующей, как любая анархия, поиск тоталитарных методов управления.

Однако достаточно ли этих возможностей для придания международным отношениям хотя бы минимальной стабильности? В современных условиях недостающим звеном, отсутствие которого мешает упомянутым игрокам не просто блокировать Соединенные Штаты, а стать равными им, является способность предложить свою модель общественного устройства в качестве цели, на достижение которой должна быть направлена созидательная работа человечества. То есть предложить миру идеологию развития взамен той, от которой Россия с радостью избавилась с крушением СССР.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259994 Тимофей Бордачев

Сосредоточение не по Горчакову

Цивилизационная геополитика на рубеже эпох

Андрей Цыганков – профессор международных отношений и политических наук Калифорнийского университета (г. Сан-Франциско).

Резюме Проведение независимой внешней политики упирается в необходимость развития ценностных и социально-экономических оснований страны. Полная изоляция утопична, но перенесение центра тяжести с внешнеполитической наступательности на внутреннее освоение и возможно, и необходимо.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №2 за 2017 год.

Успехи российской внешней политики на Ближнем Востоке, активное утверждение независимости в ценностно-информационной сфере, развитие отношений с Китаем и рядом незападных государств, а также глубокие перемены в мире создали новые, более благоприятные для России условия. Продолжающийся распад либерального миропорядка и поворот Запада к национальным интересам и консервативным ценностям, олицетворением чего стали «Брексит» и избрание Дональда Трампа, сделали возможным поиск новых партнеров в отстаивании идеалов, близких российским. На этом фоне громче звучат голоса тех, кто настаивает на продолжении наступательной внешней политики и формализации нового мирового порядка по модели Венского конгресса. Важно заново переосмыслить цели и возможности России как страны с особой системой ценностей и геополитическим положением.

Константы русской геополитики

Россия формировалась как локальная цивилизация с особой системой ценностей и геополитическим положением. Регионально русская идентичность вырастала на пространствах Восточной Европы и Евразии, ряд народов которых был привержен ценностям православного христианства и сильной государственности. В XV столетии страна оказалась в цивилизационном одиночестве, утратив в результате падения Византии источник своего духовного авторитета. Превратившись в главную наследницу православия, Московская Русь столкнулась с необходимостью защищать свои ценности как от угрозы с юга, так и от амбиций католического Рима, стремившегося встроить восточного соседа в свою имперскую систему.

Ситуация усугублялась крайне сложным геополитическим положением. Задвинутая вглубь Евразии, Россия не имела естественных границ и для защиты суверенитета нуждалась в формировании пояса буферных территорий и мощной армии. Сосуществование с сильнейшими державами мира наложило печать на ментальность русских, выработав понимание, что выживание и независимость требуют постоянной защиты и не могут восприниматься как раз и навсегда данные.

Все это диктовало активную внешнюю политику. Сформировавшись как страна с локально ограниченной и геополитически уязвимой системой ценностей, Россия была обречена на глобальную или трансрегиональную активность в своих действиях. Чтобы выжить, требовалась не только демонстрация сил и возможностей, но и постоянная инициатива и вовлечение сильных мира сего в совместные проекты. Иного пути для сохранения духовно-ценностного суверенитета история не предоставила. Изоляция от имевшихся источников геополитических опасностей представлялась идеалом, но могла быть достигнута лишь ценой внешнеполитической активности.

При этом Россия отнюдь не всегда обладала материальными ресурсами, необходимыми для реализации ставившихся целей. По сравнению с европейским Западом, находящимся в центре мирового развития, Россия формировалась как страна полупериферийная, стремившаяся войти в центр, но так этой цели и не добившаяся. Петровский и сталинский рывки сократили разрыв с центром, но не изменили положение страны. Уровень жизни россиян и сегодня существенно ниже, чем в западных странах (хотя заметно превышает уровень жизни большинства незападных государств).

Ресурсные ограничения требовали проведения не только активной, но и сбалансированной, по возможности незатратной внешней политики. Не всегда правильно оценивая свои возможности, российские правители отдавали себе отчет в их пределах. На протяжении большей части истории Россия не стремилась стать державой глобальной или мировой. Трансформация миропорядка являлась для нее задачей вторичной, производной от решения задачи цивилизационно-геополитического сбережения и сохранения ядра самобытной системы ценностей.

Нередко имея дело с превосходящим в материальных силах противником, Россия уходила во временную изоляцию или шла по пути избирательной, не требовавшей значительных затрат асимметричной наступательности. Периоды изоляции были не слишком типичны, имея в виду геополитическую необходимость активного участия в международных делах. Будучи рекомендованы влиятельными советниками и государственными мужами, подобными Никите Панину при Екатерине Великой или Александру Горчакову при Александре Втором, такие периоды умеренной изоляции всегда преследовали цель возвращения страны в мировую политику. Чаще всего их возникновение становилось результатом перенапряжения ресурсов и обусловливалось необходимостью залечить раны войны и восстановить внутренние силы. Это были «передышки», как определил их основатель Советского государства, сформулировавший курс на временное замирение с Западом. В случаях же асимметричной наступательности Россия находила способы защитить себя, избегая опасности быть втянутой в войну с крупными державами. Например, в 1870-е гг. Россия оказывала поддержку восставшим христианам Боснии и Герцеговины на Балканах, осознавая незначительную тогда опасность вмешательства со стороны Австро-Венгрии или других крупных европейских государств.

У курса, приоритетом которого являлось цивилизационное выживание страны, имелись критики. Не только западники, отвергавшие понятие русской самобытности, но и сторонники превращения России в глобальную державу, способную диктовать правила миропорядка. В XVIII и XIX столетиях последние выступали за захват Константинополя или использование победы над Наполеоном для закрепления в Европе в качестве единоличного учредителя миропорядка. В начале ХХ века левые революционеры жаждали победы мировой революции, призывая наступать на Варшаву и Берлин. В русской истории находилось немало тех, кто желал бросить национальные интересы и ценности на алтарь великодержавного, мирового коммунистического, общечеловеческого или глобально-либерального.

Стремление сохранить культурно-политическую самобытность нередко выражалось в споре между подчеркивавшими важность противостояния агрессивному Западу и указывавшими на важность освоения огромной, плохо заселенной русской Евразии. Хорошо известен, например, спор Вадима Цымбурского со сторонниками многополярности и евразийской экспансии, которые считали главной опасностью для России расширение евро-атлантического мира. Понимая такую опасность, Цымбурский считал ее преувеличенной, делая упор на внутреннем освоении, переносе столицы за Урал и выстраивании отношений с ближайшими соседями.

Не все идеи рано ушедшего от нас мыслителя подтвердились, но их основная направленность по-прежнему актуальна. Пренебрежение приоритетами цивилизационного развития чревато ресурсным перенапряжением, внутренним ослаблением и снижением международного статуса. С петровских времен для поддержания статуса великой державы государство отдавало на военные нужды около четверти бюджета и требовало от народа готовности к самоотдаче. Всеобщая бедность и крепостное право служили средством ускоренной мобилизации армии. Развитие же общества запаздывало и – в целях быстрого накопления капитала, требуемого для нужд безопасности, – осуществлялось по мобилизационным моделям. Системные реформы откладывались или сворачивались. Им на смену шли высокие налоги с общества и новые административные механизмы для его эксплуатации. Советское время по-своему воспроизвело эту модель. Политика глобальной поддержки «социалистической ориентации», принятая на вооружение Никитой Хрущевым, сопровождалась отсутствием внутренних реформ, она ослабила страну, подведя ее к распаду.

Кризис миропорядка и Россия

Современный миропорядок, связанный с глобальным доминированием США, продолжает распадаться. Процесс, начатый бесславным американским вторжением в Ирак, чрезвычайно ускорился в последние годы. Наступательная политика крупных держав, включая Россию, Китай, Иран, Турцию и другие, теперь непреложный факт. При сохранении за Соединенными Штатами материального превосходства, мир двинулся в направлении формирования новых правил международных отношений.

Процесс их выработки может затянуться, а отсутствие побуждает крупные державы к соперничеству и усугубляет нестабильность. Переходный период в международных отношениях сопровождается обострением противоречий и распадом единого мира на региональные геополитические пространства. Формируются новые зоны возможного военного противостояния и торгового соперничества. На первый план выходят жесткие публичные торги и тайные переговоры. Государства уязвимы перед лицом новых вызовов, что подталкивает их к централизации власти, замыканию вовнутрь и выламыванию из сложившейся системы глобальных правил. События в Евросоюзе, связанные с попытками Греции сформировать особые для себя условия в рамках германо-американского консенсуса и выходом Британии из еврообъединения, консервативный поворот Соединенных Штатов, связанный с победой на президентских выборах Трампа, рост правоизоляционистских настроений в Европе, процессы политической централизации в России и Турции подтверждают эти тенденции.

Государства все меньше ищут покровительства и материальной поддержки у США, развивая вместо этого региональные связи. Великие державы стремятся укреплять сферы влияния в пограничных пространствах, будь то Восточная Европа, Ближний Восток или Южно-Китайское море, избегая прямых столкновений между собой. Тем не менее следует помнить о том, что последние двести лет смена миропорядков сопровождалась столкновениями крупных держав. Прежде чем возникли Венская, Берлинская, Версальская и Ялтинская системы международных отношений, человечество прошло через наполеоновские войны, Крымскую, Первую и Вторую мировую.

Избрание Трампа президентом чревато новыми кризисами. Снимая источники некоторых прежних обострений, администрация Соединенных Штатов создает иные очаги напряженности. На смену расширению НАТО и распространению демократии идут жесткая политика сдерживания Китая и Ирана, укрепление ПРО и новых систем военного доминирования США, намерение наращивать военный потенциал, в том числе ядерные арсеналы, протекционизм и создание торговых блоков. В Вашингтоне стремятся не только развивать американскую экономику и инфраструктуру, но и укреплять глобальные позиции. Наиболее опасна для международной системы перспектива дальнейшего обострения американо-китайских отношений. Попытки Трампа ограничить торгово-финансовое влияние Пекина, подчеркивание фактора Тайваня, наращивание военно-морского присутствия США в непосредственной близости к Китаю не могут не встретить жесткого сопротивления.

Постепенный распад современного миропорядка сулит России длительный период неопределенности и ставит перед необходимостью поиска адекватного внешнеполитического курса. Попытки войти в число ключевых союзников сверхдержавы предпринимались в 1990-е и начале 2000-х гг., но натолкнулись на недоверие американцев, связанное отчасти со стремлением Москвы выторговать для себя особые условия. Вообще модель внешней военно-политической зависимости не может быть приемлема для страны с длительным историческим опытом и политической культурой самобытности и великодержавности.

В условиях изменившихся приоритетов Соединенных Штатов и смещения глобального баланса в сторону американо-китайского противостояния утрачивает целесообразность и продолжение российской политики последних лет. Основа курса заключается в асимметричной наступательности ради сохранения влияния России в Евразии. Вмешательство в конфликт в Сирии и информационное противостояние с Западом были во многом связаны с намерением продемонстрировать возможности России и отстоять, вопреки западным санкциям, позиции в евразийском регионе. Сегодня конфликт на Украине более не является приоритетом в отношениях с Вашингтоном, накал информационного противостояния снижен (во всяком случае, со стороны Москвы), а российская точка зрения на возможные решения по Сирии ближе новой администрации, чем прежнему руководству США.

В этих условиях плодотворным может быть обращение к опыту периодов относительной изоляции и сосредоточения внутренних цивилизационных сил. Программа цивилизационного сосредоточения должна преследовать цель упрочения внутренней ценностной базы, материально-экономических и интеллектуальных основ развития страны в усложняющемся мире. Ее необходимыми компонентами стали бы пропаганда и подчеркивание этнического многообразия, укрепление принципов государственного управления, поддержка семьи, образования и науки.

Важнейший компонент – выработка другой модели экономического развития страны. Очевидно, что модель опоры на энергетические ресурсы себя исчерпала. Она действовала преимущественно в интересах влиятельных политико-экономических групп и не смогла создать механизмов устойчивого долгосрочного развития. Процветание не сопровождалось решением фундаментальных экономических и политических проблем. Высокий уровень коррупции и технологическое отставание российского бизнеса от западного существенно снижали поступления в казну, затрудняя укрепление государственности. Российский политический класс во многом не удовлетворял и не удовлетворяет требованиям времени и задачам современного экономического развития. Конкурентоспособность экономики находилась на сравнительно низком уровне, а начавшееся в конце 2014 г. ослабление рубля стало выражением неэффективности созданной государственной модели. Санкции Запада выявили дополнительные сложности в отстаивании экономического и политического суверенитета в условиях внешнего давления. Процесс выработки новой модели запущен, но пока далек от завершения.

Относительная открытость страны и турбулентность глобального мира не дают России возможности уйти во временную изоляцию. По этим причинам исторический опыт сосредоточения и перегруппировки сил в условиях дистанцирования от участия в международных делах, как было, например, после поражения в Крымской войне, малопригоден. Стоит помнить и о неудаче попыток Евгения Примакова сосредоточиться, следуя по стопам Горчакова. Даже Цымбурский, которого по праву называют главным теоретиком российского цивилизационного сосредоточения, признавал сложности проведения подобного курса. Он полагал возможным согласие крупных держав на невмешательство в «лимитрофы», однако деструктивное и в высшей степени идеологизированное поведение Запада в украинском кризисе опрокинуло эти расчеты.

Тем не менее многое сегодня подводит Россию к возможности нового формулирования стратегии цивилизационного сосредоточения. Чем дальше, тем очевиднее, что проведение независимой внешней политики упирается в необходимость развития ценностных и социально-экономических оснований страны. Полная изоляция утопична, но перенесение центра тяжести с внешнеполитической наступательности на внутреннее освоение и возможно, и необходимо. В международных отношениях наступило время нестабильности. Время сложное, но, перефразируя Цымбурского, оно может оказаться хорошим для тех, кто сможет им воспользоваться.

К политике цивилизационного сосредоточения

В истории России периоды сосредоточения были вынужденными и завершались успехом лишь в условиях многополярной геополитики и отвлеченности крупных держав на проблемы, не связанные с Россией. Курсу александровских реформ и горчаковского стремления восстановить утраченные позиции на Черном море во многом способствовало противостояние Англии и Франции, с одной стороны, и растущей Пруссии, с другой. Послереволюционное «мирное сосуществование» и «социализм в отдельно взятой стране» способствовали подъему Советской России по мере нарастания экономического кризиса западного мира.

Там, где эти условия отсутствовали, сосредоточение наталкивалось на трудности. В силу глобального доминирования и амбиций Соединенных Штатов попытки Примакова маневрировать между Западом, Китаем и Индией не могли быть успешными, как и проект «реинтеграции» постсоветского пространства. Вместо сосредоточения на внутреннем развитии Россия была занята сдерживанием Запада, нередко упуская возможности выстроить отношения с соседями на основе рыночных инструментов и «мягкой силы». Отвлеченность США от проблем России и Евразии является необходимым (хотя и недостаточным) условием успеха политики цивилизационного сосредоточения.

В основе политики цивилизационного сосредоточения должна лежать уверенность в собственных силах и возможностях. Нельзя сосредоточиться, если нечего сосредотачивать. Страна прошла тяжелый, но и славный исторический путь, что никогда не случилось бы без витальной силы цивилизационного ядра, в котором сильна вера в будущее.

Цивилизационщиков отличает от западников и державников убежденность в том, что основной источник процветания и развития находится в нас самих, а не в достижениях западной культуры или выстраивании многополярно-олигархического мира великих держав. Конечно, уверенность в собственных силах не должна вести к самоизоляции и отказу от активного взаимодействия с миром, учебы у других культур и народов. Впрочем, такое взаимодействие и учеба, исключая краткий советский период, всегда были частью исторического развития. Россия заимствовала широко и свободно, модифицируя, но не меняя своих цивилизационных оснований.

Внешней политикой современного сосредоточения могли бы стать уклонение от чрезмерной глобальной вовлеченности и активное освоение внутренней и внешней Евразии. Если разногласия Вашингтона и Пекина превратятся в главную ось глобальной политики, России нет никакого смысла открыто поддерживать одну из сторон противостояния. Гораздо важнее избегать втягивания в американо-китайский спор, расширяя двусторонние отношения с обоими государствами в соответствии со своими цивилизационными интересами. С США следует обсуждать вопросы безопасности и борьбы с терроризмом, а с Китаем (а также Японией и Южной Кореей) – совместное торгово-экономическое освоение Евразии и Дальнего Востока. Нельзя втянуться и в возможное противостояние Соединенных Штатов с Ираном, геополитически связанным с евразийским регионом и являющимся важным партнером России по ближневосточному урегулированию.

Россия вполне в состоянии позволить себе такого рода независимость. Своими внешнеполитическими успехами она закрепила державный статус, больших дополнительных затрат на поддержание которого в ближайшее время не потребуется. Помимо обеспечения безопасности границ и борьбы с терроризмом, у России нет необходимости инвестировать в достижение статуса вооруженных сил, сопоставимого с США. Российское государство в целом способно к постановке и осуществлению целей, связанных с формированием новой модели развития и цивилизационного сосредоточения. Задача не только в выявлении перспективных проектов вроде сопряжения Евразийского экономического союза и китайского «Экономического пояса Шелкового пути», но и в формировании внятной, предсказуемой и долгосрочной системы мер по внутреннему обустройству. Внешняя диверсификация рынков должна сопровождаться диверсификацией и развитием рынка внутреннего. Страна нуждается в новой внутренней колонизации, пропаганде идеи развития и активном инвестировании не только в науку, культуру, образование и здравоохранение.

Если Пекину суждено стать главным раздражителем США, то Китай немного превратится в Россию, чья политика до недавнего времени являлась объектом пристального внимания Вашингтона. У России же в этом случае может появиться возможность стать немного КНР, пережидая шторм, не слишком высовываясь и занимаясь внутренним развитием. Российские эксперты не раз обращали внимание на то, что у Пекина есть чему поучиться. В отличие от восточноевропейских государств, Китай не пошел по пути приватизации во имя приватизации, но сумел – за счет культивирования репутации стабильного, уважающего права инвесторов государства – привлечь внешний капитал на выгодных для себя условиях. Таким образом, созданы предпосылки для политики интенсивного развития, сохраняющиеся и по сей день благодаря наличию легитимного общенационального лидера и борьбе с коррупцией. На случай попятного развития глобализации в стране созданы механизмы выживания и развития за счет относительно высокого уровня внутренней диверсификации и конкуренции.

Чрезмерное сближение с Европой также не отвечает цивилизационным интересам России. Продолжение политического диалога и наличие развитых торгово-инвестиционных связей не могут скрыть всей глубины ценностных разногласий сторон. Одна из этих сторон настаивает на санкциях в наказание за «агрессивную» политику Кремля, в то время как другая считает такую политику необходимым реагированием на ущемление своих цивилизационных прав в Евразии. Из конфликта в ближайшие годы нет выхода. Россия сохранит связи с Европой, но не станет, да и не может стать частью европейской цивилизационной системы, независимо от того, предстает эта система в либеральном или консервативном обличьях. На обозримую перспективу «отстраненность вместо конфронтации», пользуясь выражением Алексея Миллера и Федора Лукьянова, будет фиксировать не только взаимное непонимание, но и сознательно избранную линию поведения.

Что касается освоения Евразии, то политика сосредоточения предполагает культивирование отношений с входящими во внешнее цивилизационное пространство России. Это не только этнически русские, но все те, кто тяготеет к России исторической памятью совместных побед и поражений, питается соками русской культуры и воспринимает российскую внешнюю политику. Речь не столько о представителях власти, сколько о народах, включая тех, кто, подобно многим украинцам, воспринимаются собственным правительством не иначе как «пятая колонна». В работе с ними инструменты дипломатии, «мягкой силы» и экономической интеграции будут особенно эффективны. До сих пор действенность этих инструментов ослаблялась как противостоянием Запада, так и относительной слабостью самой России. Внимание к внутреннему развитию и наличие вышеописанных международных условий сделает политику цивилизационного освоения Евразии эффективной, способствуя предотвращению кризисов, подобных грузинскому и украинскому и укрепляя сферу российского влияния.

Политика цивилизационного сосредоточения является вынужденной и может продлиться, пока не состоится новая стабилизация миропорядка. В настоящий момент мы находимся на рубеже различных эпох и имеем дело с сосуществованием противоречащих друг другу правил и ценностных систем. Формирование действительно полицентричного мира потребует значительного времени. Скорее всего в ближайшее десятилетие баланс военно-политических сил не сложится, что будет препятствовать выработке правил миропорядка, разделяемых основными участниками международных отношений. Такого рода неопределенность диктует политику гибкого, неидеологического сотрудничества с различными партнерами. Нужно готовиться к длительному и упорному самоутверждению в мире. Сегодняшний, сравнительно длительный этап должен быть связан не с попытками трансформировать миропорядок или восстановить «свою империю», а со сбережением, новым формулированием и осторожным продвижением своих ценностей там, где для этого уже имеется подготовленная почва.

На этот сравнительно длительный переходный период российской внешней политике нужны новые ориентиры, выводящие ее за пределы теории многополярного мира. Предстоит заново осмыслить природу современной системы международных отношений, характер внешних вызовов и оптимальные варианты ответа. Используя уже введенные в общенациональный дискурс идеи «государства-цивилизации» и консервативной державы, нужно создать такой образ страны, который вберет в себя лучшие компоненты российских ценностей без излишнего их противопоставления Западу. Кстати, за исключением советского периода Россия никогда не формулировала свои ценности как антизападные. Речь всегда шла о формировании и защите ценностей, способных найти понимание в западных странах, – о христианском гуманизме, межэтническом диалоге, сильном государстве и социальной справедливости. Сегодня задача состоит в том, чтобы выработать новый, приемлемый для России синтез. В этих ценностях немало универсального, что должно облегчить задачу их будущей защиты и продвижения в мире.

Период сосредоточения поможет определиться с внутренними и внешними приоритетами. После консолидации своей цивилизационной субъектности Россия сможет вернуться к активной роли в международных делах. Возвращения к принципам (нео)советского или державного глобализма не будет, должно появиться новое понимание международной роли.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259992 Андрей Цыганков

О твердой силе и реиндустриализации России

Что нужно делать, чтобы не было стыдно перед детьми

Николай Спасский – доктор политических наук, чрезвычайный и полномочный посол.

Резюме Россия – исторически, со времен Киевской Руси, – ключевое звено мирового порядка. По совокупности обстоятельств. Поэтому, укрепив Россию, мы укрепим и весь сегодняшний мировой порядок, придадим ему дополнительный ресурс прочности. Это будет отвечать стратегическим интересам всех ответственных членов международного сообщества.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №6 за 2011 год.

Есть замечательная книга – «Микротенденции». Написана известным американским социологом Марком Пенном. Книга – о тенденциях развития современного мира, совершенно не пафосных. Автор пишет о том, как сегодня люди любят, дружат, растят детей, держат домашних животных и т.п. Так вот, согласно данным, которые приводит Пенн, в последние годы происходит стремительное старение отцов. Впрочем, этот феномен виден и невооруженным взглядом, без всякой статистики.

Мне тоже выпало представлять эту тенденцию. И должен сказать: быть немолодым отцом маленького ребенка – очень беспокойное состояние души. Помимо всего прочего, запоздалое отцовство наводит на массу самых неожиданных размышлений.

Поскольку ясно, что в силу естественной продолжительности человеческой жизни ты не сможешь довести свою дочь до достаточно продвинутого возраста и лично удостовериться в ее благоустройстве и благополучии, становится вовсе не безразлично, каким будет тот мир, в котором ей предстоит жить. Через тридцать, сорок, пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет…

Сразу хочу оговориться. Я вовсе не собираюсь заниматься социальным прогнозированием. Социальное прогнозирование – занятие крайне неблагодарное. Вспомним.

За спиной мягкой силы

Ни одно столетие человеческой истории не начиналось столь блестяще, как XX век. Во всех основных державах наблюдался мощный экономический рост. Росла мировая торговля. В общее культурно-экономическое пространство активно втягивались зависимые и колониальные страны и территории. По существу, это была самая настоящая глобализация, конечно, не такая, как сегодня, но тем не менее вполне работающая. Где быстрее, где медленнее пробивали себе дорогу демократия, верховенство права и гражданское общество. В Большой Европе, включая Россию и Америку, бурлила культурная и интеллектуальная жизнь. Такого творческого подъема и по интенсивности, и по охвату – литература, музыка, изобразительное искусство, архитектура – Европа не знала со времени Ренессанса.

И после всех этих фантастических обещаний XX век подарил нам самую брутальную революцию всех времен и народов и ознаменовался двумя самыми кровопролитными войнами в истории. Рост гражданского общества вылился в становление тоталитарных режимов – советского, фашистского, нацистского, маоистского и др., охвативших в своей совокупности добрую половину земного шара. Перечень катастроф и трагедий, приключившихся с человечеством в только что завершившемся столетии, можно продолжать долго. А казалось бы, кто мог подумать… Но, с другой стороны, верно и обратное. Нынешнее хаотичное, разбалансированное, заряженное экстремизмом всех мастей состояние мира вовсе не обязательно должно предвещать всеобщую катастрофу.

Поэтому от попыток прогноза лучше воздержаться. Но это воздержание не надо доводить до абсурда. Есть долгосрочное прогнозирование, а есть элементарный анализ. Если страна по всем признакам идет к экономической деградации и общему социально-политическому кризису, вряд ли можно ожидать, что, не изменив политику, она за несколько лет воспрянет и начнет бурно развиваться.

О том, что мир XXI столетия стремительно меняется, непредсказуем, заряжен принципиально новыми вызовами, рисками и опасностями, сказано очень много. Повторяться не будем. Зафиксируем лучше одну фундаментальную, всем нам хорошо известную, но тем не менее часто забываемую закономерность – как бы стремительно ни менялся этот мир, он все равно строится на основе соотношения силы.

Да, действительно, параметры ее меняются. В конце XI века, во времена первого крестового похода, ключевое значение имела способность территории выставить и содержать максимальное количество тяжелых всадников. Сегодня, понятно, критерии совокупной силы другие. Но при всем том ее первоосновы остаются прежними. Это население и территория, достаточные для поддержки мощной современной экономики и крупных вооруженных сил. Это собственно экономика, способная обеспечивать и качество жизни населения, и экономическую экспансию, и военное строительство. И это, наконец, сами вооруженные силы, обладающие таким потенциалом, чтобы в мирное время сдержать агрессию и подкрепить позиционирование своего государства в мире, а в военное – защитить независимость и территориальную целостность.

Экономика остается центральным элементом силы. И здесь важно не поддаться соблазну модных трактовок.

Конечно, цифровая экономика – это здорово. И цифры, характеризующие капитализацию таких компаний, как Microsoft, Apple, Google, Facebook, в сравнении с традиционными гигантами энергетики и электротехники завораживают.

Financial Times Global 500.

Безусловно, Apple, Google, Facebook – важнейшие слагаемые американской мощи и проводники влияния. Но давайте все-таки не забывать простые истины. Люди пока живут и передвигаются не в виртуальном пространстве. Они живут в реальных домах, построенных из железобетона. Ездят на машинах, сделанных с использованием стали, пластмассы и стекловолокна. Летают на самолетах и плавают на кораблях, которые тоже созданы при помощи материалов, имеющих такие параметры, как вес, плотность и т.п. И для своего производства, обогрева или охлаждения, приведения в движение все это требует многих миллионов тонн нефти и миллиардов кубических метров природного газа.

Можно переходить к более современным и экономным материалам, но полностью отказаться от материальных условий существования человеческого общества и запрыгнуть в «царство чистого духа» в обозримой перспективе не предвидится. Можно и нужно внедрять энергосберегающие технологии и переходить к альтернативным источникам энергии, форсировать развитие водородной и термоядерной энергетики. Но надеяться, что энергия, необходимая для обеспечения жизни и прогресса семи и так далее миллиардов людей, населяющих земной шар, будет производиться легко и свободно, без широкомасштабного применения различных материалов и массированного вложения человеческого труда и опять-таки энергии – несерьезно.

Для чего я останавливаюсь на этих вроде бы аксиомах? Чтобы подчеркнуть одну простую и, как кажется, далеко не всегда очевидную вещь. Чтобы быть великой державой в современном мире, государству требуется «железо». Не обязательно в том смысле, как у Юза Алешковского: «Будет много чугуна и стали на душу населения в стране». А в смысле hardware. То есть государство должно производить те материальные ценности (требующие приложения рабочих рук и материальных ресурсов), которые определяют современный экономический, научный и военно-технический прогресс.

Не обладая таким производством – пусть современным, высокоэффективным, минимизирующим использование человеческого труда и материальных ресурсов, но производством, – государство, даже самое высокоразвитое, не может рассчитывать на то, чтобы в течение длительного периода сохранить за собой командные высоты в мировой политике и экономике, то есть будет оставаться великой державой. Другие – мягкие – элементы силы, как то: финансовые учреждения, высшее образование, массовые коммуникации и массовая культура, научные исследования и разработки – могут подкрепить и частично компенсировать недостаток тяжелой или твердой, если использовать определение Джозефа Ная, силы. Но мягкая сила сама по себе не может заменить отсутствующую силу твердую. Подкрепить или даже подменить на какое-то время – да. Заменить надолго – нет.

Исторические примеры того, что мягкая сила способна побить твердую, если убрать поправку на человеческую глупость (роль этого фактора в истории невероятно велика), как правило, оказываются фикцией. За спиной успешной «мягкости» всегда или почти всегда скрывается «твердость».

Приведем одну хрестоматийную историческую иллюстрацию. Флорентийские Медичи субсидируют французского короля Генриха IV. Тот только-только установил контроль над всей Францией после длительной и тяжелейшей гражданской войны. Ему жизненно нужны кредиты. Великий герцог Тосканы Фердинанд I дает ему деньги и попутно обретает мощные рычаги влияния на политику Генриха IV. Чтобы консолидировать это влияние, он выдает свою племянницу Марию замуж за Генриха. Франция начала XVII века наряду с Испанией – крупнейшая держава Европы. Великое герцогство Тосканское – маленькое пятно на карте с территорией около 20 тыс. кв. км и населением не больше 700 тыс. человек. Казалось бы, блестящий пример триумфа мягкой силы. Соглашусь – пример назидательный, показывающий, что мягкой силой можно добиться очень многого. Если ее грамотно применять. И особенно если за ней стоит твердая сила.

За Фердинандом I такая сила стояла. В Риме на престоле Святого Петра регулярно восседали представители клана флорентийских Медичи. А Ватикан обладал в то время не только мощным идеологическим потенциалом (хотя эпизод с коленопреклоненным императором Священной Римской империи Генрихом IV, лобызающим туфлю Папы Григория VII в Каноссе, и остался в далеком 1077 году.). Он опирался на вполне реальное пространственное протяжение в пол-Италии и вполне конкретное количеством «дивизий» (если снова вспомнить знаменитый диктум Иосифа Виссарионовича).

Россия как часть Запада

Вернемся еще раз к нашему базовому тезису, а именно – мягкая сила может на время подстраховать провисание отдельных компонентов твердой, но не может полностью компенсировать ее дефицит. Вот почему Соединенные Штаты, несмотря на постепенную деградацию тяжелой промышленности и рабочей силы, пока остаются и еще надолго останутся единственной сверхдержавой. И почему США столь же неизбежно будут заменены в этой роли Китаем, если нынешние тенденции получат развитие.

Здесь надо оговориться. Я вовсе не собираюсь вступать в полемику с Джозефом Наем. Более того, я с ним полностью согласен. По существу не открыв ничего нового, Най очень четко, как никто до него, артикулировал принципиально важный тезис – о кардинально возрастающем значении мягких элементов силы в сравнении с силой твердой. Этот процесс идет с пещерных времен. Даже тогда упругость бицепсов и крепость зубов решали далеко не все. Требовались и хитрость, и интеллект, чтобы грамотно спрятаться в засаде и вовремя выскочить из нее. В последнее время в условиях глобализации и тотальной информатизации этот процесс приобрел новое качество.

Но самый большой враг любой новаторской теории – это она сама. Най пишет об относительном возрастании значения мягкой силы. Его же неумелые последователи, по сути, принимают как данность, что мягкая сила может заменить твердую. А вот это категорически неправильно. Этого нет, и в обозримой перспективе не будет. Даже когда людей в качестве солдат заменят боевые роботы, пока это будут реальные, а не виртуальные машины, имеющие реальные весовые и пространственные параметры и потребляющие реальную энергию.

Давеча я прочитал прелюбопытнейшую книгу. «История моего народа». Автор – Эдоардо Нези. С этой книгой он получил премию Стрега за 2011 год. Стрега – главная литературная премия Италии. Конечно, не Гонкур и не Букер, сугубо итальянский феномен. Тем не менее, она не девальвировалась вместе с множеством других когда-то солидных и престижных наград. Присуждение Стреги для Италии – не только литературное, но и политическое событие.

По своему жанру книга Нези тоже чисто итальянское явление. Отчасти историко-биографическое повествование, отчасти жесткое публицистическое эссе. На примере трех поколений своей семьи и своего семейного бизнеса Нези рассказывает историю создания, успеха и уничтожения текстильной промышленности центральной Италии – округ Прато под Флоренцией, – которая в условиях открытых границ не выдержала конкуренции с дешевой китайской продукцией. Можно не соглашаться с тем, как Нези объясняет причины катастрофы, и с теми рецептами, которые он предлагает. Но диагноз он ставит правильный.

Нези как будто говорит о деиндустриализации Италии. По сути – обо всем западном мире. Включая нас.

Россия, как бы мы ни пыжились, все равно остается, хотя бы и с оговорками, неотъемлемой частью западного мира – исторически, политически, в социально-культурном отношении, цивилизационно. Мы не входим в альянс с США и не вступаем в ЕС – и нечего нам там делать. Я сам немало писал о предпочтительности автономного пути для России. Но это не меняет сути нашего положения.

Несмотря на византийские корни, мы принадлежим к западной цивилизации. Нас не коснулись Ренессанс и Реформация, но в Просвещении мы уже поучаствовали, хотя бы и ограниченно. С Запада пришли петровская модернизация и екатерининский империализм, реформы Сперанского и социал-демократическая бацилла. Большевистская революция при всем национальном колорите была сугубо западным феноменом. Как была западным феноменом по своей направленности, пафосу, атрибутике антисоветская революция 1991 года.

И сегодня, даже когда мы спорим с Западом, обижаемся, комплексуем, все равно остаемся в орбите западных ценностей и понятий. Позиционировать себя в качестве естественного лидера третьего мира – это нормально и правильно для страны, претендующей на положение самостоятельного центра силы. Но с третьим миром – что называется, по жизни – слава Богу, нас объединяет не очень многое.

Поэтому деиндустриализация западного мира, повторимся, Россию затрагивает самым непосредственным образом. Более того, многие аспекты этой тенденции у нас проявляются жестче, грубее, вульгарнее, чем в Европе и США. Потому что после обвала Советского Союза еще не отстроены достаточно эффективные амортизационные механизмы.

Контуры другого мира

Посмотрим на факты. Возьмем динамику изменения удельного веса основных держав мира в международном промышленном производстве на фоне такого классического показателя твердой силы, как производство стали в абсолютных величинах.

Источники: United States Geological Survey (USGS); Мировая экономика: выход из кризиса, М.: ИМЭМО РАН, 2010;Pacific Partnership: United States-Japan Trade, Lexington Books; Россия в окружающем мире: 2002 (Аналитический ежегодник). – М.: МНЭПУ, 2002; Robert C.Hsu, The MIT encyclopedia of the Japanese economy, MIT Press, 1999; Ezra F.Vogel, Deng Xiaoping and the Transformation of China, Harvard University Press, 2011.

Как видим, Россия идет в лидерах процесса деиндустриализации западного мира. Это вполне подтверждается и нашими визуальными впечатлениями, и личным повседневным опытом.

Доводилось ли кому-либо из нас когда-либо использовать персональный компьютер отечественного производства? Мне, например, пришлось единственный раз в жизни, когда в конце 1980-х гг. в Министерстве иностранных дел стали устанавливать компьютеры. Можно было получить либо стандартный маленький IBM на комнату, либо отечественную «Электронику», но твою, действительно персональную. Я из врожденного индивидуализма выбрал «Электронику» и потом горько и долго жалел, потому что этот опыт привил мне отвращение к компьютерной технике на многие годы вперед.

Как часто мы встречаем на улицах автомобили отечественного производства?

OICA 2010 statistic.

Когда мы в последний раз на международном рейсе видели российский самолет, Ильюшин, Туполев или Яковлев?

Источники: сайт президента России; U.S. Census Bureau, Statistical abstract of the United States; Агентство Синьхуа.

Причем деиндустриализация не сводится к падению производства определенных товаров внутри национальных границ. Это главный критерий. Но не единственный. Деиндустриализация проявляется и в другом. В том, в какой степени твое население, скажем, историческое, чтобы не использовать определение «коренное», постоянно проживающее на твоей территории, имеющее гражданство, готово и способно участвовать в материальном производстве.

Тот же Нези очень эмоционально рассказывает, как параллельно с закрытием местных, большей частью семейных текстильных фабрик, гордящихся качеством своей продукции, уважающих работника и соблюдающих трудовое законодательство, в Прато сплошь и рядом возникают подпольные текстильные цеха. В этих цехах-однодневках китайцы-нелегалы, проживающие там же в ужасающих, животных условиях, в массовых количествах производят из привозного китайского материала фальсифицированные товары известных торговых марок, которые получают этикетку «произведено в Италии».

Наибольшее распространение эта тенденция получила в Соединенных Штатах. По различным оценкам, в США сейчас проживает 11 млн нелегальных иммигрантов. Понятно, что точных данных быть не может. Эти люди заняты или в сфере обслуживания, большей частью на работах, считающихся непрестижными, тяжелыми, грязными, или в столь же непрестижных категориях материального производства. Получается, что качественный труд со своей профессиональной гордостью, этикой, культурой вымывается из производства. Тем самым разрушается материальная матрица национального образа жизни. Уродливые, деформирующие последствия этого явления наглядно показаны в американском фильме «Нация фастфуда».

Здесь мы сталкиваемся с масштабной, долгосрочной и очень серьезной тенденцией.

В историческом контексте она означает, что центр промышленного производства смещается с Запада, из евро-атлантической зоны, включающей и европейскую часть России (в которой проживает, считая Урал, 117 млн человек, или 82% населения страны) на Восток и Юг. То есть прежде всего в Китай и отчасти в Индию. Соответственно, с некоторой задержкой по времени туда же переносится и центр всемирной экономической силы. А за ним – и центр силы военной, хотя бы и со значительным замедлением во времени. Даже если это произойдет в XXII столетии, существо дела не меняется.

Длительность задержки определяется многими обстоятельствами. Главное из них – компенсирующий эффект американской мягкой силы. Спору нет, Соединенные Штаты располагают огромным накопленным преимуществом по целой линейке компонентов мягкой силы – в банках, университетах, патентах, массмедиа, интернете…

Плюс не забудем про сохраняющееся колоссальное превосходство США в самой что ни на есть твердой силе – армии, авиации и флоте. А, как известно, «наши жены – пушки заряжены».

Но опять-таки тенденция остается. К тому же все это мы уже проходили.

В начале XX века жила-была увядающая сверхдержава – Англия. Она располагала впечатляющим преимуществом по ряду ключевых компонентов твердой силы.

Источники: Niall Ferguson, The Pity of War, Basic Books, 1999; Лапинский П.Л., Лондонская морская конференция, М., 1930; Коленковский А.К. Маневренный период Первой мировой империалистической войны 1914 г., М., Воениздат НКО СССР, 1940.

И что произошло? Ценой неимоверных усилий Британия отбила вызов одной нарождавшейся сверхдержавы – Германии, уже обошедшей ее по главным показателям материального производства, но даже не стала ввязываться в состязание с Соединенными Штатами, по сути добровольно уступив им свое привилегированное положение в мире. Этот закат Англии как первой державы мира совершился за какие-то пятьдесят лет.

Конечно, абсолютных исторических аналогий не бывает. И сегодняшние США – это не Британия начала XX века. И накопленное американское преимущество на порядок превышает тогдашнее английское. Все это так. Но если мир будет развиваться по нынешней модели, Соединенные Штаты обречены повторить судьбу своей англо-саксонской предшественницы. Поэтому снова возвращаемся к вопросу – что это будет означать для глобального соотношения силы, для системы международных отношений и конкретно для нас, для России, для нашей жизни.

Если примитивно – прежде всего превращение Китая в доминирующую державу мира и, соответственно, по аналогии с США – в международного арбитра, во всемирного финансиста и в законодателя мод в мировой культуре и стиле жизни и быта. Конечно, вовсе не обязательно, что все станут есть палочками, хотя и это не очень далеко от истины. Но последствия по совокупности будут грандиозными.

Это совершенно другой мир, с другими правилами игры, с другим менталитетом и философией жизни, с другим образом жизни, наконец. Здесь, наверное, надо слегка объясниться.

Не нам, европейцам, подарившим миру Великую французскую и Великую Октябрьскую социалистическую революции, ГУЛАГ, Освенцим, геноцид и три из четырех классических тоталитарных идеологий (фашизм, нацизм и коммунизм – маоизм оставим на совести китайцев), вставать в позу моралистов. У нас нет морального права поучать кого бы то ни было – даже тутси с хуту и камбоджийцев. Но вставать в фальшивую морализирующую позу – одно. А анализировать факты и называть вещи своими именами – другое.

Я не знаю, честно, станет ли жизнь лучше или хуже для всех нас в случае превращения Китая в доминирующую державу мира – с точки зрения соблюдения прав человека, торжества демократии, качества жизни, свободы интернета, наличия мобильных телефонов, обеспеченности питьевой водой и теплыми туалетами на душу населения. Но я точно знаю одно – это будет другой мир и другая жизнь для всех нас.

До сих пор при сменах мирового гегемона мы оставались в рамках одного исторического алгоритма – западного, европейского. Классическая Греция, Древний Рим, Византия, империя Карла Великого и его наследников, Карл V, Франция Людовика XIV, Англия на протяжении двух столетий, США. Даже сталинско-брежневский Советский Союз не выходил за рамки этой исторической формации. Китай – другое. Это не Европа (пусть пролонгированная через Атлантику в Америку и за Урал в Сибирь). Это не Запад. Это – Восток. Это – другой мир. Может быть, лучше – добрее, нравственнее, духовнее, совершеннее, чем наш. Кто знает. Но другой…

Достаточно уже этого, чтобы, руководствуясь элементарным здравым смыслом и следуя естественному свойству человеческой натуры – осторожности перед лицом неизвестного и незнакомого, нам в России попытаться подкорректировать наметившуюся тенденцию. Было бы нелишне подготовиться к новому миру, построенному вокруг китайского центра, и минимизировать его последствия для нас. А для этого существует один-единственный рецепт – остановить деиндустриализацию России.

Я особо выделяю здесь Россию не только потому, что это моя страна. Россия может сыграть очень важную роль в геополитических перестановках предстоящих десятилетий. У России есть преимущества, которых сегодня нет ни у США, ни тем более у Евросоюза, в том числе не связанные с запасами нефти и газа.

Но прежде надо на минутку отвлечься.

Три источника, три составные части

Если отказаться от привычных нам марксистских категорий и попытаться рассуждать на уровне здравого смысла, любое общество представляет собой динамический баланс трех компонентов – правительства, бизнеса и народа.

Если правительство и бизнес слишком прессингуют народ и народ живет плохо, причем не только абсолютно, но и относительно – в сравнении с соседями, то он, понятное дело, начинает протестовать и бунтовать. Наоборот, если народ живет хорошо и слишком защищен всевозможными социальными гарантиями, имеет слишком много прав, особенно социально-экономических, и слишком мало обязанностей, тогда он – что также естественно – теряет стимул к труду и попросту перестает работать.

То же можно сказать о бизнесе.

Если правительство дает бизнесу слишком много свободы и слишком много прав получать бесконтрольную прибыль, бизнес теряет чувство меры и в погоне за этой самой прибылью слишком энергично выжимает соки из трудящихся. И тогда происходит то, о чем мы только что сказали, то есть – народу это не нравится, и он бунтует.

Если же правительство, наоборот, обкладывает бизнес множеством ограничений в пользу трудящихся, налагает на него много всевозможных налогов и поборов, дает непомерные права профсоюзам, то предпринимателям становится невыгодно заниматься делом и инвестировать.

Конечно, тогда бизнес будет пытаться саботировать эти ограничения и правила. Но бодаться с правительством – дело в принципе бесперспективное. Поэтому из такой ситуации у бизнеса два выхода. Удовлетвориться минимальной прибыльностью, успокоиться, не заниматься инновациями, не придумывать новые товары и услуги и по большому счету ничего не делать, то есть вести себя так, как обычно ведет себя бизнес при госкапитализме. Или – переводить производство за границу и там инвестировать и получать прибыль.

Наконец, правительство.

Когда оно слишком мягкое и не может навязать бизнесу и народу соблюдение единых, четких и понятных правил игры, пусть даже жестких и несправедливых, потому что справедливость – понятие относительное, перестают удовлетворяться базовые общественные потребности, обеспечиваться безопасность. Наступает хаос, как у нас в феврале 1917 или в августе 1991-го, и складывается революционная ситуация (увы, без Ильича не обойтись). Правительство не может управлять, бизнес не хочет инвестировать и производить, народ не хочет работать.

Когда же правительство слишком жесткое, когда оно сковывает бизнес придирчивой регламентацией и не дает народу даже элементарных прав и свобод, тогда и те и другие будут протестовать. И так далее…

Для того чтобы общество нормально функционировало, требуется баланс прав и обязанностей трех основных его элементов друг перед другом. Бизнес должен быть заинтересован инвестировать и производить. Народ должен хотеть работать, причем работать хорошо. Правительство в свою очередь должно заботиться о создании максимально благоприятных условий и для бизнеса, и для народа, не отдавая при этом предпочтения ни тому, ни другому.

И самое главное – правительству не следует заниматься социальной демагогией в пользу трудящихся, потому что неизбежной оборотной стороной ее являются сопоставимые по масштабам уступки бизнесу, потому что иначе система не будет функционировать. Только делаются эти уступки уже не в правовом, не в нормативном поле, а в коррупционном.

Самым ярким примером подобной организации в развитых странах является Италия. Там разбухшая до абсурда система социальных гарантий, позволяющая трудящимся, по сути, симулировать работу, а не работать (как было в Советском Союзе) компенсируется не менее разросшейся системой откупных в пользу бизнеса. Она проявляется, в частности, в существовании при полной терпимости со стороны государства огромного сектора теневой экономики, массовом неплатеже налогов, злоупотреблении госфинансированием и т.д.

Такое государство может с грехом пополам существовать – до первой серьезной встряски. Потом наступает крах в форме либо развала государства, как у нас в 1917 или 1991-м, либо утверждения диктатуры. Правда, возможен и вариант прихода к власти жесткого праволиберального правительства, как Тэтчер в Великобритании или Рейган в США, с мандатом откорректировать вектор общественного развития. Но это – если очень повезет.

Программа для возрождения

Еще раз повторим пару банальностей. Любое общество, чтобы существовать, должно производить. Материальное производство – основа национальной силы. Когда общество перестает производить, оно подрывает свою основу и в долгосрочной перспективе обрекает себя на саморазрушение.

Любое правительство любой страны должно иметь свое видение будущего, которое оно предлагает народу и бизнесу. Если эта программа достаточно убедительна, если народ и бизнес видят, что правительство имеет силу и волю для того, чтобы претворить ее в жизнь, они принимают лидерство правительства и добровольно соглашаются на те ограничения и правила игры, которые требуются для реализации задуманного.

И тогда бизнес инвестирует внутри страны, причем куда надо, то есть в том числе в инновации и тяжелую и оборонную промышленность. А народ работает, причем добросовестно, и уважает существующую социальную иерархию. Это подразумевает признание того, что все не могут быть равны и получать одинаковый доход. Что все не могут стать гениальными финансистами, футбольными звездами и топ-моделями, кому-то надо стоять у станка и пахать землю, хотя бы и с использованием суперсовременных машин и супермощных компьютеров. И это вполне достойное и почетное занятие.

Если в обществе складывается такая система ценностей и понятий, то оно не только обеспечивает своим гражданам достойную жизнь, но и, как правило, побеждает в конкурентной борьбе с другими центрами силы.

Так вот, вернемся к нашему сюжету. Говоря, что Россия имеет серьезное преимущество в сравнении с западными конкурентами, я имел в виду прежде всего то, что нам, если называть вещи своими именами, не нужно завоевывать электоральную базу, то есть попросту – симпатии избирателей, для запуска политики реиндустриализации и национальной собранности.

Прелесть нашего положения состоит в том, что нашей власти пока еще достаточно четко сформулировать свою программу и честно изложить ее народу и бизнесу. Наше население, даже молодое поколение, пусть понаслышке, слишком хорошо помнит 1990-е гг. и готово пойти за сильным правительством. При условии, что это правительство в состоянии объяснить, что оно предлагает.

У нас есть необходимые условия, чтобы при наличии честного и четкого социального контракта, предложенного правительством, в сжатые по историческим меркам сроки возродить современные промышленность и сельское хозяйство. Сделав это, мы кардинально укрепим первооснову твердой силы. И тогда наша заявка на положение самостоятельного центра силы приобретет убедительность. Одних вертолетоносцев и атомных подводных лодок с баллистическими ракетами на борту для этого мало.

Параллельно мы капитально консолидируем наши позиции по отношению к западному сообществу – в качестве не аутсайдера, хотя бы и влиятельного, а полноценного участника, но с особым статусом, автономного, самостоятельного, более того, одного из лидеров этого сообщества.

И не только. Россия – исторически, со времен Киевской Руси, – ключевое звено мирового порядка. По совокупности обстоятельств. Поэтому, укрепив Россию, мы укрепим и весь сегодняшний мировой порядок, придадим ему дополнительный ресурс прочности. По большому счету это будет отвечать реальным стратегическим интересам всех ответственных членов международного сообщества, включая тот же Евросоюз, США, Китай, Индию.

Собственно, в закладывании основ этой политики и должен состоять настоящий смысл предстоящего удлиненного шестилетнего президентства. Шесть лет – это достаточно большой срок, чтобы сделать очень многое. Но для этого нам надо понять несколько простых вещей.

Речь идет о серьезной корректировке генеральной тенденции развития страны. Не больше и не меньше. Нынешняя тенденция позволила остановить ползучую дезинтеграцию российского государства и худо-бедно отстроить его практически заново, поднять уровень жизни и восстановить позитивное самоощущение значительных слоев населения. Это немало. Но она не может гарантировать место в ряду лидирующих держав XXI века. От нее бессмысленно этого ожидать. Ее надо менять.

Чтобы это изменение состоялось, требуется не Бог весть что. Просто всем стать скромнее и начать больше и лучше работать. И стремиться что-то сделать. Внятное и конкретное. На пользу стране и людям. Причем не столь важно – что именно: хорошую машину, компьютерную программу или котлету.

Потому что только если мы все, или по крайней мере консолидированное большинство, изменим наше отношение к работе и жизни, Россия сможет изменить траекторию развития. И тогда пойдет реиндустриализация страны. И будет наращиваться твердая сила. И мягкая тоже. И призрак нового распада, которым нас пугают в эфире «Эха Москвы» (России кирдык?), так и останется призраком…

А главное: наши дети будут точно знать – что в своей жизни сделали их отцы.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259991 Николай Спасский

Внешняя политика в футляре экономики

Яков Миркин – доктор экономических наук, зав. отделом международных рынков капитала ИМЭМО РАН.

Резюме Рациональность – не значит неучастие. Это участие, но только в ключевых, принципиальных для безопасности России точках. Всего лишь двадцать лет спокойствия. Двадцать лет замороженных конфликтов, роста и модернизации экономики, приумножения населения, свободы бизнеса. Двадцать лет «вооруженного нейтралитета».

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №1 за 2016 год.

Хитрость, искусство дипломатии, способность заставить считаться с собой – все это во внешней политике имеет пределы. Все, что может ужасать или восхищать «партнеров», определяется ресурсами, которые обеспечивает экономика страны. Внешняя политика Китая при ВВП на душу населения в 307 долларов (1980) не может не отличаться от сегодняшней, когда этот показатель достиг 8300 долларов (прогноз на 2015 г.) и впервые пересечется с Россией. Китай, формирующий 2,7% мирового ВВП (1980), и Китай, «весящий» 15,5% ВВП всего мира (прогноз 2015 г.) – разные фигуры в геополитике.

Эта азбука часто забывается. Преувеличенные представления об экономической мощи, размерах, прошлая слава, число всего того, что бьет, летит и поражает, – все это туманит головы, заставляя того, кто должен сберегать силы и быть осторожным на длинных дистанциях, бросаться вперед, как будто его мощь и влияние безграничны. Экстремальность внешней политики, личные амбиции людей, принимающих решения, способны довести напряжение слабой или даже растущей экономики до предела, вызвав ее быстрое разрушение или подтолкнув к угасанию на десятилетия. Примеров тому в мировой истории сколько угодно.

Какова экономическая реальность России и какую внешнюю политику эти реалии должны создавать?

Кто мы?

Мы – экономика 1 (одного) трамвая и 4 (четырех) троллейбусов в месяц. За месяц мы делаем чуть больше 200 металлорежущих станков и 200 плугов. Великая промышленность России производит в год 1 (одно) пальто на 140 человек, 1 (одну) пару трикотажных носков/колготок на одного человека, 1 (одно) платье на 20 женщин, 1 (одну) пару брюк на 12 человек, 1 (одну) деревянную кровать на 100 человек в год (Росстат, 2015).

Это – деиндустриализация. По продолжительности жизни мы на 122-м месте в мире (ВОЗ, 2013). В Палестинской автономии живут дольше, чем в России.

Мы – слабеющая экономика. Доля России в мировом ВВП, стартовав от 0,8% в 2000 г., достигла при высоких ценах на сырье 2,8% в 2013 г., а затем упала до 2,4% в 2014 г. и 1,7% в 2015 г. (прогноз МВФ). Мы – кризисная экономика. В 2015 г. снижение промышленного производства на 4–5%, розничной торговли – на 7–9%, экспорта-импорта товаров – на 35–40%, реальной заработной платы – до 10%, при инфляции в 15–16%, падении курса рубля в 2014–2015 гг. в два раза, фактическом сжатии кредита на 10–15% (Росстат, ЦБР).

Мы – огосударствленная экономика. Доля государства в реальном секторе выше 50%, в банках – 60%. Это экономика «слонов» – крупнейших компаний и корпораций, олигополий, со сверхконцентрированной собственностью, со слишком низкой долей среднего и малого бизнеса. Мы – сырьевая экономика. Она очень зависит от «внешних поводков» – цен на нефть и газ (65% экспорта товаров (2014)), от курса доллара к евро (чем он сильнее, тем ниже мировые цены на сырье), от ключевого клиента – Евросоюза. До 2015 г. 49–50% экспорта-импорта приходилось на ЕС, сегодня – 44–46% (ФТС). Но этот клиент хотел бы оторваться от нас. Документированная политика Евросоюза и Соединенных Штатов – сокращение доли России как поставщика сырья.

Риски старения экономики

Крупнейший риск – санкции, но не финансовые, а запреты на поставки оборудования. За месяц в России производят 200–250 металлорежущих станков (Росстат). В десятки раз ниже потребностей. Их ежегодное выбытие – десятки тысяч. 75–80% парка металлообрабатывающего оборудования эксплуатируется более 20 лет.

Это экономика, потерявшая за четверть века сотни научных школ и технологий. Критически зависимая от импорта: «Станкостроение (доля импорта в потреблении, по разным оценкам, более 90%), тяжелое машиностроение (60–80%), легкая промышленность (70–90%), электронная промышленность (80–90%), фармацевтическая, медицинская промышленность (70–80%), машиностроение для пищевой промышленности (60–80%)». Это оценка Минпромторга. «Доля импорта во внутреннем потреблении составляла в 2011–2012 гг. 62–66% по горячекатаному листовому прокату, 84,4–91,6% по холоднокатаному листовому прокату и 36,2–48% по сортовому прокату».

А как там санкции? Закупки машиностроительной продукции в дальнем зарубежье – прежде всего в ЕС – сократились на 46–48% в 2015 г. (ФТС). Импорт механического оборудования упал на 40–45%. Это значит, что экономике, которая была на технологическом пике к началу 2014 г., грозит если не коллапс, то устаревание, по образцу «Большого Ирана». Дать денег – не значит совершить модернизацию, даже если дать очень много. За четверть века мы во многом утратили способность производить средства производства для производства средств производства. Закупали технологии и оборудование, но не способность делать их.

В России 1,3–1,5 млн единиц механообрабатывающего оборудования, 50% оборудования старше 20 лет, ежегодно выбывает 60 тыс. станков (2011 г.). Доля импорта – почти 90% (2011 г.). Производство (2014 г.) – 6–7 тыс. станков в год. В 10 раз ниже минимальной потребности.

Получить технологии в Китае? Вопрос – каков уровень технологий, не являются ли они вторичными, будут ли они из первых рук, не запрограммированы ли мы на еще большее отставание? Еще один вопрос – насколько это вообще возможно? Китай находится в стратегическом диалоге с США и входит в тройку их крупнейших торговых партнеров. Потихоньку углубляются и военные связи между этими странами.

Доля Китая во внешнеторговом обороте добралась до 11,7% (январь-август 2015 г.). Пару лет назад – примерно 10%. Но в абсолютных объемах товарооборот с Китаем упал за год на 30%! И еще – пока это очень невыгодный клиент. У нас с Китаем – отрицательное сальдо экспорта-импорта. За январь-август 2015 г. – 3 млрд долларов в минусе. Не мы зарабатываем на Китае, а он зарабатывает на нас. Нужно вложить еще миллиарды, чтобы обрушить на КНР потоки сырья и выйти в плюс. Или не выйти. Сырье – против готовой продукции из Китая. Это уже реальность.

Взять технологии в Японии и Южной Корее? Но эти страны – стратегические партнеры Соединенных Штатов и находятся под их «военным зонтиком». Импорт технологий из этих стран, нравится нам это или нет, будет сталкиваться с ограничениями.

Финансовая реальность

У нас недостаточная финансовая глубина. Монетизация (широкие деньги/ВВП) – 52–55% ВВП (2013 г.), в Китае – почти 200%, в развитых экономиках – в среднем 80–120%. Доля России в глобальных финансовых активах (1–1,5%) в 2 раза ниже, чем ее доля в мировом ВВП. Еще ниже доля рубля в международном финансовом обороте.

Двузначный процент, невыносимый для бизнеса, высокая инфляция, зависимость от денег нерезидентов, склонность к «финансовым инфекциям», передаваемым из-за границы с двукратным усилением. Спекулятивная модель финансового рынка, живущего по закону американских горок. Или «русских горок», как их называют в США. Низкая насыщенность кредитами. Встроенная в экономику высокая немонетарная инфляция. Норма инвестиций – 18–20% ВВП вместо 25–30%. Это экономика увядания.

Двадцать лет (кроме 2006–2007 гг.) в России – чистый вывоз капитала. Мы создали уникальную по офшоризации экономику. Финансовый сектор – по сути, нерыночная среда. Он сверхконцентрирован (пять банков – 50% банковских активов, 20 банков – 75%, 60–70% денежных ресурсов в Москве). Сеть банков и других финансовых институтов сокращается со скоростью 8–10% в год.

После 2008 г. все более проблемны государственные финансы (дефицит бюджета, долги регионов, сжатие социальных/гражданских расходов, мегапроекты). Налоговая нагрузка в 37–40% ВВП сопоставима с развитыми странами ЕС, растущими с темпами 0,5–1% в год. При такой нагрузке в России просто не может быть сверхбыстрого роста и модернизации.

Мало денег. Мало инвестиций. Утлая финансовая лодочка. Мелкая, деформированная финансовая система, которая не способна поднять инвестиции для быстрого роста и модернизации.

Милитаризация экономики?

4,5% ВВП (2014 г.) – это очень высокий уровень военных расходов, и он возможен и даже необходим во времена «наверстывания упущенного», ускоренной модернизации армии, но на длинных горизонтах может стать железным вычетом из ВВП, резко ограничивающим рост экономики и гражданское потребление, что бы ни говорили о трансфере военной продукции в мирные сферы.

Этот уровень военных расходов (4,5% ВВП) – примерно 10-е место в мире среди почти 200 государств, сразу после Омана (11,6% ВВП), Саудовской Аравии (10,4%), Южного Судана (9,3%), Ливии (6,2%), Конго (5,6%), Алжира (5,4%), Анголы (5,2%), Израиля (5,2%), Азербайджана (4,6%) (2014, SIPRI). Почти все эти государства – на грани военных конфликтов или внутри них.

И еще одно «но». Нам еще только предстоит совершить свое собственное «экономическое чудо». Но все случаи сверхбыстрого роста и модернизации после 1945 г. произошли в странах с низкими военными расходами, при очень высокой доле инвестиций в ВВП.

Конечно же, у России особая роль и ответственность. Пусть будет все, что нужно для армии. Экономно, эффективно, не скупясь – самое современное, чтобы летало, доставало, поражало. Но российская экономика не имеет права становиться жестко милитаризованной. В ней не должно быть перебора пушек. Это утопит ее. Танки вместо трамваев. Корветы и фрегаты вместо речных пассажирских судов.

Из интервью президента ОАК Юрия Слюсаря: «В “Объединенной авиастроительной корпорации” военные программы обеспечивают порядка 80% выручки… и для авиастроительной корпорации являются основой бизнеса…». Авиастроение – военная отрасль? В «Объединенной судостроительной корпорации» 90% доходов – от военного судостроения. Вот что ОСК пишет в своем годовом отчете за 2014 г. (с. 51). В России речной флот – более 23 тыс. судов (2012). Большей частью они построены в 1970-е – 1980-е годы. Их средний возраст – 30–40 лет. К 2020 г. 80% судов должны быть выведены из эксплуатации. Но пассажирские суда (речные, морские, на подводных крыльях) в России строят по штуке-две в год.

Мы рискуем получить к 2020-м гг. нечеловеческую экономику с уровнем милитаризации выше, чем это было в 1980-е годы. В ней будет делаться меньше «гражданской продукции», чем даже в это трижды поминаемое время, потому что утеряна способность производить многое из того, что можно купить в обмен на сырье. Мы резко ограничены в гонке вооружений возможностями экономики, в которой не делаются самые простые вещи. Российская экономика, переходящая к формуле «сырьевая + аграрная + военная» – неправильная экономика.

Давление глобальных финансов

Российская экономика жестко коррелирована с мировыми ценами на сырье – нефть, газ, металлы, продовольствие. С 2000-х гг. сырье стало финансовым товаром. Мировые цены формируются на биржах товарных деривативов Нью-Йорка, Чикаго, Лондона, Канзас-Сити, Миннеаполиса. Они очень зависят от доллара как мировой резервной валюты. Цены – в долларах, основная часть расчетов – в долларах. Когда курс доллара к евро падает, цены на нефть и другое сырье, при прочих равных, растут. Когда доллар укрепляется – наоборот, падают.

Но у доллара с 1970-х гг. – длинные 15–17-летние циклы «ослабления – укрепления». 2001 г. – середина 2008 г. были золотым временем для России. Многолетнее ослабление доллара к евро, когда цены на сырье многократно росли. После кризиса 2008 г. доллар стал циклически укрепляться. В 2011 г. началось падение цен на металлы. С 2011 г. алюминий, медь, золото, черные металлы намного подешевели. Медь – в два раза, алюминий – на 45%, золото – на 42%, серебро – на 70%. C 2012 г. падают цены на зерно (примерно на 45%). С лета 2014 г. резко снизились цены на нефть и газ. Нефть сегодня в два раза дешевле, чем год с хвостиком назад. Все это – товары российского экспорта.

Прогнозируется, что укрепление доллара к евро продолжится в 2015–2018/2019 годах. Впереди – «эпоха сильного доллара». При прочих равных, это означает в будущем «территорию низких цен» на сырье. В 2016–2018/2019 гг. высока вероятность дальнейшего снижения цен на сырье до 70–80% от уровня конца 2015 г. или, по меньшей мере, стабилизации их на сегодняшних «внизу», несмотря на рост спроса, связанный с оживлением мировой экономики.

Это – плохие новости для нашей экономики. Облегчения (циклическое ослабление доллара, рост цен на сырье как на финансовый товар) можно ждать с 2020–2021 годов.

А что замечательного?

Мы – великая сырьевая экономика. Россия занимает в мире по производству нефти – 1–2-е места; алмазов – 1-е место; природного газа – 2-е место; ячменя – 1-е место; алюминия – 2-е место; титана – 2-е место; золота – 3-е место; серебра – 4-е место; стали – 5-е место; пшеницы – 5-е место; ржи – 2-е место; лесоматериалов – 6-е место; меди – 7-е место; цинка – 11-е место. 2-е место по экспорту вооружений; один из крупнейших производителей минеральных удобрений (2010–2014 гг.).

Макроэкономические сценарии будущего

Когда перебираешь – кубик за кубиком – все то, что составляет существо российской экономики, становится ясно – она на перекрестке. Перед ней острые, может быть, отчаянные вызовы, частью внешние, частью – внутренние, сложившиеся в результате ее эволюции за четверть века как не слишком удачного экономического проекта. На эти вызовы нужно дать убедительные ответы.

Тот сценарий, который будет реализован, жестко определит и внешнюю политику России в 2016–2025 гг. Она будет внутри его «футляра». Можно прогнозировать четыре сценария макроэкономического будущего.

«Цунами». Вероятность – 10–15%. Внешний удар (доллар до 1,0–0,95 к евро, цены на нефть до 25–30 долларов за баррель, финансовая инфекция от шока на рынке акций США, приступа долгового кризиса в Европейском союзе или иного системного риска). Обострение кризиса внутри России, политический шторм, замыкание, антизападничество, маргинализация идей, уход в «башню из слоновой кости». Бойкот, страна, завернутая в санкции. Похоже на то, что марксисты называли азиатским способом производства. «Большой Иран».

Заповедник раритетной техники. Милитаризованная экономика, существующая по формуле: «сырьевая + аграрная + военная». Морально устаревающая держава. Негативный кадровый отбор. Сверхвысокие политические риски. Страна – надлом.

Попытка «рвануть вперед» (ежегодный рост ВВП на 5–7%, норма накопления – до 30–35% (сегодня – 19–20% ВВП), бум военных расходов, мегапроектов. «Упремся лбом» в технологический тупик/бойкот. Техническое отставание до 30–40 лет. Рост конечного потребления государства до 20–22% ВВП (сегодня –

18% ВВП). Сокращение потребления домашних хозяйств. Пустые полки магазинов.

На горизонте в 5–10 лет – резкое замедление экономики до 0–2% (или минуса).

Печатный станок. Дефицит бюджета покрыт нерыночными кредитами/займами Банка России. Фиксированный валютный курс. Замораживание цен. Продуктовый дефицит. Дальнейшее огосударствление. 80–90% экономики – в руках государства. Сжатие финансового рынка в десятки раз. Неконвертируемая валюта, закрытый счет капитала. Снижение производительности труда и реальных доходов населения.

«Замороженная экономика». Вероятность – 45–50%. Полузакрытая стагнационная экономика с устаревающими технологиями, большими амбициями и со все большей концентрацией сил и средств в ВПК. Стабилизация на более низком уровне. Все процессы заморожены, заграница потихоньку сокращает зависимость от России как якорного поставщика сырья. Типичная латиноамериканская экономика, со сверхвысокой концентрацией собственности, огосударствлением, избыточными регулятивными издержками. Полурыночная среда, олигополии.

На горизонте в 5–10 лет? Технологическое устаревание год от года. Изощренная изоляция со стороны индустриальных стран, сохраняющих, тем не менее, потоки сырья из России. Дальнейшее упрощение структуры экономики. Деиндустриализация. Естественно низкие темпы роста в 0–2%. Норма накопления – 18–24% ВВП. Волатильность экономики. То резко вниз, то прыжком вверх вслед за мировыми ценами на сырье, динамикой мегарасходов в России (ВПК, мегапроекты).

Вечные скачки курса рубля, условно говоря, от 40 до 100 руб. за доллар и ниже. Ежегодно заносимые финансовые инфекции, шоки. Финансовые рынки, капитализация пляшут от плюс 20–30% до минус 20–30%. Холодные, спекулятивные рынки. Рост рисков неконвертируемости рубля, закрытия счета капиталов (полного или частичного). Низкая монетизация (М2/ВВП) – 40–55% ВВП, кредиты – 35–45% ВВП. Процент – выше 10–20%.

Инфляция стремится за 10%. Встроенный немонетарный рост цен. Высокое налоговое бремя. Доходы правительства/ВВП – 36–40% и выше. Конечное потребление государства – 17–19%. Редкие острова иностранных инвестиций в сырьевые проекты. Утечка мозгов, капиталов, низкий рост производительности труда, «замораживание» реальных доходов населения.

Рапорты о трудовых победах и успехах экономики. Сползание к дестабилизации в будущем.

«Управляемый холод». Вероятность – 30–35%. Замена большинства управляющих во всех эшелонах власти, приход команд молодых технократов под лозунгом рациональности, развития, модернизации. Кадровые перестановки в рамках неизменной системы ценностей и вертикали власти. Аналог – Испания Франко середины 1950-х – начала 1960-х годов.

Последствия – менее однозначный, более «хитрый», но аналог второго сценария. Та же модель экономики с элементами модернизации, реконструкции, «новыми деталями». Эффективность – чуть выше, волатильность – чуть мягче, сползание к дестабилизации – чуть замедленнее.

«Внезапный поворот». Вероятность – 5–10%. Попытка создать собственное «экономическое чудо», уйти в финансовый форсаж, совершить максимум для того, чтобы высвободить энергию бизнеса и среднего класса, создать все, чтобы центром экономической политики было качество и продолжительность жизни, рост имущества семей из поколения в поколение.

Другая риторика. В экономике – быть «либеральнее самых либеральных». Тезис для тех, кто снаружи – «ведь у нас очень либеральная проевропейская страна». Политика дешевого кредита, дешевого процента, умеренно заниженного валютного курса рубля, сильных налоговых стимулов за рост и модернизацию, сокращение налогового бремени, урезание регулятивных издержек, подавление немонетарной инфляции, твердое антимонопольное регулирование, максимум льгот для среднего и малого бизнеса в пользу роста активов среднего класса.

В политическом плане – новый взгляд на эволюцию Европы (мост «ЕС + Россия» = интегрированная экономическая система). Замораживание внеэкономических конфликтов. Курс США и Германии на реальную интеграцию России. «Вбирание» России как противовес радикализму, набирающему силу на Востоке.

Выход на устойчивую, долгосрочную траекторию роста в 5–8%. Норма накопления – 30–34% ВВП. Рост – все менее сырьевой. Новая индустриализация. Активный трансфер технологий и мозгов в Россию.

Налоговая нагрузка – 28–32% ВВП, конечное потребление государства – 14–15% ВВП. Монетизация (М2/ВВП) осторожно растет с 40–45% до 80–100%. Насыщенность кредитами – до 70–80%. Инфляция снижается до 2–4%. Валютный курс – стабилизация сначала в районе 65–67 руб./доллар, затем все медленней, в меру ослабления инфляции, годами ползет ниже к 70–90 руб./доллар и т.д. Рубль – «умеренно ослаблен» к доллару и евро. Капитализация рынка акций – до 100–120% ВВП. Огосударствление экономики падает с 50–60% до 20–30%. Взрывной рост прямых иностранных инвестиций. Доля инвестиций через офшоры сокращается с 70–80% до 20–30%. Уверенный рост доли среднего и малого бизнеса в ВВП, производительности труда, реальных доходов. Россия – чистый экспортер капитала – становится на 10–15 лет его чистым импортером, прежде всего в части прямых иностранных инвестиций.

Только четвертый сценарий смешивает все карты на столе. Он дает возможности смягчить, а в будущем – урегулировать геополитические конфликты. Создает энергетику, которая «съедает» все риски, оставляет людей и капиталы дома, собирает вокруг Москвы бизнесы и государства и делает невозможной саму мысль об отъезде. Из удачного проекта не уходят и не уезжают. В него стремятся.

Первый-третий сценарии делают экономическую и социальную стабильность все более хрупкой. Заранее известно, что неизбежны ее сломы. Если не сегодня, то через пять лет. Не через пять, так через десять. По статистике, в развивающихся экономиках кризисы происходят с частотой 1–2 раза в 10–15 лет, особенно когда страна так зависит от курсов иностранных валют, цен на сырье, доступа к импорту технологий и при этом находится под растущим внешним идеологическим и силовым давлением.

Четыре сценария внешней политики

«Цунами». Новая холодная война, гонка вооружений, но с опорой на значительно меньшие ресурсы и сферу влияния, чем СССР. Воинственная риторика, яркий антиамериканизм. Попытка создать мировую сеть военных присутствий. Булавочные уколы, дипломатия канонерок, риски случайных прямых столкновений, прямые линии, переговоры о разоружении, запрещении и предупреждении. Демонстрации силы, втягивание в региональные, точечные конфликты. Главная политика – ядерное сдерживание. Дипломатия – ее оболочка.

Россия обложена санкциями, запирающими ее в собственном доме. Мир белого и черного. Мир империй зла и добра. Россия теряет влияние на постсоветском пространстве, расширяет связи с государствами, находящимися в самых напряженных отношениях с Западом. Работа с партиями крайне правого или левого спектра. Изображение мини-СССР начала 1980-х годов.

Эта политика имеет жесткие экономические границы. Ее «не потянуть» – ни по уровню технологий, ни по человеческому капиталу и материальным ресурсам. Стремительно устаревающая милитаризованная экономика после четверти века утечки мозгов и утраты научных школ. Перекрыт доступ к новым технологиям и оборудованию. Прямая изоляция. Результат – надлом, конфликт, риски распада, угроза лобовой войны на изломе.

«Замороженная экономика». Оттенков в российской политике многим больше. Она – смешанная. В ней – 40–50% от первого сценария, а на 50–60% – остатки интеграции 1990-х – 2000-х гг., мотивы экономической экспансии (ЕАЭС, поворот на восток), удержание ниши в G-20 и в системе глобального регулирования (финансы, торговля, налоги, климат, Арктика и т.п.), «холодный мир» с ЕС (ключевой клиент российской экономики), посыпание «песка под ногами США» в любых возможных точках, минимальное, холодное партнерство с ними там, где интересы совпадают. Мучительные попытки перетянуть на себя Китай, опровергаемые самой природой этого существа.

Игра в великую державу. Политика треугольников, четырехугольников, любых мини-союзов, в которых дружат против кого-то. Поиск «несимметричных ответов» – точечных ударов, неожиданных ходов как рычагов для достижения целей малыми силами. Рекультивация идей 1970-х – 1980-х гг. – «разрядка», «паритет».

Дефицит идеологии, идей, которые можно было бы экспортировать. Православие, особая цивилизационная роль, примитивно толкуемое «евразийство» как способ отгородиться от Запада – все это экспортные товары ограниченного применения. Спецпропаганда во всей своей красе.

Попытки использовать еще советские опорные площадки, с которых осуществлялось влияние (арабский мир, Латинская Америка), апеллировать к XIX веку (панславизм), «традиционным связям» (Индия, Африка и т.п.). В повороте на Восток, в разной степени близости и диалогах с Китаем и другими индустриальными государствами Азии под оболочкой геополитики будет все больше скрываться «обмен сырья на бусы», а лучше – сырья на технологии и оборудование. Чем дальше от экономики, тем формальнее будут союзы и партнерства, основанные на остатках российской влиятельности. Самый широкий промышленный шпионаж, чтобы возместить нехватку идей и инноваций.

Всему этому будет решительно мешать дефицит ресурсов и экономика. Если бы она росла до 3–5% мирового ВВП, успешно проходила бы все стадии открытости и модернизации и если бы при взгляде на нее разгорался аппетит глобальных инвесторов, то все эти танцы встречали бы возрастающий интерес и уважение в мире.

Это внешняя политика перенапряжения, которая, как и в первом сценарии, неизбежно, пусть и на более дальних расстояниях, приводит российскую экономику к милитаризации и надлому. Тем более что курс США и ЕС в этом сценарии – мягкая изоляция, уход от сырьевой зависимости от России, прорывающаяся конфликтность, огораживание, отбуксировка в док, пока естественная ржавчина и закрытость не съедят все то, что гарантированно в ответ уничтожает. И, как и в первом сценарии, огромные, постепенно нарастающие риски прямого столкновения.

«Управляемый холод». Похоже на политику Франко конца 1950-х гг., поддержанную Соединенными Штатами и Европой (этому есть документальные свидетельства). Именно тогда были заложены основы испанского экономического чуда эпохи «после Франко».

Внешняя политика России становится мозаичнее, многоцветнее, в ней есть что-то от первого сценария (20–30%), от второго (50–60%), но появляются новые элементы (10–30%), рассчитанные, скорее, на будущее. Ноты сотрудничества чуть ярче. Потихоньку возвращаются глобальные инвесторы и крупные иностранные финансовые институты, возобновляется перенос производств в Россию.

Все это требует, чтобы дипломатия обслуживала, скорее, рост экономического и человеческого оборота между странами, чем полемику. Прекращаются взаимные публичные истерики в военной области. Чуть менее жестким становится идеологическое противостояние. Зоны противоречий замораживаются. Меньше настроя на конфронтацию «Россия–Запад» в институтах глобального регулирования. Начинают вновь вспыхивать точки военного сотрудничества.

Однако базовый конфликт не решен. Стагнирующая, слабеющая, устаревающая экономика с растущим военным механизмом внутри и работающая на пределе возможностей как основа внешней политики. Здесь нет ничего для роста российского влияния. Дипломатия «сдавлена» естественными барьерами, которые создает хаотичная экономика и идеология государства «латиноамериканского типа».

«Внезапный поворот». Эта внутренняя политика немедленно приводит в ступор глобальных игроков. В стране – почти изгое, которую костерят на всех перекрестках, возникает «проевропейская политика». Воистину чудо – или экономическое чудо. Начинают слабеть темы противостояния, антиамериканизма, евразийства, особого пути. На первое место выносятся качество и продолжительность жизни, обогащение семей, рождаемость, здоровье, собственность и успех, рост экономики, свобода бизнеса, низкие риски, Россия как дом, обустраиваемый по лучшим стандартам.

Во внешней политике России это означает рациональность, жизнь в границах, очерченных экономикой. Временный отказ от глобальных амбиций, от попыток реально влиять в каждой значимой точке мира. Это отход от политики перенапряжения сил, растраты жизней и уничтожения национального богатства, которая триста с лишним лет делала из России военную экономику, из бюджета – военный бюджет, из населения – мобилизационный корпус.

Рациональность – не значит неучастие. Это участие, но только в ключевых, принципиальных для безопасности России точках. Всего лишь двадцать лет спокойствия. Двадцать лет замороженных конфликтов, роста и модернизации экономики, приумножения населения, свободы бизнеса. Двадцать лет «вооруженного нейтралитета».

«Нейтралитет»? Утопия, смешно – объявление Россией о нежелании вмешиваться в конфликты за ее границами? А бросать вызов в почти каждой возможной точке – не смешно? «Нейтралитет» не предполагает слабой армии. Наоборот, это сильная, современная ядерная триада.

Эта политика – другой взгляд на каждого из нас. Мы – не «население», не расходный ресурс. В этой модели мы – что-то другое. Каждый из нас – огромная ценность. Каждый – «швейцарский гном», который сидит на богатствах России. Каждый – тот, кто, вместо того чтобы тратить бесчисленное время на дебаты и манифестации, должен иметь все прелести природной ренты, работать, работать беспредельно, приумножая семейные капиталы – и тем самым те активы и бизнес, которые называются «российскими». Мы можем стать «нейтральными», чтобы создать Швейцарию и Швецию, умноженные на десять. Мы в этой модели – ресурсная территория всего мира, держатели потенциала, торговцы со всем миром, золотых дел мастера.

Но что же даст это «экономическое чудо» в области внешней политики? Конфликты на постсоветском пространстве будут заморожены. «Новая Россия» – сигнал для возобновления интеграции «ЕС–Россия». Будет – не сразу, может быть, в течение 5–10 лет – перезаключен контракт с Западом, дана «отмашка» на прямые инвестиции в Россию. Взаимопроникновение экономик и обществ по линии «Россия–Китай, новые индустриальные государства Азии» происходит не только и не столько по модели «обмен сырья на бусы». Со временем восточный вектор получит иное качество – обмен знаниями, технологиями, продукцией с высокой добавленной стоимостью как основа будущих «союзов» и «партнерств» в Азии. Возникнет нечто новое – центростремительное движение к России вместо центробежного 1989–2010-х годов. Совсем другая внешняя политика, в которой будут меряться не только и не столько силами армий, сколько весом и качеством экономики. Германия, Япония, Китай, Южная Корея – примеры из этой серии.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259990 Яков Миркин

Смысл и назначение воинственности

Что защищает Россия в рамках своей политики

Андрей Яковлев – кандидат экономических наук, директор Института анализа предприятий и рынков НИУ ВШЭ, профессор факультета социальных наук НИУ ВШЭ.

Резюме Согласование нового «общественного договора» между элитами и обществом невозможно без формирования образа будущего, дающего ответ на вопросы: что именно защищает Россия в рамках «воинственной политики»? Ради каких идей и ценностей власть призывает пойти на самоограничение и самопожертвование?

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №6 за 2015 год.

Данная статья основывается на результатах исследований, проводившихся автором в 2015 году в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ

Термин “militant”, предложенный Сильваной Малле для характеристики современной российской политики, имеет латинские корни и означает активность в отстаивании определенных идей и принципов (в логике выражений «воинствующий материализм» или «воинствующая церковь»). На мой взгляд, своей концепцией Сильвана Малле пытается объяснить явления, для описания которых в российских СМИ и социальных сетях часто используется образ «Россия, встающая с колен». Большой вопрос, однако, заключается в том, что именно пытается отстоять Россия своей политикой, которая многими в мире воспринимается сегодня как агрессия.

Предыстория «разворота» в отношениях России с Западом

На первый взгляд может показаться, что радикальное изменение внешней и внутренней политики России в первую очередь связано с событиями в Крыму и на востоке Украины в 2014 году. Однако, по моему мнению, принципиальные изменения во внутренней и внешней политике начались существенно раньше – уже с середины 2000-х годов. При этом базовые установки, лежавшие в основе этого «нового курса», менялись во времени и прошли как минимум четыре разных этапа. Мое представление об общих характеристиках этих этапов отражено в Таблице 1.

Хотя первый из выделенных в таблице этапов характеризуется преимущественно партнерскими отношениями с Западом, он важен для понимания дальнейшего развития. Одним из ключевых событий этого этапа с точки зрения концепции, предложенной Сильваной Малле, стало обеспечение экономической независимости России. До того в течение практически 15 лет сначала СССР, а потом Россия хронически не могли наполнить государственный бюджет для финансирования собственных расходных обязательств. Это вело к привлечению западных займов, которые предоставлялись на определенных условиях и воспринимались как инструмент давления на советское и затем российское правительство.

Девальвация 1998 г. создала стимулы для инвестиций и роста производства. В дальнейшем высокие темпы роста экономики поддерживались благодаря укреплению государственного аппарата и формированию «общих правил игры» в рамках либеральной экономической политики. Все вместе это сделало возможным существенное повышение собираемости налогов и погашение долгов, ставших причиной дефолта. Тем самым Россия впервые за долгое время оказалась способна проводить независимую политику.

Однако внимание российских властей в этот период прежде всего было сосредоточено на решении вопросов внутренней политики – таких как обеспечение управляемости регионами, борьба с терроризмом и противодействие политическому давлению олигархов. При этом, несмотря на восстановление государственного контроля над центральными телеканалами, сохранялась активная политическая конкуренция (включая реальную многопартийность в Государственной думе).

Внешней политике этого периода (несмотря на напряжение в связи с конфликтом в Югославии) были присущи преимущественно партнерские отношения с Западом. Особо стоит отметить эмоциональную реакцию на теракт 11 сентября 2001 года. В целом борьба с терроризмом могла рассматриваться как важный фактор, объединяющий Россию и Запад. Однако открытость России к равноправному сотрудничеству в этот период не нашла отклика на Западе. Характерно вступление в НАТО в 2004 г. новой большой группы стран Восточной Европы.

Переход к «новому курсу» в 2004 г. можно связать с рядом событий. Во-первых, это «дело ЮКОСа», которое объективно отражало острое соперничество между ключевыми группами элиты в борьбе за контроль над природной рентой. Поражение крупного бизнеса в этом конфликте, подкрепленное массовой поддержкой, которую на фоне ареста Михаила Ходорковского власть получила на парламентских и президентских выборах 2003–2004 гг., привело к изменению соотношения сил в правящей коалиции. Однозначно стали доминировать федеральная бюрократия и силовики, не удовлетворенные геополитическими итогами 1990-х гг., а крупный бизнес (всегда занимавший более прагматические позиции по отношению к Западу) оказался в заведомо подчиненном положении.

Во-вторых, существенную роль в смене курса сыграли «цветные революции», произошедшие в 2003–2005 гг. в Грузии, на Украине и в Киргизии и активно поддержанные США и ведущими европейскими странами. Консервативная часть российской элиты воспринимала их как наступление на интересы России на постсоветском пространстве.

Повороту к «новому курсу» также способствовал бурный экономический рост середины 2000-х гг. и резкое повышение цен на нефть на мировом рынке, сопровождавшиеся притоком прямых иностранных инвестиций и прекращением оттока капитала. В сочетании с зависимостью европейских стран от поставок российских энергоресурсов все это порождало в высшей политической элите ощущения нового статуса России как «энергетической супердержавы» и претензии на восстановление ее роли в мировой политике. Известную речь Владимира Путина на конференции по безопасности в Мюнхене в феврале 2007 г. можно воспринимать как концентрированное публичное проявление этого курса. Одним из его ключевых элементов стало продвижение идеи «нового глобального порядка», учитывающего интересы не только развитых, но и крупнейших развивающихся стран. (Тем самым создавались предпосылки для геополитического альянса с Китаем, Индией и Бразилией.) Война с Грузией в августе 2008 г. в этом контексте может рассматриваться как косвенная демонстрация силы, подтверждающая претензии России на новую роль в геополитике.

Однако кризис 2008–2009 гг. (с исключительно глубоким падением российского ВВП, не соответствовавшим всем базовым макроэкономическим индикаторам) наглядно показал, что модель экономического развития, сложившаяся в России в 2000-е гг., неадекватна новым реалиям. Претензии на иную роль в мировой политике оказались не подкреплены экономическим потенциалом. Осознание этого привело к запросу на модернизацию и попыткам диалога с бизнесом и экспертным сообществом в 2009–2011 годах. Следствиями диалога стали меры по улучшению бизнес-климата, а также разработка в 2011 г. Стратегии-2020 с привлечением широкого круга экспертов. К этому же периоду относится попытка «перезагрузки» отношений между Россией и Америкой. Все эти шаги, однако, сопровождались программой модернизации армии и ростом военных расходов (несмотря на заметный дефицит бюджета).

Основные черты и противоречия «нового курса»

Новый поворот к более «воинственной политике» в явном виде начался с середины 2012 года. С формальной точки зрения этот поворот можно считать «консервативной» реакцией на массовые политические протесты в Москве против фальсификаций на парламентских выборах в конце 2011 – начале 2012 года. Однако более фундаментальные причины связаны с «арабской весной». Серия революций в арабских странах весной 2011 г. стала шоком для российской политической элиты, который можно сравнить с событиями 1968 г. в Праге и их влиянием на высшее советское руководство. Страх перед развитием событий в России по египетскому или ливийскому сценарию в контексте массовых политических протестов в Москве против фальсификаций на парламентских выборах привел к защитной реакции. Она проявлялась в разных формах.

В первую очередь следует выделить пакет мер по улучшению делового климата. В частности, в феврале 2012 г. Путин декларировал Национальную предпринимательскую инициативу с задачей радикального улучшения позиций России в рейтинге Doing Business. Тогда же объявлено о распространении процедур оценки регулирующего воздействия (ОРВ) на налоговое и таможенное законодательство, а также на региональные нормативные акты, о введении в президентской администрации поста Уполномоченного по защите прав предпринимателей и планах проведения амнистии для осужденных за экономические преступления. Поскольку все наиболее радикальные меры из этого пакета были объявлены в начале 2012 г. в период президентской кампании, можно предположить, что тем самым власть пыталась удержать бизнес (прежде всего средний и малый) от поддержки оппозиции.

Существенным элементом реакции власти на политические протесты 2011–2012 гг. можно считать повышение уровня доходов работников бюджетного сектора (как базовой группы социальной поддержки сложившегося политического режима). Инструментом достижения цели стала серия президентских указов, подписанных в мае 2012 г. и предусматривавших повышение заработной платы врачам, учителям и другим работникам социальной сферы. Однако ответственность за решение такой задачи в основном возлагалась на региональные власти, что в дальнейшем привело к резкому ухудшению состояния региональных бюджетов.

Также следует отметить активизацию борьбы с коррупцией, включая очень быстрое принятие закона о декларировании расходов чиновников в начале 2012 г. и введение ответственности за несоответствие расходов и доходов. Эти действия в целом противоречили публичным заявлениям высших российских чиновников еще осенью 2011 г. о том, что подобные меры, предусмотренные статьей 20 Конвенции ООН о борьбе с коррупцией, нарушают «презумпцию невиновности». В дальнейшем борьба с коррупцией включена в число приоритетных направлений деятельности ФСБ. В итоге с 2013 г. наблюдался заметный рост числа уголовных дел и арестов высокопоставленных чиновников, включая губернаторов и заместителей федеральных министров. Можно предположить, что таким образом предполагалось повысить эффективность функционирования госаппарата и снизить недовольство качеством общественных благ и государственных услуг, которое лежало в основе протестов 2011 года.

Другой стороной реакции на политические протесты стало явное подавление политической оппозиции (начиная с разгона митинга на Болотной площади 6 мая 2012 г. и включая последующие судебные процессы против участников митинга) и ужесточение контроля деятельности НКО путем принятия закона об «иностранных агентах». Также после победы Владимира Путина на президентских выборах резко усилилась антизападная и антиамериканская риторика в Государственной думе и провластных СМИ. Еще одной составной частью усиления антизападных трендов стали меры по «национализации элит» – запрет депутатам и чиновникам иметь счета в зарубежных банках, а также ограничения на поездки за границу.

Наконец, следует отметить дальнейший рост военных расходов, а также ассигнований на правоохранительную деятельность. Можно предположить, что для правящей элиты задачей здесь было не только усиление реальной военной мощи, но также (в не меньшей степени) сохранение лояльности силовых структур, которые после событий 2011–2012 гг. стали восприниматься как главная опора режима.

Этот разворот в политике сопровождался попытками разработки «альтернативной идеологии». В частности, осенью 2012 г. при неформальной поддержке кремлевской администрации был создан ультраконсервативный Изборский клуб. В своем первом докладе, опубликованном в январе 2013 г., эксперты Изборского клуба исходили из неизбежности «третьей мировой войны», которую в течение 5–7 лет начнет «мировая финансовая олигархия» и которая прежде всего будет направлена против России. Отсюда следовали аргументы о позиционировании России как «осажденной крепости» и необходимости мобилизации в духе Петра I и Сталина.

Таким образом, на первый взгляд, после периода неопределенности в 2009–2011 гг. высшая политическая элита сделала выбор, и с 2012 г. наблюдается возврат к политике “militant Russia”. Отличие же от середины 2000-х гг. заключается в более резких формах ее осуществления. Однако при схожести риторики существенно различаются базовые факторы, лежавшие в основе политического курса в эти два периода.

В середине 2000-х гг. эта политика прежде всего была ориентирована на внешнеполитические цели. Предлагая альтернативу однополярному миру, сложившемуся после распада СССР, и говоря о необходимости нового мирового порядка, российская элита хотела добиться признания и уважения глобальных элит – как в развитых, так и в развивающихся странах. При этом данная политика базировалась на внутреннем консенсусе по следующим ключевым вопросам. Во-первых, полный контроль правящей элиты над политическими процессами в стране, подтверждавшийся результатами выборов 2003–2004 и 2007–2008 годов. Во-вторых, уверенность в том, что Россия с ее энергетическими ресурсами обладает достаточной экономической мощью для проведения независимой политики, соответствующей ее статусу ядерной державы. Эта уверенность подкреплялась динамикой мировых цен на нефть, притоком инвестиций и высокими темпами роста экономики.

Однако кризис 2008–2009 гг. наглядно показал уязвимость модели экономического развития, сформированной в 2000-е годы. В свою очередь протесты 2011 г. (ставшие неожиданностью как для Кремля и абсолютного большинства экспертов, так и для представителей оппозиции) поставили под вопрос тезис о полном контроле политических процессов. В сочетании с событиями «арабской весны» это привело к тому, что в новой политике, проводимой с 2012 г., гораздо более важным стало внутриполитическое измерение и защитная функция. Если в середине 2000-х гг. с помощью воинственной риторики российская элита хотела обеспечить себе достойное место в глобальной элите, то теперь речь шла о подтверждении права на власть в собственной стране. Но при этом высшая политическая элита оказалась неспособной предъявить другим элитным группам и в целом обществу убедительный образ будущего. Очень характерным в этом отношении является абсолютное доминирование апелляций к великому прошлому России в государственной пропаганде.

В этом контексте перечисленные выше меры по восстановлению контроля над политическими процессами и обеспечению поддержки режима основными социальными группами оказали противоречивое влияние на экономических агентов, а также на чиновников в самом госаппарате. В частности, уже в 2012 г. было понятно, что у государства нет денег на рост финансирования бюджетного сектора при одновременном форсированном наращивании военных расходов. Упорное декларирование этих задач порождало сомнения в общей адекватности экономической политики и поддержании макроэкономической устойчивости. Следствием стало нарастание оттока капитала из страны.

Усилившееся давление на бюрократический аппарат в рамках борьбы с коррупцией также имело противоречивые следствия. В условиях избыточного и противоречивого регулирования, сложившегося в 2000-е гг., усиление административного контроля повысило для чиновников риски проявления любой инициативы – и по факту снижало у добросовестных представителей бюрократии стимулы к созданию адекватной среды, способствующей экономическому развитию.

В итоге уже в 2013 г. наблюдалось существенное замедление экономического роста (1,3% по сравнению с консенсусными прогнозами начала года на уровне 3–3,5% при отсутствии значимых колебаний цен на нефть), сокращение инвестиций и увеличение оттока капитала. Не менее важным стало начавшееся на этом фоне сокращение политической поддержки власти (снижение личных рейтингов Путина с лета 2013 г.). Эти процессы, на мой взгляд, предопределили переход к следующей стадии в эволюции российской политики, которую мы наблюдаем с 2014 г. и которая связана с событиями на Украине.

Кризис стал результатом глубоко неадекватной политики по отношению к Украине со стороны всех заинтересованных игроков, включая Россию, Евросоюз и США. Не менее печальную роль сыграла недееспособность украинской элиты, представители которой вместо выстраивания нормальных институтов в течение двадцати лет занимались межклановой борьбой за контроль над потоками ренты и играли на противоречиях между Россией и Европой.

Однако в контексте процессов, происходивших в России, кризис на Украине скорее должен восприниматься как повод для мобилизации социальной поддержки правящего режима. Кремлевские политтехнологи действительно смогли уловить патриотические настроения, которые стали усиливаться в обществе в 2000-е годы. Следует подчеркнуть, что сам по себе патриотизм и желание гордиться своей страной – здоровое явление. В тяжелые 1990-е гг. об этом было сложно думать, но восстановление экономики и позитивные социальные изменения 2000-х гг. давали основания для реализации этого стремления. При этом исторический опыт свидетельствует, что патриотические настроения могут быть важным фактором экономического развития, консолидирующим разные социальные группы (как это было в Южной Корее или на Тайване в 1960-е – 1970-е гг. или происходит сейчас в Китае).

Однако российская правящая элита использовала этот ресурс в сугубо утилитарных целях. На фоне разворачивавшихся негативных внутриполитических тенденций кризис на Украине послужил поводом для новой мобилизации массовой политической поддержки внутри страны. Как показало развитие событий, такое решение дало ощутимый эффект «патриотической консолидации» – с резким ростом поддержки власти и повышением личных рейтингов популярности Владимира Путина до 85–90%.

Но одновременно присоединение Крыма оказало радикальное воздействие на внешнеполитическую обстановку и отношения России с Европой и Соединенными Штатами. До того российские лидеры фактически могли маневрировать, ослабляя или усиливая антизападную риторику. События в Крыму и начало военного конфликта на Украине уничтожили остатки былого доверия между сторонами и стали «точкой невозврата», после которой восстановление моделей взаимодействий, сложившихся между Россией, ЕС и США в последние 25 лет, стало принципиально невозможно. В экономике проявлением поворота стали международные санкции со стороны Запада и ответное «продовольственное эмбарго» России. Причем сейчас уже очевидно, что в том или ином виде санкции будут действовать многие годы и Россия будет существенно ограничена в доступе к глобальным рынкам капитала и новым технологиям.

Столкнувшись с ощутимыми негативными эффектами санкций, российские власти попытались компенсировать потери на европейском направлении разворотом на восток. Но достаточно быстро стало понятно, что несмотря на некоторые общие геополитические интересы, Китай намерен оказывать сколь-либо серьезную поддержку России только в той мере, в которой это соответствует его задачам.

Тем самым перспективы экономического и социального развития в ближайшие годы должны рассматриваться в контексте «опоры на собственные силы». Возможно, Россия не дойдет до состояния Ирана последних лет, но мы уже близки к тем условиям, в которых Иран жил с 1979 и до середины 2000-х годов.

Ресурсы, возможности и ограничения для развития

В подготовленном в 2013 г. докладе НИУ ВШЭ о новой модели экономического развития выделялись две достаточно большие социальные группы, которые сформировались в условиях экономического роста и социально-политической стабильности в 2000-е гг. и могли бы стать драйверами роста в новых условиях.

Во-первых, это «новый бизнес» – успешные средние компании, воспользовавшиеся возможностями роста спроса на внутреннем рынке. Перед кризисом 2008 г. в российской экономике действовали около пяти тысяч средних предприятий с оборотом свыше 10 млн долларов в год, которые устойчиво поддерживали среднегодовые темпы роста продаж на уровне 20% и более. Такие фирмы были представлены во всех отраслях, но особенно выделялись в строительстве и торговле. При этом как до, так и сразу после кризиса доля быстрорастущих фирм («газелей») в России была заметно выше, чем в развитых странах.

Именно такие компании, использовавшие благоприятную конъюнктуру для развития бизнеса (включая осуществление инвестиций, технологическое перевооружение, выход на новые рынки, привлечение иностранных партнеров), во многом обеспечивали экономический рост в 2000-е годы. При этом их собственники сознавали, что высокого социального статуса они могут добиться только в России. Именно поэтому после кризиса 2008–2009 гг. они оказались вовлечены в коллективные действия по изменению инвестиционного климата (прежде всего через ассоциацию «Деловая Россия»). Такие компании, знающие российский рынок, обладающие финансовыми ресурсами и управленческими командами, могли бы стать базой для новой модели экономического роста. Однако для этого у них должны быть достаточные стимулы для инвестиций.

Во-вторых, существенную роль в структуре общества в 2000-е гг. стала играть «новая бюрократия» – представленная как чиновниками разных уровней, так и руководителями учреждений общественного сектора. Представители этой группы восстановили свой социальный статус и стали получать достаточно высокие доходы. Также (в том числе благодаря заметному обновлению персонального состава этой группы) у них вырос уровень квалификации и сформировались необходимые профессиональные компетенции. Эти люди знают, как управлять регионами, муниципалитетами, университетами, школами и больницами в рамках унифицированных правил игры, которые в 2000-е гг. пытался выстроить федеральный центр. При этом, несмотря на традиционные обвинения в коррупции, большинство представителей этой группы предпочитают добросовестные стратегии поведения, так как в отличие от 1990-х им есть что терять. Их знания и навыки могут быть использованы для развития (включая создание благоприятной бизнес-среды). Но для этого представители «новой бюрократии» также должны иметь стимулы к проявлению инициативы.

Изменение геополитической обстановки в 2014–2015 гг., безусловно, ухудшило ситуацию для этих двух групп. Тем не менее только они могут стать движущими силами для новой модели экономического роста. Барьеры для задействования их модернизационного потенциала создаются сложившейся сверхцентрализованной системой государственного управления, которая образно описывается как «вертикаль власти». Данная система управления была сформирована в начале 2000-х гг. в противовес близкой к хаосу децентрализации 1990-х годов. Основными задачами «вертикали власти» было восстановление порядка и обеспечение территориальной целостности России. Эти задачи были решены, но при этом похоже, что маятник достиг другой крайней точки – поскольку «вертикаль власти», генерирующая искаженные стимулы для бюрократического аппарата, так же как и децентрализованная система 1990-х гг., оказывается неадекватной для решения задач социального и экономического развития.

Таким образом, несоответствие сложившейся системы управления возникающим задачам является одной из ключевых проблем для России. Однако изменению существующей модели объективно препятствуют интересы трех ключевых групп, формирующих действующую «правящую коалицию» – в лице высшей федеральной бюрократии, силовиков и олигархического крупного бизнеса. Каждая из этих групп извлекает для себя ренту в рамках сверхцентрализованной системы управления. Вместе с тем их «рентоориентированное поведение», приемлемое в условиях сверхдоходов от экспорта нефти, сегодня создает проблемы для высшего политического руководства и формирует базу для конфликта «лидер-элиты».

Проявлением конфликта стали действия Путина по национализации элиты, направленные прежде всего на устранение возможного оппортунизма представителей элитных социальных групп и привязывание их к существующему режиму. Эти меры, однако, объективно ущемляли экономические интересы этих групп.

Надо сказать, что подобное не первый раз происходит в российской истории – можно вспомнить Ивана Грозного, Петра I или Сталина, которые в процессе создания новой системы управления вступали в острый конфликт с действующими элитами. При этом в противостоянии со старыми элитами каждый из этих лидеров опирался на новые, созданные им группы (опричники Ивана Грозного, «потешные полки» Петра I, аппарат НКВД при Сталине), и результатом конфликта становилась смена или существенное обновление элиты.

Можно было ожидать, что ужесточение бюджетных ограничений, начавшееся уже с кризиса 2008–2009 гг., изменит требования к высшим чиновникам и руководителям госкомпаний – от них будет нужна не только лояльность, но и компетентность. Признаками изменений кадровой политики в регионах можно считать появление новых губернаторов-«тяжеловесов» с опытом работы на ключевых позициях в федеральном центре, а также активное использование Кремлем рейтингов губернаторов. Замена Рашида Нургалиева на Владимира Колокольцева на посту министра внутренних дел в 2012 г. может восприниматься как проявление данного подхода. В этой же логике стоит рассматривать отставку Владимира Якунина с поста президента РЖД в августе 2015 г. с заменой его на технократа Олега Белозерова, не входящего в узкий круг приближенных Путина. РЖД является крупнейшей госкомпанией, сопоставимой по численности сотрудников с МВД, и для эффективного управления ею в условиях бюджетных ограничений нужны профессиональные компетенции.

Однако помимо конфликта «лидер – элиты» не менее серьезной проблемой является конфликт между ключевыми группами в рамках элиты. После «дела ЮКОСа» высшая федеральная бюрократия вместе с силовиками играет ведущую роль в рамках «правящей коалиции», а крупный олигархический бизнес перешел на позиции младшего партнера. В 2009–2011 гг. в связи с вопиющими фактами насилия и неэффективности в борьбе с преступностью в системе МВД, а также в связи с протестами бизнеса против рейдерства с участием сотрудников правоохранительных ведомств наблюдалось некоторое ослабление позиций силовых структур. Но с 2012 г. на фоне подавления политической оппозиции и поиска «иностранных агентов» влияние силовиков резко возросло, и в дальнейшем этот тренд только усиливался. В личных беседах весной 2014 г. высокопоставленные чиновники отмечали, что если в 2008–2012 гг. правительство являлось реальным центром принятия решений, а в 2012–2013 гг. эту роль выполняла президентская администрация, то с началом конфликта на Украине центром принятия решений стал Совет безопасности. Правительство в этих условиях все больше выполняет технические функции.

Отражением изменения баланса сил, с одной стороны, можно считать опережающий рост расходов на оборону и правоохранительную деятельность при распределении сжимающегося «бюджетного пирога». С другой стороны, отток капитала в размере 152 млрд долларов в 2014 г. и свыше 50 млрд долларов в первом полугодии 2015 г., а также панические колебания спроса на валютном рынке свидетельствуют о недоверии бизнес-сообщества к политике, проводимой Владимиром Путиным. Но это означает, что равновесие, основанное на доминировании силовиков, является шатким и временным, а разрыв между военно-политическими амбициями, заявляемыми руководством страны, и экономико-технологической базой будет только нарастать.

Еще одна линия внутреннего напряжения связана с конфликтом «массы – элиты». Он обусловлен социальным неравенством и тем, что российская элита слишком долго не выполняла свои базовые социальные функции, связанные с формированием системы ценностей для общества. Демонстративное потребление и общий цинизм элит в 1990-е гг. предопределили глубокое недоверие общества к бизнесу и государству, а также сильные перераспределительные настроения. Чувствуя эти настроения, высшая политическая элита в 2000-е гг. в целях поддержания социально-политической стабильности сознательно направляла существенную часть природной ренты на повышение доходов населения. Эта политика была продолжена в период глобального финансового кризиса – когда в 2009 г. на фоне почти восьмипроцентного падения ВВП доходы населения в среднем выросли на 2% (прежде всего за счет повышения пенсий и зарплат в бюджетном секторе).

Однако сегодняшняя финансовая ситуация не оставляет возможности для дальнейшей реализации стратегии подкупа избирателей. Поэтому с 2013 г. для поддержания социально-политической стабильности кремлевские политтехнологи используют ресурс «патриотической мобилизации». В краткосрочном периоде такая политика дала результаты. Присоединение Крыма вызвало эмоциональный подъем в широких массах – с готовностью идти на жертвы ради интересов страны. Однако когда гражданам не ясно, чем жертвуют элиты, этот эмоциональный подъем достаточно быстро может изменить вектор и стать фактором дестабилизации.

Вместо заключения

Завершая данную статью, я хочу сослаться на первые результаты исследовательского проекта ИАПР по анализу стратегий иностранных компаний, действующих на российском рынке. В рамках этого проекта весной и летом 2015 г. была проведена серия интервью с представителями бизнес-ассоциаций, объединяющих иностранные компании – таких как American Chamber of Commerce, Association of European Business, Russian-British Chamber of Commerce и др. Несмотря на международные санкции, респонденты в ходе этих интервью заявляли о стремлении своих компаний остаться в России и говорили о долгосрочных конкурентных преимуществах российского рынка. В числе таких преимуществ отмечалось:

Наличие разнообразных природных ресурсов (не только нефть, но также металлы, леса, пахотные земли). На фоне скептических рассуждений о «ресурсном проклятии», типичных для российских либеральных экспертов, представители иностранного бизнеса однозначно рассматривают богатство природных ресурсов как большое потенциальное преимущество России.

Существенные структурные диспропорции в экономике, унаследованные от советского планового хозяйства и не устраненные за 25 лет, прошедших с начала реформ. Для конкретных компаний эти диспропорции означают наличие рыночных ниш, в которых возможен активный рост продаж в течение многих лет.

Высокая квалификация работников. Несмотря на критические высказывания многих российских экспертов об ухудшении качества образования, по оценкам иностранных компаний квалификация работников в России в среднем по-прежнему выше, чем на других развивающихся рынках, и это дает возможности для размещения здесь сложных производств.

Высокий уровень урбанизации. Большая доля городского населения в сочетании с высоким уровнем образования и возросшим уровнем доходов создает массовый спрос на потребительские товары среднего и высокого качества.

До 2014 г. сочетание этих факторов, по мнению опрошенных, давало возможности для устойчивого долгосрочного роста российской экономики темпами в 5–6% в год. Тот факт, что потенциал не был реализован, респонденты объясняли неадекватностью экономической политики и недоверием к государству со стороны бизнеса. Но и сейчас, несмотря на неизбежную в ближайшие годы напряженность в отношениях с развитыми странами, ограничения в доступе к капиталу и технологиям для российских компаний, вероятное сохранение низких цен на нефть, действие названных факторов не исчезло. У России сохраняются возможности для развития.

Однако для их практического осуществления необходимо урегулирование описанных выше системных конфликтов – с выстраиванием новой системы договоренностей между ключевыми группами в элите, а также с формированием нового «общественного договора» между элитами и обществом. Эти процессы невозможны без новой стратегии развития, без формирования образа будущего, дающего ответ на вопросы: что именно защищает Россия в рамках своей «воинственной политики»? Ради каких идей и ценностей власть призывает общество и элиты пойти на самоограничение и самопожертвование?

Таблица 1. Основные этапы в эволюции внешней и внутренней политики

с начала 2000-х гг. в логике концепции «Воинственной России»

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259989 Андрей Яковлев

Зачем оружие

Сергей Караганов — ученый-международник, почетный председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике, председатель редакционного совета журнала "Россия в глобальной политике". Декан Факультета мировой политики и экономики НИУ ВШЭ.

Резюме Военное усиление призвано компенсировать относительную слабость в других факторах силы – экономических, технологических, идейно-психологических. Россия обладает удивительно малой привлекательностью для внешнего мира. Уважают ее почти исключительно как сильного игрока.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №5 за 2012 год.

Россия взяла курс на военное усиление. Принимаются и воплощаются в жизнь программы переоснащения и коренного реформирования вооруженных сил. И хотя внешняя военная угроза беспрецедентно мала, эта политика будет продолжена, поскольку вписывается в складывающиеся международные реалии и отвечает внутренней логике развития России. Поэтому речь сейчас не о том, чтобы сменить курс, а о том, как его оптимизировать, избежав грубых ошибок и бессмысленных трат. Идеи, изложенные в данной статье, призваны стимулировать дискуссию вокруг оборонной политики, которая в России сегодня ведется куда менее активно, чем даже в СССР. А это просто опасно. Между тем именно теперь вопрос о военной силе – ее роли и возможностях в международных отношениях – стоит особенно остро. И мы, кажется, сами не до конца знаем, для чего сейчас военная сила и сколько ее нужно.

Военная сила теряет значение?

Широко распространена точка зрения, что военная сила – этот главный на протяжении всей истории инструмент политики государств – прогрессирующе теряет значение. Особенно такой тезис популярен в Европе, надорвавшейся на своей истории войн и сделавшей во второй половине XX века выбор в пользу пацифизма.

Действительно, большинство главных проблем современного мира – изменение климата, требования большего благосостояния со стороны активизирующихся масс, кризис мировой финансовой системы, нарастающий относительный дефицит продовольствия – не решить с помощью военной силы. Изменившаяся политическая культура и структура хозяйства делает бессмысленным с экономической точки зрения захват территорий и проживающего на них населения. Удерживать их под контролем не удается. Население невозможно эксплуатировать к своей выгоде. Все военные победы последних четырех десятилетий кончались политическим поражением (Ирак, Афганистан) и/или гигантскими тратами на поддержание населения на завоеванной или отвоеванной территории (тот же Ирак или российская Чечня).

В эпоху действительно массовых коммуникаций, затрудняющих (хотя и не отменяющих) целенаправленное манипулирование информацией, повышается морально-политическая цена использования военной силы, особенно если речь идет о ее масштабном и долговременном применении. Оно до известной степени вообще делегитимируется. Если раньше война, перефразируя навязшую в зубах формулу Клаузевица, была нормальным продолжением политики, то ныне, после двух мировых войн и появления ядерного оружия, применение военной силы чаще рассматривается как политический провал.

Снижение эффективности военной силы и ее делегитимация во многом связаны с продолжением ядерного пата, прежде всего между Россией и Соединенными Штатами. Риск эскалации любого серьезного конфликта на ядерный и глобальный уровень вынуждает крупные государства ограничивать применение силы на гораздо более низких уровнях. Благодаря ядерному фактору относительно мирно завершилась самая глубокая политическая и идеологическая конфронтация в истории – холодная война. Не будь его, беспрецедентное, быстрое и глубокое перераспределение влияния в мире от традиционного Запада в пользу растущей Азии не происходило бы на наших глазах столь гладко. Почти всегда в истории такие сдвиги сопровождались – стимулировались или останавливались – войнами. Так что Россия и США, остающиеся в ситуации ядерного клинча, и в меньшей степени другие ядерные державы могут считать себя крестными родителями азиатского экономического чуда.

Опыт последних лет, кажется, подкрепляет тезис о том, что в современном и грядущем мире военный потенциал не будет иметь решающего значения как инструмент политики и показатель силы и влияния государств. Самая мощная в военном отношении держава – Соединенные Штаты – по сути проигрывает подряд две войны, которые она инициировала (Ирак, Афганистан). И политически обесценивает многотриллионные вложения в вооруженные силы.

Однако есть другой набор факторов и аргументов, который противоречит представлению об уменьшении роли военной силы в мире и ее обесценивании как ведущего инструмента государственной политики. Войны все-таки выигрываются – при всех различиях обстоятельств можно вспомнить конфликты в Югославии, Ливии, Чечне, Грузии, победу правительства Шри-Ланки над «Тиграми освобождения Тамил Илама». Ядерное сдерживание работает, не допуская больших войн, и никто всерьез не сокращает ядерные арсеналы, а, напротив, совершенствует их. С ядерным сдерживанием безуспешно борются романтики – реакционные (американские сторонники противоракетной обороны) и прогрессивно-либеральные (мечтатели о «глобальном нуле» и минимальном сдерживании на уровне 50–200 боезарядов с каждой стороны). Новые мировые лидеры, наподобие Китая или Индии, которые вроде бы выигрывают в мирном соревновании, при этом стремительно вооружаются. На глазах милитаризируется соперничество между главными конкурентами будущего – США и КНР. Не прекращаются разговоры о грядущих столкновениях за ресурсы, воду.

Эти и подобные рассуждения можно было бы считать пережитками мышления времен холодной войны. И действительно, дискуссию вокруг проблем военной безопасности во многом все еще определяют те ветераны, которые сознательно или неосознанно стремятся вернуть повестку дня прошлой эпохи. Одни делают это, выдумывая (иногда даже вполне бескорыстно) бесконечные несуществующие угрозы своим странам или миру в целом, другие – призывая к возвращению благословенных для них времен процесса ограничения вооружений, который сам по себе служил отчасти мотором, правда, благопристойным, продолжения гонки вооружений. Если и меня причислят к этим ветеранам, многие из которых являются моими друзьями, но с которыми я по большей части не согласен – не обижусь. «Назвался груздем – полезай в кузов».

Но нельзя отрицать и другого. Растущее почти повсеместно ощущение опасности современного мира и, как следствие, возрождение опоры на военную силу в политике многих государств – в том числе и России – имеет и объективные основания. Грезы не сбываются. Ни либеральные – о мировом правительстве, ни реакционные – о новом концерте мощных наций, которые управляли бы миром. Планета движется к хаосу, но на новом глобальном уровне и в условиях качественно более глубокой и всеобъемлющей взаимозависимости. Старые институты международного управления – ООН, МВФ, ЕС, НАТО, G8 – слабеют. Новые – G20, либо возникающие региональные структуры – пока не работают. И, вероятно, вакуум управляемости заполнить не смогут.

Подрываются многие этические нормы международного общежития – отчасти это делают сознательно, а иногда к этому ведет объективное развитие мировой системы. Уважение к государственному суверенитету, традиционным правилам внешнеполитического поведения – принципы несовершенные. Но они давали хоть какие-то точки опоры. Чем бы ни руководствовались инициаторы нападения на Югославию, Ирак, Ливию, результат один: все увидели, что слабых бьют, и никто не приходит к ним на помощь. А вот хоть сколько-нибудь сильных – не бьют. Неядерный Ирак под лживыми предлогами разгромили, а успевшую обзавестись ядерным оружием Северную Корею, в гуманитарном смысле еще менее приятную, не трогают. Уходят и старые принципы политической морали – «своих не сдают», или «сукин сын, но наш сукин сын». Сначала «своих» сдал Советский Союз. Но это хоть как-то можно было оправдать его банкротством и развалом. Теперь «своих» мубараков стал сдавать и Запад.

В новом мире захват прямого контроля над территорией и находящимися на ней ресурсами, по-видимому, действительно больше не работает. Но при помощи военных методов можно управлять доступом к ним. Не случайно чуть ли не главное направление наращивания вооружений растущими державами – военно-морские силы. Морские пути – нынешние и вероятные будущие (тут резонно вспомнить Арктику) – остаются, как и во времена классической геополитики, главным объектом интереса великих держав. Больших войн за главный ресурс будущего – пресную воду – пока нет. Но наметившаяся тенденция к перекрытию верховьев рек, а такая практика особенно опасна для Индокитая и Индостана, может привести к тому, что данная проблема окажется в сфере применения военной силы.

Ренессансу ее роли способствует и давно начавшееся распространение ядерного оружия. Израиль, Индия, Пакистан, Северная Корея, вероятно, Иран ставят своих соседей в уязвимое и политически проигрышное положение. Они пытаются его компенсировать, либо стремясь сами обрести ядерное оружие, либо усиливая обычные вооруженные силы, системы противоракетной обороны. Наконец, с помощью попыток расшатать усилившегося соперника изнутри, как это, например, сейчас делают суннитские монархии Персидского залива, работая над свержением дружественного Ирану и к тому же светского режима Сирии. Ядерный потенциал Северной Кореи и резкое комплексное усиление Китая в перспективе толкает и Японию к преодолению ядерного порога. А эта страна имеет к России, как, впрочем, и к Южной Корее, КНР, территориальные претензии. Впрочем, в Восточной Азии многие претензии взаимны. Там вокруг объективно усиливающегося Китая и из-за возрождения старых территориальных споров быстро формируется вакуум безопасности.

Структурные изменения в международной системе тоже способствуют сдвигу в сторону большой опоры на военную мощь. Столкнувшись с масштабными вызовами при ослаблении институтов глобального управления, общества бросились под защиту привычного института – государства. Началась ренационализация мировой политики и частично экономики. Тенденция усилилась и благодаря подъему и выходу на авансцену мировой политики Азии – континента традиционных государств. С необычайной лихостью в новом обличье и на новом фоне возвращается старая геополитика, концепция «баланса сил». Продолжая на словах осуждать ее (хотя и все более вяло), именно такую линию претворяют в жизнь все более откровенно – раскачивая Сирию, союзницу Ирана, уравновешивая Китай. Или мешая преодолению остаточного военно-политического разделения Европы. И, конечно, невозможно всерьез воспринимать лозунги о том, что подобные действия предпринимаются в поддержку демократии. Более того, принцип баланса сил не только возрождается вокруг Европы, где он возник и привел к многочисленным войнам, в т.ч. двум мировым, но начинает доминировать в Азии, хотя тамошняя внешнеполитическая культура прошлых веков такой подход отвергала.

Однако государства качественно ослабли. Они все меньше способны контролировать информационные, финансовые, экономические, а значит и политические процессы даже на своей территории. И все больше зависят от внешнего мира. Причем избавиться, отгородиться от такой зависимости практически невозможно. Так появляется дополнительный стимул опираться на тот инструмент, который государства все еще почти полностью контролируют – военную силу.

В среднесрочной перспективе частичной ремилитаризации мировой политики может способствовать и затягивающийся на десятилетие глобальный экономический кризис. С одной стороны, он ограничивает аппетиты военных лобби. Но с другой – радикализирует политику, усиливает «ястребов» и создает соблазн развязывать войны, чтобы отвлечь от внутренней безысходности и списать неспособность справиться с кризисом на внешние факторы. Нечто похожее видно в отношении большинства великих держав к Ближнему Востоку. Против удара по Ирану, а это значит – большой войны – возражают все менее энергично. А вторжение в Ливию выглядело как классическая «маленькая победоносная война». Победить-то победили. Но ликование быстро угасло, унесенное продолжением кризиса и безысходным развалом самой Ливии.

Стремление опираться на военную силу стимулируется еще одним обстоятельством. При всех возможных политических или экономических претензиях, которые многие в мире имели к Западу, все исходили из того, что его политика рациональна и предсказуема. Но в последние годы западный курс все чаще приводит в полное недоумение.

Нападение на Ирак было изначально обречено на провал. Демократизировать Ближний Восток, развить то, что казалось победой в холодной войне, было невозможно. Получили де-факто фрагментацию Ирака, качественно усилив тем самым главного соперника Запада в регионе – Иран. Еще труднее рационально объяснить ввод войск НАТО в Афганистан. Первая часть операции – разгром основных баз талибов и «Аль-Каиды» с воздуха и поддержка, в том числе с помощью России, антиталибских группировок – была разумна. Но наземное вторжение в эту «могилу империй», которую тысячелетиями никто не мог захватить и где на памяти ныне живущих надорвался СССР, понять невозможно. Вмешательство в предфеодальное общество под флагом «распространения демократии» было столь безумной идеей, что тайные намерения пытались найти не только обычные приверженцы теорий заговора.

Дальше – больше. Западные страны под лозунгами поддержки демократии способствуют крушению хоть и авторитарных, но светских режимов Египта, Туниса, Ливии, теперь Сирии, хотя знают, что за их свержением стоит не только недовольство масс, но и суннитские фундаменталистские монархии Персидского залива, на порядок более реакционные, с точки зрения западных ценностей, чем режимы свергаемые. В результате началось попятное движение от модерна и развития к традиционализму. К тому же приходящие к власти исламистские режимы неизбежно вслед за мнением «базара» становятся более антизападными и антиизраильскими. Даже сторонники конспирологических теорий в изумлении.

Потеря Западом стратегических ориентиров, неизбежная из-за длительного кризиса радикализация его политического поведения вносит яркий дополнительный штрих в картину хаотичности и непредсказуемости мира, в котором человечеству предстоит жить в обозримом будущем. И добавляет аргументов тем, в том числе и в России, кто склоняется к большей опоре на что-то понятное – суверенитет, силу.

Россия и военная сила

И Россия начала наращивать эту силу. С точки зрения военной безопасности страна находится в беспрецедентно благоприятной ситуации. На протяжении тысячелетия стержневой идеей российской государственности, национальной идеей являлась защита от внешней угрозы и обеспечение суверенитета. Сегодня России никто из серьезных внешних сил сознательно не угрожает, и в среднесрочной перспективе угрожать не сможет. Статус ядерной сверхдержавы делает ничтожной возможность масштабного нападения. Такая ситуация на деле существует с 1960–1970-х гг., но тогда признать это было невозможно идеологически и политически. За одержимость конфликтом Советский Союз и заплатил самую высокую цену – он покинул мировую арену.

С уходом идеологического противостояния практически не осталось политических разногласий, которые могли бы привести Москву к прямому военному столкновению с Западом. Правда, теоретическая возможность существовала до 2008 г., пока НАТО угрожала втягиванием в альянс Украины. Это создало бы нетерпимую с точки зрения военной безопасности уязвимость России и было чревато возникновением на Украине раскола и конфликта, в который могла бы быть с высокой степенью вероятности вовлечена вся Европа.

За то, что подобная угроза не стала реальностью, Москва и Европа должны быть «благодарны» грузинскому руководству и тем, кто его подталкивал к нападению на Южную Осетию. Победа России в «пятидневной войне» предотвратила гораздо более опасный сценарий. И если российское руководство действительно, как утверждают многие его критики, провоцировало нападение Грузии, чтобы потом легко разгромить ее, то это – выдающаяся дипломатическая победа, резко усилившая геополитические позиции России и избавившая Европу от возможности тяжкого кризиса. Вопрос о расширении НАТО на Украину был по существу закрыт уже через несколько дней после событий в Цхинвале.

В случае прихода к власти в Вашингтоне ультрареакционных сил может быть предпринята попытка вернуться к вопросу отношений альянса и постсоветского пространства. Но объективно Соединенные Штаты в обозримой перспективе будут сосредоточены не на нем, а на растущем соперничестве с Китаем и удержании своих рассыпающихся позиций на Большом Ближнем Востоке. Противостояние с Россией только усугубит данные проблемы. Европейцам же конфронтация вообще не нужна, у них на нее нет ни сил, ни желания.

Те в России, кто постоянно напоминает о внешней угрозе, указывают на формальное превосходство НАТО в области вооруженных сил общего назначения. Но лукаво игнорируют тот факт, что эти самые вооруженные силы и расходы на них в Европе сокращаются уже два десятилетия, и, говоря откровенно, в большинстве стран неумолимо стремятся к символическому уровню. (Если не произойдет чего-то из ряда вон выходящего, наподобие нападения Ким Ир Сена при поддержке Сталина на Южную Корею в 1950 г., которое обратило вспять одностороннее разоружение Европы и США после Второй мировой войны.)

Опыт иракской и афганской войн показал уровень дееспособности НАТО – на деле весьма низкий. Это, правда, не дает гарантии от агрессивного поведения. До 1990-х гг. альянс был чисто оборонительным. Но ощущение триумфализма и безнаказанности, появившееся после, как казалось, победы в холодной войне, утрата Россией, переживавшей тяжелый кризис в последнем десятилетии прошлого века, потенциала политического сдерживания, вызвали эйфорию и серию вторжений. Но России НАТО угрожать не в состоянии, да и упоения своим успехом все меньше.

Китай, предвидя обострение своего соперничества с Америкой, в том числе военно-политического, делает все, чтобы не пробуждать у России опасений. Так, после недоуменных вопросов из Москвы были свернуты проводившиеся несколько лет тому назад учения, сценарий которых предусматривал переброску войск на значительные расстояния. Модернизация китайских ядерных сил не направлена, насколько это вообще возможно, против России. Пекин проводит подчеркнуто дружественную политику. Вопреки частым утверждениям, Китай не осуществляет ни демографической, ни инвестиционной экспансии. Китайцев в России живет меньше, чем немцев. И много меньше, чем в Российской империи. Инвестиций же до обидного мало.

Москва же, укрепляя отношения с КНР, все же придерживается линии на удержание подавляющего ядерного превосходства и на стратегическом, и на нестратегическом (тактическом) уровне. Об этом свидетельствует и возобновившаяся модернизация российских сил, и фактический отказ от дальнейших договоров об их сокращении.

Существует, разумеется, проблема экономического и политического усиления Китая, которая может привести, особенно при отсутствии сверхэнергичной политики по новому освоению Сибири и Забайкалья, к «финляндизации» России. Но это не военная угроза, она непосредственно связана с темпами и качеством нашего внутреннего развития.

Риск конфликтов нарастает по южной периферии России. Ситуация вокруг Ирана, которая чревата вооруженным конфликтом, почти неизбежная большая война или серия войн на Ближнем Востоке, агрессивная наступательность части исламского мира – все это будет неизбежно выбрасывать метастазы силовых конфликтов на территорию России и ее соседей. Конфликты придется предотвращать или купировать, в том числе и военной силой. Но и такая угроза качественно отличается от той, экзистенциальной, которая определяла всю отечественную историю.

Опасность этих метастазов, а также идейно-политической наступательности части исламистского мира, пытающегося компенсировать (в том числе с помощью нефтяных денег) свой проигрыш в международной экономической и социально-политической конкуренции, представляется наиболее вероятной среди всего спектра вызовов военной безопасности России.

Традиционных масштабных военных угроз не просматривается и в перспективе. Конечно, можно запугивать себя тем, что Соединенные Штаты наращивают способность нанести по России массированный удар неядерными сверхточными ракетами. Скорее всего, это блеф. Но даже если предположить, что такие ракеты появятся, ясно, что ответ с российской стороны может быть только ядерным. И едва ли кто-то готов пойти на риск угрозы такого нападения. И главное в этом контексте – не дать втянуть себя в гонку вооружений на заведомо невыгодном направлении, ведь сегодня кое-кто активно предлагает создавать у нас такой же потенциал. То есть начать азартно играть в игры снайперов, когда за спиной стоят установки залпового огня.

Еще один способ собственного «накручивания» – нагнетать страсти по поводу ЕвроПРО и начать бессмысленно тратить деньги по примеру советских «ястребов», которые в свое время вытребовали и освоили гигантские бюджеты на противодействие мифическим рейгановским «звездным войнам». Надеюсь, что те, кто ведут нынешнюю кампанию против ЕвроПРО, преследуют более рациональные цели: политически связать руки американцам, ограничив свободу действий в этой сфере, получить удобный и убедительный предлог для отказа от каких-либо дальнейших договорных шагов по сокращению любых ядерных вооружений. И даже – чем черт не шутит – создать условия для совместных де-факто союзнических отношений в этой сфере, если в США когда-нибудь откажутся от веры в возможность стратегической неуязвимости.

Однако, несмотря на отсутствие угрозы, продолжение курса на укрепление военной мощи неизбежно. Не только и не столько из-за потребности в современных вооруженных силах, способных сдерживать или активно предотвращать прямые угрозы безопасности. Хотя воссоздание таких сил после почти двадцатилетнего одностороннего разоружения, вызванного системным кризисом, начавшимся в конце 1980-х гг., объективно необходимо. Думаю, что в глазах нынешнего российского руководства (хотя это и не объявляется открыто) необходимость военного усиления определяется в первую очередь факторами международного позиционирования страны с учетом того, что иного способа обеспечения ее ведущих позиций нынешняя модель развития не предусматривает.

Модернизационного рывка нет и пока не предвидится. Ни общество, ни элита к нему не готовы. Общество отдыхает после 80 лет коммунистических лишений и посткоммунистических 1990-х годов. Правящий класс наслаждается перераспределением ренты. Недовольные, слишком энергичные или эффективные уезжают или живут и там, и здесь. Демодернизация экономики идет своим чередом, компенсировать ее если и пытаются, то только за счет импортных технологий. Жизнь становится комфортнее, но перспектив развития не появляется.

При таком векторе, заложенном на ближайшие годы, страна, несмотря на везение и дипломатическое мастерство, может не удержать позиции третьей из великих держав, которые она сейчас по факту занимает (после США и КНР). Между тем, потребность в «величии» свойственна не только нашим лидерам, но и большинству граждан. К тому же мы, как и англичане, не сломлены историей, в отличие практически от всех других в прошлом великих европейских держав.

Экономическое ослабление угрожает и эрозией суверенитета, в чем мы убедились в 1980–1990-е годы. Между тем, общество, похоже, почти на генном уровне готово отстаивать этот суверенитет, что оно с упоением и отчаянным мужеством делало на протяжении всей своей истории, чтобы затем возвращаться в нищету, а то и в рабство. В большинстве своем жители России не могут и не желают стать «нормальной страной», «жить как все остальные», наслаждаясь исключительно скоромными радостями потребления. Кого-то это огорчает, кого-то радует. Но, как ни относись к этому типу национальной психологии, на горизонте не видно причин, по которым она изменилась бы. Возможно, на нее повлияют десятилетия мирной эволюции, но это только гипотеза.

Военное усиление призвано компенсировать относительную слабость в других факторах силы – экономических, технологических, идейно-психологических. Россия обладает удивительно малой привлекательностью для внешнего мира. Уважают ее почти исключительно как сильного игрока. (Почему у нации Пушкина, Гоголя, Чайковского, Толстого, Пастернака, Шостаковича, Солженицына такой дефицит «мягкой силы», привлекательности – отдельный разговор.)

Легко осудить такую ставку как не соответствующую современному миру. Но сегодня мир меняется столь быстро и непредсказуемо, что, возможно, эта ставка и адекватна. Разумеется, гораздо лучше быть сильными и в экономике, и в технологиях, и в культурном, духовном отношении. Но этого пока не дано. Пошла только военная реформа.

Русская реформа

Самое удивительное и показательное в военной реформе – это то, что, несмотря на массу препятствий и неоднозначное отношение, она весьма успешна. Все прочие реформы, о которых говорят уже много лет, – пенсионная, ЖКХ, судебная, образовательная, наконец, политическая – стоят на месте, ползут черепашьим шагом или просто проваливаются. А военная реформа идет. И дело не в обещанных фантастических цифрах ассигнований на оборону – 18, 20, 23, снова 20 триллионов. Сами они малозначимы, четко продуманные планы перевооружения за ними не стоят, и они будут корректироваться по обстоятельствам. Однако цифры указывают на политическую решимость тратить на армию больше.

Происходит действительно революционное реформирование вооруженных сил. От огромной, традиционно мобилизационной Российской и Советской армии, рассчитанной в первую очередь на большую сухопутную войну для отражения угрозы с Запада (давно отсутствующей) в пользу компактной, более профессиональной армии постоянной боевой готовности, которая была бы нацелена на конфликты низкой и средней интенсивности. Для предотвращения больших конфликтов увеличивается опора на ядерное оружие, которое тоже модернизируется. В войска наконец начали поступать межконтинентальные баллистические ракеты нового поколения с заложенной способностью к преодолению любых систем ПРО, что делает развертывание этих систем бессмысленной тратой денег.

Мощные ядерные силы, которые, по сути, не предназначены для применения, по-прежнему нужны, чтобы обессмыслить чьи-либо попытки давить на Россию за счет превосходства в обычных силах. К тому же ядерный дамоклов меч необходим для «цивилизовывания» горячих голов. Особенно сейчас, когда беспрецедентные по глубине и быстроте перемены в мире приводят к потере стратегических ориентиров, здравого смысла.

То есть, по сути, модернизация вооруженных сил объективно нацелена не только на парирование вызовов безопасности и подкрепление международно-политического статуса России, но и на перекрытие многих каналов гонки вооружений в мире, объективно способных подрывать международную военно-стратегическую стабильность. Обеспечивая свою безопасность и статус, Россия одновременно возвращает себе роль ключевого гаранта международной безопасности и мира.

В сухопутных войсках упраздняют дивизии, полки, армии, корпуса в пользу понятной и более простой бригадной структуры. Сходные изменения происходят в военно-воздушных силах и войсках ПВО. Идет радикальное сокращение аппарата, вдвое – генералов и офицеров. С опережением графика оптимизируется общая численность вооруженных сил. Похоже, все-таки правы были хулимые в 1990-х гг. реформаторы, говорившие, что оптимальная численность вооруженных сил – около 800 тыс. человек. Тогда сокращать не хотели и держали призыв, чтобы хоть как-то подпереть старую армейскую структуру, впустую растрачивая средства в бедной стране.

Уже очевидно, что армия быстро профессионализируется, не за горами дальнейшее резкое сокращение и перевод на добровольную основу. Началась, пусть неровно, медленно и противоречиво, гуманизация военной службы. Войска перестают заниматься самообслуживанием. Все больше усилий концентрируют на основной задаче – повышении боеспособности и боевой подготовки. Но главное в том, что вооруженные силы, несмотря на дикое сопротивление, адаптируются к реальным вызовам и проблемам настоящего и будущего. Начался массированный отход от советских по сути вооруженных сил, нацеленных на отражение давно не существующей угрозы массированного нападения с Запада и рассчитанных на страну, способную тратить огромные суммы на содержание вооруженных сил и фактически быть их обслугой.

Проводится активное перевооружение, хотя идет оно и со скрипом. Оборонно-промышленный комплекс (ОПК) (раньше его называли ВПК) во многом обескровлен, и в отличие от вооруженных сил почти не реформируется, оставаясь тенью советского левиафана, как еще недавно Российская армия была бледной тенью Советской.

Однако имеются не только достижения хватает проблем и ошибок. Ведь планы действий нарочито не обсуждались и не прорабатывались. Видимо, военно-политическое руководство пришло к выводу, что любое обсуждение породит такую оппозицию, что реформу в очередной раз похоронят. Даже основополагающие документы – Стратегия национальной безопасности 2009 г. и Военная доктрина 2010 г. – практически не отражали процессы, идущие в вооруженных силах. Просто они находятся в других, мало пересекающихся плоскостях. Но все же Россия идет по пути превращения в современную мощную военную державу. Что это даст – вопрос открытый, как, впрочем, и большинство других вопросов в сегодняшнем мире.

Мне лично особенно приятно писать о продвижении реформы, потому что она почти совпадает с предложениями и разработками, которые в 1990-е и в начале 2000-х гг. выдвигала рабочая группа по военной реформе Совета по внешней и оборонной политике. Тогда эти идеи с раздражением или даже негодованием отвергались военным ведомством, но в конце концов были приняты, поскольку соответствовали веяниям времени, потребностям и возможностям страны. Рабочую группу неизменно возглавлял блестящий человек – великолепный эрудит и теоретик Виталий Шлыков, к сожалению, недавно ушедший из жизни. Но он успел увидеть, как то, за что он боролся много лет, стало воплощаться в жизнь.

В итоге

С учетом ситуации в мире и вектора развития страны продолжение курса на военное усиление неизбежно. Вопрос – как и почем. Нельзя броситься в безудержные расходы, угробив все бюджеты на развитие. От социальной подкормки масс режимы, подобные сегодняшнему российскому, как правило, не отказываются. А уже, похоже, взят курс на самоубийственное для страны сокращение – вместо резкого увеличения – расходов на образование. Это ставит крест даже на отдаленных возможностях модернизационного рывка – хоть в либеральном, хоть в антилиберальном вариантах.

Глупо тратиться на бессмысленные вооружения или ненужные направления развития вооруженных сил. Глупо, перевооружившись сверх разумной меры, создать себе лишних врагов, страшащихся России. Риск велик, ведь безудержно милитаризировался не только СССР, выпустивший и державший на вооружении больше танков, чем остальной мир вместе взятый, но и гораздо более продвинутые и демократические государства. Риск ошибок усиливается тем, что практически нет институциональных ограничителей гонки вооружений.

Правда, Министерство финансов пытается не давать, сколько требуют, а министр обороны старается ограничить аппетиты оголодавших и, видимо, коррумпированных, как и почти все у нас, остатков ВПК. Но парламент в нынешней политической системе серьезной роли в определении военной политики и в формировании бюджета играть не может. По-прежнему практически отсутствует научная и публичная дискуссия вокруг приоритетов военной политики. А она существовала даже в позднем СССР, когда ЦК создал в ряде академических институтов группы специалистов, не подчиненных прямо Министерству обороны и Военно-промышленной комиссии того же ЦК. Они сыграли значительную роль в попытке через процесс ограничения вооружений вывести страну из состояния, когда она фактически с экономической точки зрения вела войну почти со всем миром. Неизвестно, сколько тратилось на оборону и связанные с ней отрасли, но, полагаю, процентов 20–25 не бюджета, а валового национального продукта. Советский Союз де-факто не закончил Вторую мировую войну и рухнул не только в результате экономической неэффективности социализма, но и под тяжестью безумного военного бремени. И по большей части это непосильное ярмо было надето добровольно, без особой нужды. И из-за идеологии и порождаемой ею глупости, и из-за несдерживаемых аппетитов военно-промышленного лобби и абсолютно неадекватных представлений о внешней угрозе, отголоски которых слышны и до сих пор.

Созданные тогда академические группы специалистов физически и морально постарели и не хотят, и не могут больше активно полемизировать. Экспертов по военной экономике практически нет. С либеральной стороны нынешнюю военную политику критикуют буквально два-три публициста, выступающие в СМИ второго-третьего эшелона. Честь и хвала им за смелость, но они не могут обладать достаточными знаниями, к тому же политически ангажированы. В центре стоит группа близких к Министерству обороны специалистов, по необходимости хвалящих все его действия и не обращающих внимания на ошибки. Справа – в СМИ третьего-четвертого эшелона, к счастью, совсем не доходящих до массового читателя, пишут десятки, если не сотни авторов, представляющих остатки денежно и интеллектуально обескровленной академической части советского ВПК, пугая фантасмагорическими угрозами и требуя от Минобороны денег. Очень часто их писания не имеют никакого сопряжения с действительностью, являются карикатурой на советские выдумки. Их, похоже, не слушают, но они давят массой и не могут не формировать общественное мнение в многомиллионной человеческой среде, связанной с обороной. Для этих специалистов и Анатолий Сердюков, и стоящий за ним Владимир Путин подчас оказываются чуть ли не предателями, поскольку они пытаются ограничивать безумные аппетиты и все-таки – не очень успешно – навязать конкуренцию, сколько-нибудь современные методы хозяйствования.

Чтобы разобраться в том, что нужно делать, необходимо создавать независимую общественную научную экспертизу процессов, проходящих в военной сфере. Такая экспертиза сверху – в виде независимых комиссий «высокого уровня» (blue ribbon committees) – создавалась и создается в разных государствах, особенно в периоды реформирования вооруженных сил. И она была относительно эффективна. Реформа уже запущена. Оппозиция остановить ее не сможет. Вопрос в том, как реформу рационализировать. В противном случае неизбежны крайне дорогостоящие ошибки, которые не позволят воспользоваться возможностями, которые предоставляют России многие тенденции развития современной мировой геополитики и военно-политической обстановки. Не предотвратить появления угроз. И даже самим создать себе новые.

И последнее. Военное усиление если и может компенсировать слабости других факторов силы, то только частично. Чтобы остаться великой и суверенной державой и в будущем, России придется модернизировать и диверсифицировать экономику. Иначе не будет базы даже для укрепления военной мощи. Нужно реставрировать и наращивать «мягкую силу» – привлекательность для мира и собственных граждан – через возрождение и создание новой российской идентичности, основанной прежде всего на великой культуре и славной истории военных побед. Иначе обидная шутка блистательного политического острослова, бывшего канцлера ФРГ Гельмута Шмидта о Советском Союзе как о «Верхней Вольте с ракетами» может оказаться справедливой для России.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259988 Сергей Караганов

Российский мост через Атлантику

Владимир Лукин – заместитель председателя комитета по международным делам Совета Федерации ФС РФ, профессор-исследователь Факультета мировой экономики и мировой политики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

Резюме Желательные базовые параметры внешнеполитической стратегии России на предстоящие десятилетия – оставаться в евроатлантической среде обитания, а при этом быть политико-дипломатическим интегратором двух атлантических полюсов, чтобы, с одной стороны, избежать откровенного доминирования одного из них, а с другой – не допускать слишком острых конфликтных ситуаций между ними.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №1 за 2002 год.

Какая роль принадлежит в наступившем столетии России, стране, утратившей в преддверии XXI века едва ли не все свои позиции на международной арене? Есть ли у нее шанс стать ведущей державой, от которой во многом зависит вектор мирового развития?

Не спешите записывать автора этих строк в число мечтателей, одержимых манией строить безумные предположения. Давайте прежде задумаемся о том, что в предстоящие десятилетия будет определять драматургию мировой политики, и в первую очередь систему отношений вдоль ее ведущей оси — евразийско-атлантической.

Некоторые исследователи считают, что основной международно-политической проблемой столетия станет конфликт цивилизаций. Межцивилизационные трения возникали всегда, и нельзя исключить усиления конфронтации в будущем. Но если говорить о первом десятилетии наступившего века, то одной из наиболее существенных политических проблем представляется не столько межцивилизационный, сколько внутрицивилизационный конфликт. Речь идет о все более серьезных и глубинных расхождениях между двумя великими демократическими полюсами по обе стороны Атлантики — американским и европейским.

Можно, конечно, свести американо-европейский конфликт к набору чисто политических разногласий. Это и трактовка международного права в целом и применительно к ситуации с Ираком в частности; и отношение к Киотскому протоколу; и несогласие Европы с выходом США из Договора по ПРО; и разные подходы к уничтожению биологического оружия; и явно негативное отношение Америки к европейской идее учреждения Международного уголовного суда, и многое другое. Не говоря уже об обычной конкурентной борьбе, которая сопровождается регулярными торговыми войнами между Старым и Новым Светом.

Вместе с тем возникает ощущение, что дело не только в политической или экономической конкуренции, но и в несходстве базовых представлений о современном мире и путях его эволюции. За последнюю четверть века США, преодолев комплекс «бывшей европейской провинции», становились в экономическом, культурном, национально-этническом отношении все менее «европейской» страной.

В Европе и США действительно существует единая система ценностей (демократия, рыночная экономика, приоритет прав человека и т. д.), и это неустанно подчеркивают по обе стороны Атлантики. С другой стороны, американский и европейский взгляды на способы самореализации государства во многом не совпадают. Старая мудрая Европа приходит к пониманию того, что доминирующий в международных отношениях вестфальский принцип национального суверенитета становится все менее пригодным. В Европе считают, что наступила пора более решительных шагов к созданию всеобъемлющего правового миропорядка, при котором можно будет учитывать как собственные интересы, так и интересы других серьезных мировых игроков. Традиционное европейское мироощущение основано на картезианском принципе сомнения и потому порождает склонность к компромиссу и постоянной самокоррекции.

Сравнительно молодая, беспрецедентно мощная и поэтому самоуверенная Америка сводит международные отношения к нехитрому принципу: «Что мое — то мое, а что чужое — то потенциально тоже мое». В основе подобного мироощущения — заложенное еще отцами-основателями американской демократии представление об избранности Америки и ее особой миссии в мире, как «самой близкой к Богу страны».

От того как будут развиваться отношения Европы и Америки, зависит очень многое. Если удастся преодолеть разногласия (а это вполне возможно), более предсказуемой станет обстановка в мире, во многих регионах уменьшится угроза конфликтов, в том числе там, где они носят черты межцивилизационного соперничества. Напротив, если «внутривидовая» борьба между США и Европой будет нарастать, противостояние обострится по всему миру: и в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и в Южной Азии, и в Латинской Америке.

Россия и Америка

Россия может в долгосрочной перспективе существенно повлиять на состояние политического климата по обе стороны Атлантики. Россия преимущественно европейская страна в историко-культурном отношении и евразийская — в геополитическом. Вместе с тем сама специфика, так сказать, «химия» ее взаимоотношений с США уникальна в силу многих исторических, психологических и стратегических обстоятельств.

По ряду параметров российское массовое сознание существенно ближе американскому, чем западноевропейскому. Каждая из обеих наций обладает огромной территорией, которую населяют представители самых разных народов и конфессий. Жители России и Америки всегда чувствовали, что за ними стоят сверхдержавы. Долгий период противостояния на фронтах холодной войны по-своему сплотил их: стороны привыкли не только опасаться, но и уважать друг друга.

Видимо, с этими психологическими обстоятельствами связан парадокс: в разгар холодной войны в Советском Союзе на уровне обыденного сознания почти не наблюдалось явного антиамериканизма. Возник он как раз в годы реформ и потрясений, как ощущение досады от будто бы не исполненного Соединенными Штатами обещания сделать нас «второй Америкой». Но само чувство близости, сопряженности не исчезло. Это проявилось сразу после трагических событий 11 сентября 2001 года, когда президент России первым выразил солидарность с США.

Россия и Европа

В настоящее время в Европе по отношению к ее восточному соседу борются две основные тенденции. Одна исходит из того, что Россия должна оставаться «внешним фактором» для интегрированной Европы, быть ее ресурсно-энергетическим подбрюшьем и выполнять «грязную работу» (обсуждать спорные стратегические вопросы с США, при том что ЕС отводится роль «второго номера», действующего за спиной Москвы; участвовать в разрешении локальных конфликтов, поставляя людские ресурсы, простую военную технику и т. д.). В остальном же ЕС должен четко дозировать степень вовлеченности России в Европу, ограничиваясь декоративными, внешними формами сотрудничества.

Сторонники другой тенденции осознают, что передовая роль в глобальном мире скорее принадлежит Европе, объединяющей все государства от Лиссабона до Владивостока. Чтобы в середине наступившего столетия сохранить за собой лидирующие позиции на международной арене, Старому Свету понадобится концентрация всех экономических, технологических, геополитических и культурных ресурсов. Для этой второй тенденции свойственно рассматривать российско-европейскую ситуацию менее утилитарно, не отвергая с порога стратегической перспективы превращения России во «внутренний фактор» общеевропейской интеграции.

В любом случае в Европе крепнет понимание того, что сколько-нибудь внятная европейская политика невозможна без учета фактора России. Последние события (Ирак, Ближний Восток) показывают: к дуэту ЕС — Россия США склонны прислушиваться, тогда как соло ЕС без России (как, впрочем, и наоборот) для них неизмеримо менее значимо.

»Межатлантический интегратор»

Итак, Россия рубежа веков возвращается в Европу с багажом совершенно особых отношений с Соединенными Штатами. Это дает России исторический шанс занять нишу «межатлантического интегратора» — страны, которая находится в политическом пространстве между двумя атлантическими полюсами, возлагает на себя миссию по устранению политических брешей, стремится быть катализатором и инициатором трехсторонних совместных политических действий.

Такая внешнеполитическая линия и сопряженные с ней дипломатическая стратегия и тактика — наилучший способ поэтапного, рассчитанного на долгосрочную перспективу возвращения России в Европу с согласия и при поддержке Соединенных Штатов. Это наиболее эффективный способ создать благоприятные международно-политические предпосылки модернизации страны, превращения ее в субъект, а не объект мировой экономики, политики и культуры ХХI века. Если не упустить этот шанс, то Россия при всех своих ограниченных возможностях уже в скором времени станет активной мировой политической силой, а в дальнейшем сможет оказывать серьезное воздействие на судьбы мира.

Особо следует отметить, что в обозримой перспективе на роль «межатлантического интегратора» реально не сможет претендовать ни одна другая страна. Стремление занять эту нишу иногда просматривается во внешней политике Великобритании. Однако современная Англия вряд ли готова выполнять объединяющую миссию. На европейском континенте Лондон часто воспринимается скорее как «троянский конь» Америки, нежели как «честный брокер». К тому же как член ЕС Великобритания и не может, будучи в составе одной из команд, выступать в качестве рефери.

В последней четверти предыдущего столетия многие аналитики предполагали, что глобальную политическую роль в начале ХХI века может сыграть Япония, быстро выдвинувшаяся на позиции третьего мирового центра после США и ЕС. Но вскоре оказалось, что политических возможностей у нее явно недостаточно. Да и в экономическом плане Япония вступила в полосу структурного застоя, выход из которого в обозримой перспективе просматривается с трудом.

В контексте обретения Россией долгосрочного межатлантического статуса позиция, высказанная со всей определенностью президентом России в первые же часы после атаки террористов 11 сентября, несомненно, сыграла положительную роль. Необходимой предпосылкой стала и еще одна инициатива нынешнего российского президента — провозглашение европейского курса России в качестве стратегически приоритетного. Кремль тогда достаточно ясно дал понять, что курс на сближение с Европой — не политический маневр, пусть даже и долговременного характера. Он знаменует возвращение «блудного сына» в органичную для него цивилизационную среду, покинутую в результате бурных и трагических катаклизмов начала ХХ столетия.

Вклиниться между двумя берегами Атлантики Москва пыталась и раньше, играя на специфике отношений между Вашингтоном и европейскими столицами. На протяжении полувека Америка рассматривала себя в качестве гаранта безопасности Европы, испытывающей давление с Востока. Европейцы, однако, не были вполне уверены в надежности американских гарантий (в том числе и ядерных) в случае конфликта между Североатлантическим альянсом и Варшавским договором. В период обострений между Москвой и Вашингтоном в европейских столицах не исключали, что Америка пожертвует Европой ради собственного спасения. Дабы избежать этого, Старый Свет стремился теснее сблизиться

с США. Москве же говорилось, что для успешного диалога с Европой ей следует налаживать конструктивные отношения с Вашингтоном.

Когда же СССР пытался разрядить напряженность в отношениях с США, европейские лидеры начинали серьезно подозревать Москву и Вашингтон в намерении договориться сепаратно и отодвинуть Европу на задворки мировой политики. Впрочем, для подозрений имелись определенные основания, особенно когда у власти в США находились республиканцы, традиционно уважающие больше силу, чем право. На эти периоды обычно приходился пик разрядки в американо-советских отношениях.

В постсоветскую эпоху инерция старого подхода сохранилась и время от времени давала себя знать, однако контрапунктное звучание, характерное для европейской политики России, потеряло смысл. Когда Россия оказалась ослабленной в военно-политическом отношении, а противостояние США — ЕС обострилось, Европа осторожно, но настойчиво стала вести поиски собственной внешнеполитической и оборонной идентичности. Сегодня США все меньше необходимы ЕС в качестве «стратегического гаранта» в старом понимании. Гарант не нужен, когда нет угрозы. Более того, Россия все больше рассматривается как возможный новый гарант противодействия угрожающему давлению со стороны «гаранта» традиционного. Ведь по целому ряду значимых политических вопросов она занимает скорее «европейские», нежели «американские» позиции.

Исключительно важно, чтобы в Европе не создалось впечатление, будто Москва стремится в чисто советском стиле использовать противоречия между двумя атлантическими полюсами. Россия должна вписаться в это пространство, стать его внутренним фактором. Только тогда, кстати, она в наибольшей степени сможет проявить свою самобытность.

Единство — в многообразии

Разумеется, Россия значительно отличается от других субъектов общеатлантического поля, которое, впрочем, само весьма неоднородно. Испания и Греция мало похожи, например, на Швецию и Норвегию, при том что эти страны входят в одну цивилизационную семью. Как это часто бывало в истории России, сейчас, на рубеже веков, ей предстоит решить: является ли она самой восточной страной Запада или же самой западной страной Востока? Где, в рамках какой макроструктуры органичнее реализуется российская самобытность, где в наиболее полной мере раскрывается созидательный потенциал России и сдерживается разрушительный? На мой взгляд, ответ ясен: российская специфичность, уже оказавшая самое благотворное влияние на мировую цивилизацию, способна в ХХI веке оптимально проявиться внутри общего атлантического пространства, а не за его пределами.

Это определяет и базовые параметры внешнеполитической стратегии России на предстоящие десятилетия — оставаться в евроатлантической среде обитания и при этом быть политико-дипломатическим интегратором двух атлантических полюсов, так чтобы, с одной стороны, избежать откровенного доминирования одного из них, а с другой — не допускать слишком острых конфликтных ситуаций между ними.

Такая позиция, по моему убеждению, наиболее перспективна для России с точки зрения коренных интересов ее безопасности и перспектив социально-экономического развития. Она реализуема лишь в том случае, если не будет перейдена грань, за которой нас перестанут считать пусть сложной и специфичной, но все же родственной общностью.

Новейшая история не раз доказывала, как важно следовать этим принципам. Так, Греция времен «черных полковников» выпала из евроатлантического цивилизационного поля, несмотря на успехи в социальной и экономической сферах. Страна дорого заплатила за годы изоляции. Напротив, голлистская Франция, изрядно попортив нервы США, Канаде и европейским партнерам, никогда не позволяла себе покинуть общее евроатлантическое пространство. При всей своей заносчивости, глобалистских амбициях и определенном национализме Шарль де Голль ясно представлял себе, где пролегает линия межцивилизационного раздела, и не пересекал ее.

Нынешние и будущие политики России также не должны ни при каких обстоятельствах забывать о необходимости совмещать специфические, конъюнктурные интересы, с одной стороны, и долгосрочные — с другой. У России есть интересы как на Востоке, так и на Юге и в различных заморских регионах. Важно не путать средства и цели, не упускать из виду базовые приоритеты.

Если мы удержимся на этой стратегической линии, не сорвемся с нее, став жертвой своего болезненного воображения и ностальгии, то добьемся главного — относительно спокойного устойчивого развития на протяжении двух-трех предстоящих десятилетий. Причем эта цель может быть достигнута не посредством отказа от участия в международных делах, а, напротив, путем активизации внешней политики на действительно стержневом направлении. Тем самым Россия использует уникальный шанс стать фактором, приводящим к равновесию интересов и позиций внутри родственного ей (и в этом смысле «однополюсного») атлантического пространства, единого в своем многообразии.

В целом, взяв курс на интеграцию в Европу, Россия не ошиблась: значимость страны в мире возросла, ее экономический и политический ресурс вырос, внутриполитическая обстановка улучшилась. Конечно, далеко не все политико-дипломатические шаги, предпринятые со времени провозглашенного два года назад европейского курса, соответствовали выбранной цели. Иногда создавалось впечатление, что чиновничья дипломатическая рутина подобно трясине засасывает любые проявления истинной стратегической мысли и «стратегическим направлением» каждый раз становится та страна, куда готовится очередной визит на высшем уровне. (Справедливости ради заметим, что европейская бюрократия тоже не всегда на высоте.) Выдержать правильную линию удастся лишь в том случае, если российское руководство сумеет на систематической основе осуществлять действительно государственную политику внутри страны. Государственную в том смысле, что она не сведется к робкому маневрированию между группировками, преследующими собственные интересы, которые далеко не всегда совпадают с общегосударственными.

Нельзя забывать главное: сильная внешнеполитическая стратегия России, направленная на обретение новой глобальной роли, с акцентом на евроатлантическую установку возможна только на основе сильной и целеустремленной внутренней политики, постепенного и последовательного расширения демократических устоев и институтов. В этом — объективная трудность, но в этом же и великий исторический вызов.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259986 Владимир Лукин

Россия: не сердиться, а сосредоточиться

С.В. Кортунов – д. полит. н., профессор, заведующий кафедрой мировой политики факультета мировой экономики и мировой политики Государственного университета – Высшей школы экономики.

Резюме Страна должна недвусмысленно и безусловно определить себя в качестве наследницы исторической, то есть тысячелетней, России. Придется взять на себя и все ее грехи, включая, как это ни неприятно, грехи СССР. Но игра стоит свеч: тогда Россия остается субъектом мировой истории, всем понятным и узнаваемым.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №5 за 2005 год.

Если попытаться одним словом охарактеризовать состояние дел в российской внешней политике, то наиболее подходящим будет слово «кризис». Это явление носит всеобъемлющий и всесторонний, системный и структурный характер, к тому же оно сопровождается синхронизированным и нарастающим давлением на Россию со стороны основных международных субъектов. Разговоры же о «прагматизме» курса президента Владимира Путина призваны лишь скрыть тот очевидный факт, что отечественная внешняя политика формируется стихийно, носит преимущественно ситуативный характер и строится как система ответов, а не превентивных шагов. Стоит ли удивляться, что в международных делах Москва терпит поражение за поражением?

При этом профессионализм российского дипломатического корпуса сомнений не вызывает. В чем же причины сложившегося положения?

ПРИЧИНЫ КРИЗИСА

Во-первых, кризис носит концептуальный характер: жизнеспособная и реалистичная концепция внешней политики просто отсутствует. Документ, утвержденный президентом Путиным в 2000 году, содержал немало правильных выводов и положений, но в целом он, конечно, устарел. Самое же главное заключается в том, что ни концепция, ни последующие заявления президента РФ (включая его ежегодные послания Федеральному собранию) не ответили на вопрос о национальной идентичности России. К сожалению, не только окружающий мир, но и само российское общество всё еще не могут понять, кто мы такие – совершенно новое, никому не ведомое государство, возникшее на карте только в 1991-м, продолжатели СССР, добровольно «урезавшие» свою территорию и поменявшие плановую экономику на «экономику дикого рынка», или же правопреемники тысячелетней России?

Как справедливо отмечает известный американский политолог Томас Грэхэм, «успех лежит в новой самоидентификации страны в современном мире, к чему большинство россиян и политической элиты страны еще не готовы». Отсутствие самоопределения – главная причина того, что Россия до сих пор не сделала стратегический выбор, кого она хочет видеть своим союзником и «против кого дружить».

Во-вторых, кризис является институциональным: отсутствует эффективный механизм подготовки, принятия и реализации внешнеполитических решений. К сожалению, в период президентства Владимира Путина положение дел в этой сфере не улучшилось, а скорее наоборот. Принцип коллегиальности и прозрачности при принятии внешнеполитических решений соблюдается значительно реже, чем в годы правления Бориса Ельцина. Подобная ситуация порождает массу вопросов, связанных с мотивацией тех или иных шагов, а вся ответственность за международную деятельность персонифицирована и возложена на одного человека – президента РФ. В ряде случаев, особенно в работе со странами СНГ (Белоруссия, Украина, Грузия), МИД, Совет безопасности РФ и даже Управление внешней политики Администрации президента были оттеснены от формирования политики, а глава государства оказался заложником своего ближайшего и не всегда компетентного окружения. Вообще, усугубилась возникшая еще при Ельцине тенденция к резкому падению государственной дисциплины в сфере внешней политики. Не выполняются даже прямые указания президента России.

Как известно, в советское время существовал координационный механизм выработки внешнеполитических позиций – Межведомственная комиссия при ЦК КПСС (так называемая «пятерка»), которая готовила проекты решений по основным вопросам национальной безопасности с участием МИДа, Минобороны, КГБ и Комиссии Совмина СССР по военно-промышленным вопросам. Во многом благодаря этому механизму Советский Союз добился значительных успехов в сфере ограничения ядерных вооружений и других видов оружия массового уничтожения, а также обычных вооружений в Европе. Этот же механизм позволил нейтрализовать активных противников разоружения, а также настроить политических и военных руководителей страны на достижение взаимовыгодного компромисса с партнерами.

В постсоветской России ничего даже близкого по эффективности создано не было. Предпринятые в последние годы попытки создать соответствующий механизм, будь то в рамках Совета безопасности РФ или вне его, блокировались ведомствами. Деятельность межведомственных комиссий приводит лишь к распылению усилий, параллелизму в работе и в конечном счете к росту безответственности и снижению эффективности государственной политики. Межведомственные комиссии Совбеза, которым по статусу предписано заниматься согласованием позиций по вопросам безопасности, лишены возможности взять на себя процесс подготовки и принятия решений, координации деятельности министерств и ведомств. МИД же функциями координатора по вопросам внешней политики, как оказалось, наделен лишь декларативно. Не решают проблем и поистине титанические усилия помощника президента РФ по международным делам. В итоге сложилась ситуация, когда такого рода координацией на государственном уровне сейчас, по существу, не занимается никто.

Внешняя политика России не опирается на систему стратегического планирования, которая должна обеспечивать просчет краткосрочных, среднесрочных и долгосрочных вариантов внешнеполитических решений, соразмерность целей и средств, адекватный анализ современной международной обстановки, для которого не годятся привычные лекала, унаследованные от советских времен.

Зародышем такой системы, вероятно, можно считать лишь ряд неправительственных организаций, таких, к примеру, как Совет по внешней и оборонной политике, общественный комитет «Россия в объединенной Европе», Экспертный совет Комитета Совета Федерации по международным делам. Однако к выводам аналитических докладов и записок этих организаций Кремль не слишком склонен прислушиваться.

Отсутствие системы стратегического планирования (созданная недавно в Совете безопасности РФ Группа стратегического планирования не в счет), опирающейся на солидную аналитику, собственно говоря, и привело к кризису внешней политики России. По сути, ни одна из стратегических целей, сформулированных политическим руководством нашей страны за последние 15 лет, не была достигнута.

Существенной, хотя и не главной причиной кризиса внешней политики России является заметное падение ее международного имиджа (хотя в первые годы правления администрации Путина он имел тенденцию к возрастанию). Как ни прискорбно, но именно в последние годы наша страна перестала быть привлекательным партнером даже для своих соседей. Именно за минувшие год-два на нас прямо-таки обрушился шквал критических (и во многом справедливых) замечаний со стороны. Практика показала, что полуфеодальные отношения в ряде сфер нашей внутренней политики совершенно несовместимы с постиндустриальной архитектурой развитого мира, в который мы, если судить по ежегодным посланиям президента РФ Федеральному собранию и другим его официальным заявлениям, хотим интегрироваться.

Наконец, важной причиной кризиса российской внешней политики являются ее слабое кадровое обеспечение, деградация дипломатической службы, связанная во многом с тем, что профессия дипломата в России (в отличие от всех других стран мира и, кстати говоря, бывшего СССР), прежде всего из-за низкого материального обеспечения, не является престижной. Талантливых молодых кадров, которые были бы достойной сменой, увы, немногим еще оставшимся в строю ветеранам дипломатической службы, прошедшим блестящую школу советского МИДа, практически почти нет. А это означает лишь одно: Россия обречена на то, чтобы и впредь проигрывать своим партнерам и оппонентам на международной арене.

ЕСТЬ ЧТО ПЕРЕОСМЫСЛИТЬ

В современном мире недопустимы ситуативные или чисто субъективные внешнеполитические решения, продуманные в лучшем случае на полшага вперед и опирающиеся лишь на конъюнктурные соображения. Именно об этом необходимо сегодня задуматься России, причем не только политическому руководству, но и всему политическому классу.

Первое. Для преодоления концептуального кризиса внешней политики Россия должна прежде всего разобраться со своей национальной идентичностью. Оставив нелепые потуги 1990-х годов предстать «белой и пушистой», некой «новой» Россией, которая якобы строит свою государственность заново, страна должна недвусмысленно и безусловно определить себя в качестве наследницы исторической, то есть тысячелетней, России. Понятно, что придется взять на себя и все ее грехи, включая, как это ни неприятно, грехи СССР. Но игра стоит свеч: тогда Россия остается субъектом мировой истории, всем понятным и узнаваемым. До тех пор пока этого не сделано, наши зарубежные партнеры, включая США, вряд ли смогут правильно выстроить свою политику в отношении России и будут по-прежнему занимать выжидательную позицию.

Иными словами, мы должны определиться и объявить всему миру, кто мы есть. От этого зависят, например, российско-американские отношения. Если мы существуем лишь 15 лет, то на роль бЧльшую, чем клиент Соединенных Штатов, мы претендовать не можем. Если мы «мини-СССР», то обречены на «мини-конфронтацию» с США, на поражение в «мини-холодной войне» и в конечном счете на «мини-распад». Если же мы – тысячелетняя Россия, то партнерство и даже стратегический союз с Америкой (уже не говоря о Европе) для нас – это естественное состояние.

Настало время объявить и о своем национальном проекте, который на данный момент в достаточной мере не артикулирован. Но, насколько можно судить по разрозненным заявлениям первых лиц государства, в общих чертах он сводится к двум ключевым идеям:

национальная модернизация в условиях перехода к постиндустриальному обществу со всеми его атрибутами, включая обеспечение должного качества жизни и предоставление политических свобод всем гражданам;

осмотрительная, но достаточно быстрая интеграция России в мировое экономическое пространство на правах равного партнера наиболее развитых стран при сохранении национального суверенитета.

Эти две задачи неотделимы друг от друга: ни одну из них не решить без другой. Первая задача напрямую связана с переходом России к инновационному типу развития (в противовес мобилизационному, который сегодня уже невозможен), а в экономическом плане – с переходом к «экономике знаний», которая определяет сегодня развитие постиндустриального мира. Вторая связана с обеспечением конкурентоспособности суверенной России, ее экономики, отдельных отраслей, компаний, предпринимателей и даже просто граждан в условиях глобализации, о чем говорил Владимир Путин в своем Послании (2003 г.) Федеральному собранию РФ.

Разумный и хорошо продуманный переход к инновационной модели развития при известных обстоятельствах может обеспечить России место среди интеллектуальных лидеров человечества, одной из основных научных лабораторий мира.

Если за основу национального проекта принимается движение по пути инновационного развития и построения постиндустриального общества, то становятся очевидными и внешнеполитические приоритеты.

В вопросах внешней политики следует ориентироваться прежде всего на те государства, которые уже освоили инновационный тип развития и построили постиндустриальное общество, а также на страны, находящиеся в едином с Россией культурном и ценностном поле. В первую очередь это страны Западной Европы и Соединенные Штаты, представляющие общую для нас христианскую цивилизацию. Важно настаивать на европейской идентичности России. Россия – неотъемлемая часть Большой Европы, и потому европейский вектор движения – наиглавнейший.

При этом не стоит, конечно, рассчитывать на то, что современная Европа примет нас в «материнское лоно» с распростертыми объятиями. Старый Свет далеко не разобрался в самом себе и тем более не определился со своим отношением к России (не в последнюю очередь потому, что не самоопределились мы). Нам еще предстоит доказать европейцам: Большая Европа (не нынешний Европейский союз, а действительно всеобъемлющее сообщество европейских наций, способное динамично развиваться и конкурировать за мировое влияние с Соединенными Штатами и стремительно растущей Азией) невозможна без России ни в экономическом, ни в политическом, ни в культурном, ни в военном отношении.

Как бы то ни было, главным вектором движения России может быть только один – Большая Европа без разделительных линий, в которой Украина, например, не стояла бы перед выбором: ориентироваться на Восток или на Запад? Аргумент о том, что наша страна «слишком велика для Европы», по меньшей мере несерьезен в XXI веке. Даже не замеченный в симпатиях к России Збигнев Бжезинский не сомневается в ее европейском будущем. «Безопасность и демократические свободы России зависят от продолжающей подниматься Европы. Конечно, то, о чем я говорю, произойдет не завтра и не в следующем году. Скорее всего, в течение ближайшего десятилетия», – говорил он в интервью газете «КоммерсантЪ» в декабре 2004 года.

При этом в геополитическом плане Россия является евразийской, а следовательно, и глобальной державой, что делает неизбежными ее тесное взаимодействие с основными игроками мировой политики, прежде всего с Китаем и Индией (эти страны стремительно превращаются в важную часть мировой инновационной экономики), с Ираном, с арабскими странами, с Турцией и пр., а также, конечно, стратегический союз с США по вопросам глобальной безопасности.

Но такие установки нынешней внешнеполитической стратегии, как «многовекторность», «многополярность», «особый (отличный от европейского) путь», следует переосмыслить. «Многополярный мир», на котором настаивают многие отечественные политики и дипломаты, при ближайшем рассмотрении оказывается крайне опасным для России. В своем нынешнем состоянии она просто не дотягивает до статуса одного из «полюсов» в этой конструкции. С учетом необратимого демографического упадка территорию России в буквальном смысле слова разорвут на куски более динамично развивающиеся «полюса». Что же касается концепта «особый путь», то он уже не раз был испробован Россией и каждый раз приводил к национальной катастрофе. Можно, конечно, испытать судьбу еще раз. Но это, по всей вероятности, будет последняя попытка…

Если принять европейский вектор развития в качестве приоритета, то намного легче выстроить отношения и на просторах бывшего СССР. Продвигая Россию в Европу, не следует препятствовать движению соседей в этом же направлении. Однако Москва не должна оплачивать такое движение, оставаясь донором распавшейся империи. Россия не будет принуждать соседей к вступлению в союзы с ее участием. Но и прекратит практику невообразимых уступок ради сохранения видимости влияния на сопредельные государства, дотирования их развития за счет своего налогоплательщика. По большому счету России следовало бы незамедлительно выйти из СНГ и прекратить игру в «дружбу народов», в которой выигрывают лишь новые независимые государства.

При таком подходе постсоветское пространство перестает быть ареной соперничества России и Запада. Европейские государства СНГ (Украина, Молдавия и Белоруссия) становятся полем партнерства преимущественно между Россией и ЕС; государства Центральной Азии и Казахстан – между Россией и США (не в столь отдаленной перспективе – с участием КНР); страны Южного Кавказа – между Россией, ЕС и США (в перспективе – с участием Ирана). Такой подход, помимо всего прочего, развязывает нам руки для работы с пророссийской оппозицией в этих странах.

Второе. Требуется принять специальный закон о механизме разработки, принятия и реализации внешнеполитических решений, который обеспечил бы координацию деятельности ведомств под руководством президента страны в целях проведения единой линии Российской Федерации. Такого рода механизм должен следовать принципу коллегиальности, включать в себя всех субъектов внешней политики и опираться на глубокую аналитику и экспертизу правительственных и неправительственных научно-исследовательских центров, которые надо создавать и щедро финансировать.

В соответствии с Конституцией РФ принципиальные внешнеполитические решения принимает президент страны. Однако требуется их предварительное согласование между должностными лицами, имеющими непосредственное отношение к внешней политике. Это председатель Правительства, секретарь Совета безопасности, руководители МИДа, Минобороны, Федеральной службы безопасности (ФСБ) и Службы внешней разведки (СВР). На данном этапе государственного строительства России в этом процессе, вероятно, должны принимать участие также представители законодательной власти – председатели Совета Федерации и Государственной думы: это необходимо для обеспечения единой позиции высших представителей двух ветвей власти по важнейшим внешнеполитическим вопросам, то есть элементарной государственной дисциплины. Перечисленные лица и должны образовать новый орган по внешней политике и международной деятельности при президенте РФ. Речь, подчеркнем, идет именно о новом органе, поскольку все имеющиеся, в том числе и Совет безопасности, оказались непригодными для выполнения этой функции. Такой орган был бы аналогом Совета национальной безопасности США. В этом контексте потребовалось бы, разумеется, и введение должности, аналогичной должности помощника президента США по национальной безопасности, с назначением на нее лица из числа авторитетных отечественных дипломатов (с небольшим, но хорошо оснащенным аппаратом).

Соответствующий законопроект «О координации деятельности государственных органов власти в сфере управления внешней политикой РФ», разработанный Экспертным советом Комитета Совета Федерации по международным делам, проходит сейчас процедуру межведомственного согласования.

Третье. Соразмерность целей и средств – важнейший принцип внешней политики. Тщательно продуманная и взвешенная ресурсная политика призвана обеспечить не только внешнеполитическую эффективность. От наличия или отсутствия такой политики зависит конкурентоспособность России как государства, ее национальной экономики, отдельных отраслей, отечественных частных компаний, инновационных систем и пр. в глобальном мире. Это, в свою очередь, является одной из главных предпосылок национальной безопасности.

Четвертое. Что касается имиджа России за рубежом, то, конечно, надо работать над его совершенствованием. Но при этом следует помнить: любые пиаровские усилия и финансовые средства уйдут в песок, если не будет улучшаться внутренняя ситуация. Чтобы иметь достойный имидж за рубежом, надо реально быть привлекательной страной, а не казаться ею. Поэтому деятельность по исправлению имиджа должна развертываться не за рубежом, а внутри страны.

Пятое. Надо принять серьезные меры, с тем чтобы вновь сделать престижной дипломатическую службу. Наш дипломат независимо от того, находится ли он на службе в Москве или за рубежом, вправе иметь возможность вести достойный образ жизни. Ему необходима уверенность в том, что государство позаботится о его обеспеченной и безбедной старости. Короче говоря, дипломат не должен чувствовать себя человеком второго сорта, стоящим на социальной лестнице ниже, чем мелкий деятель теневой экономики или чиновник средней руки из коррумпированных отраслей.

КАПИТАЛЬНЫЙ РЕМОНТ

Текущий кризис внешней политики России не стоит драматизировать. Вообще, кризис системы сам по себе способен оказать благотворное воздействие, если за ним следуют шаги по ее радикальному обновлению и модернизации. А нынешний период в истории России далеко не худший для этого. Отсутствие широкомасштабных внешних угроз, возможно, впервые позволяет сосредоточиться на внутренних проблемах. С другой стороны, вероятно, никогда в истории России ее ресурсы для осуществления того или иного курса не были столь ограниченными (парадоксально, но богатство, посыпавшееся на страну благодаря беспрецедентной сырьевой конъюнктуре, нисколько не решает эту проблему – ведь сами по себе средства бесполезны в отсутствие механизма, принципов и приоритетов их разумного использования).

Трезвое соизмерение целей и средств, собственно говоря, и делает приоритетным европейский вектор развития России, в особенности учитывая ее необратимую демографическую деградацию. Исходя из того, что безусловным приоритетом является решение внутренних проблем устойчивого и демократического развития, а также учитывая ограниченность ресурсов, Россия не может позволить вовлечь себя в чужие войны и авантюры. Внешняя политика не должна быть ни агрессивной, ни даже слишком амбициозной.

Примеры послевоенного развития Японии и Германии показывают, что статус (де-факто) великих держав возможно удерживать при значительном ограничении внешнеполитических претензий. Отечественная история в этом отношении также весьма поучительна.

После окончания Смуты и заключения Деулинского перемирия с Польшей в 1618 году Россия была не просто слаба, а дотла разорена и обескровлена. До конца XVII столетия, то есть примерно в течение 80 лет, Россия старалась не ввязываться в затяжные военные противостояния с основными и наиболее сильными противниками. Однако за это же время она, практически не воюя, присоединила Левобережную Украину и Киев, а также Сибирь вплоть до Тихого океана и Китая. Это произошло благодаря умелой внешней политике и инициативе. Именно тогда, уклоняясь от серьезных конфликтов, не проводя агрессивной политики, страна увеличила свою территорию больше, чем за какой-либо другой период своей истории. За восемь десятилетий военно-политического «прозябания» некогда разоренная Россия накопила такой потенциал, в том числе и экономический, что потом непрерывно воевала 21 год и нанесла сокрушительное поражение Швеции, в ту пору одной из мощнейших держав Европы.

После смерти Петра I (1725) вплоть до Семилетней войны (1756–1763) почти разоренное за период экспансии государство вновь минимизировало свои внешнеполитические амбиции, особенно на самом опасном направлении – в Европе. Казалось, что она вообще не вела самостоятельной внешней политики, а действовала лишь как чей-то союзник. Однако и этот период мира и как будто даже некоторого унижения России обернулся накоплением сил для последовавших вскоре внешнеполитических побед и триумфов Екатерины II, когда была воссоединена почти вся Западная Русь, нанесено сокрушительное поражение Турции и «российская государственная территория почти достигла, – по словам историка Василия Ключевского, – своих естественных границ как на Юге, так и на Западе». Из 50 губерний, на которые была разделена Россия, 11 были приобретены в царствование Екатерины II. Если в начале ее правления российское население составляло не более 20 млн человек, то к его концу – не менее 34 млн (т. е. увеличилось на три четверти). При этом сумма государственных доходов возросла более чем в четыре (!) раза. Россия прочно встроилась в мировую (тогда это была европейская) политику в качестве одной из самых влиятельных держав. Светлейший князь Александр Безбородко поучал молодых дипломатов России: «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела».

После поражения в Крымской войне в 1856 году (как и после окончания Смуты, а также после смерти Петра Великого) Россия вновь ограничила свои внешнеполитические претензии и геополитические аппетиты. Двадцать лет она, по словам канцлера Александра Горчакова, «не сердилась, а сосредоточивалась», то есть занималась по преимуществу внутренними делами, накапливая силы. В это время у Российской империи не было союзников. Но уже в момент подписания унизительного для России мирного договора в Париже (1856) русский дипломат князь Николай Орлов сказал: «Да, господа, мы потерпели поражение. И мы уходим с Балкан. Но вы не беспокойтесь, мы вернемся». Прошло всего 15 лет, и Россия вернулась на Балканы и на Черное море. И никто, даже «единственная сверхдержава» Великобритания, проводившая антирусскую политику, ничего не смогла сделать.

Таким образом, периоды относительной внешнеполитической пассивности далеко не всегда зло. И сегодня об этом стоит задуматься некоторым российским «державникам», которые – кто искренне, а кто и в личных популистских целях – разыгрывает карту «великодержавности», не утруждая себя подсчетом имеющихся у страны ресурсов. Следование их рекомендациям может привести страну к национальной катастрофе, что уже не раз происходило в отечественной истории, в том числе дважды в ХХ веке. Напротив, сосредоточенность на внутренних делах, накопление сил, актуализация ресурсов, динамичное экономическое развитие страны в ближайшие годы (а может быть, если позволит международная обстановка, и десятилетия) – все это является залогом ее грядущих, в том числе и внешнеполитических, триумфов. Немаловажное значение для достижения этих триумфов в будущем (хочется надеяться, недалеком) имеет хорошо продуманный, осторожный, но все же «капитальный ремонт» отечественного внешнеполитического механизма.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259985 Сергей Кортунов

Точное время

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме В Москве всем известно с детства: хочешь узнать точное время – набери номер 100. Важный номер. Вдруг оказалось, что он настиг и нас. Нынешний выпуск журнала – сотый по счету. С января 2003 г., когда в свет вышел №1 «России в глобальной политике», произошло очень много всего. По ряду показателей мы живем в другой стране и в другом мире.

В Москве всем известно с детства: хочешь узнать точное время – набери номер 100. Важный номер. Вдруг оказалось, что он настиг и нас. Нынешний выпуск журнала – сотый по счету. С января 2003 г., когда в свет вышел №1 «России в глобальной политике», произошло очень много всего. По ряду показателей мы живем в другой стране и в другом мире. Это, конечно, иллюзия – и страна, и мир те же. Развиваются они по своей логике, которую в ретроспективе довольно легко описать, но не так-то просто было предсказывать, хотя кое-кто и с этим справлялся. Как бы то ни было, наши сто номеров – летопись замысловатого времени. Набрав 100, а иными словами, проанализировав собственные публикации с №1 до №100, мы узнаем нечто не менее важное – точный дух времени в его динамике, весьма интенсивной.

Эта книжка необычная – собрание наиболее интересных, на наш взгляд, статей из архива, авторы которых рассматривают не столько российскую внешнюю политику, сколько позиционирование России на международной арене, мировоззренческие основы поведения. Подборка показательна, и, надеемся, она станет полезной хрестоматией российской мысли на эти темы за первые два десятилетия XXI века.

В начале столетия в России произошли политические изменения, но идеология внешней политики трансформировалась медленно. Мнение о том, что Россия в той или иной форме должна стать частью некоего «расширенного Запада», возникшее после распада СССР, сохранялось довольно долго. Поворотным моментом принято считать Мюнхенскую речь президента Путина в 2007 г., и с символической точки зрения оно так и есть. Но содержание курса было более инерционным. Реальный разрыв с идеей вестернизации произошел семью годами позже, когда киевский Евромайдан и его последствия подвели черту под переходным периодом от одной холодной войны к другой.

С начала этого века российская мысль пребывает в поиске – не столько национальной идеи, сколько национальной системы координат. Размышления на эту тему начались еще на закате советского периода, когда перестройка и гласность ликвидировали идеологические табу. Конец 1980-х – время интенсивной и довольно интересной дискуссии на вечные темы: Восток – Запад, управляемость – гибкость, геополитика – экономика, великодержавие – благосостояние, самобытность – космополитизм. Накопившаяся за годы подавления творческая энергия выплеснулась наружу, а голодная аудитория с наслаждением ее воспринимала. Этот процесс прервался с распадом СССР, не приведя к явному интеллектуальному результату. А потом стало не до того.

С одной стороны, возобладала точка зрения, что Россия теперь как «нормальная страна» двинется по пути, проторенному западным миром, так что изобретать велосипед необязательно. С другой – государство и общество были заняты тем, что преодолевали тяжелейшие в истории социально-экономический и политический кризисы и рефлексии отодвинули на обочину.

Неудивительно, что незаконченный спор возобновился в 2000-е годы. Самый тяжелый период остался позади, а сомнения в верности пути стали нарастать. К настоящему моменту основной смысл всей этой дискуссии – нахождение Россией своего нового масштаба, соразмерности возможного, желаемого и необходимого.

Признаем честно – к концу 2020-х гг. перспективная траектория движения так и не прояснилась, хотя нельзя сказать, что истекшее время проведено впустую. По крайней мере, кристаллизуются тупиковые направления, куда идти не надо. Первой отпала сверхдержавность в советском понимании: Россия никогда больше не будет одним из двух столпов мира (самое главное – она этого не хочет). А вот сверхдержавный статус – в том смысле, что Россия – одна из двух стран, способных физически этот мир уничтожить, сохранился. Медленно преодолевается острое ощущение потери, связанное с распадом прежнего государства. Но и здесь сдвиги налицо: от подспудного стремления вернуть влияние, просто потому что оно было и должно быть, ко все более четко формулируемому вопросу – с какой целью? Заметной эрозии подвергся западоцентризм, присущий России на протяжении многих веков. Пока нет понимания, какую роль страна может и должна играть в Азии, но есть уверенность, что какую-то существенную должна. Наконец, наступила ясность относительно того, что многополярный мир сам по себе не несет готовых решений, скорее – создает новую и довольно неуютную реальность. Тем самым утратил содержание привычный лозунг российской дипломатии, которая пропагандировала многополярность с середины 1990-х годов.

Наши авторы представляют полный срез мнений, имеющих место в отечественных дебатах. От откровенного западничества до националистического подхода, от предупреждений об экономических пределах до декларирования необходимости большой российской миссии, от споров об имперском характере нации до призывов к сугубому прагматизму. Последний, впрочем, понимается весьма по-разному. В целом получается пестрая, хотя вполне гармоничная и логичная картина страны, находящейся в состоянии сложного, но неизбежного и необходимого преображения.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259984 Федор Лукьянов

Настоящее и будущее глобальной политики: взгляд из Москвы

Сергей Лавров – министр иностранных дел Российской Федерации.

Резюме Прагматизм – это не беспринципность. Просто мы идем от жизни, от реальных нужд страны и ее граждан. Россию вполне устраивает идеология здравого смысла. Она служит прочной доктринальной основой нашей самостоятельной и неконфронтационной внешнеполитической стратегии.

Статья была опубликована в журнале «Россия в глобальной политике», №2 за 2007 год.

Мир уже не тот, что был несколько лет назад. Многое прояснилось. Стало ясно главное: однополярный мир не состоялся, да он и не мог состояться в силу того, что в условиях глобализации ни у кого не хватит военно-политических, финансово-экономических и иных ресурсов для имперского строительства. Однако мифология «однополярного мира» долгое время определяла направление умов и поведение значительной части государств. В этот миф поверили, сделали на него политическую ставку. Поэтому понимание реального положения дел дается непросто.

Реалистическая коррекция или «сокращение» роли Соединенных Штатов в мировых делах, прояснение действительного значения российского фактора в глобальной политике, опыт последних 15 лет – все это служит достаточным основанием для непредвзятого анализа нынешнего этапа развития международных отношений и понимания истинного положения дел.

Серьезной попыткой осмысления новых международных реалий и выстраивания на этой основе внешнеполитических рекомендаций являются тезисы доклада Совета по внешней и оборонной политике, подготовленные к XV Ассамблее СВОПа (17–18 марта 2007 года). Не со всеми из них можно согласиться. Так, необоснованным представляется чрезмерный алармизм и пессимизм.

РОССИЯ И МИР, В КОТОРОМ МЫ ЖИВЕМ

Наша дипломатия последних лет, выступления президента РФ В.В. Путина по внешнеполитическим вопросам, и прежде всего его мюнхенская речь, не оставляют сомнений в том, что у политического руководства страны есть продуманная и проверенная на практике стратегия в международных делах. Об этом свидетельствует и Обзор внешней политики Российской Федерации, проведенный Министерством иностранных дел по поручению президента и в сотрудничестве с политологическим сообществом.

Главный вывод гласит: сделанный в 2000-м выбор в пользу прагматизма, многовекторности и твердого, но неконфронтационного отстаивания национальных интересов во внешних делах себя оправдал. Допускаю, что тогда кому-то могло показаться, будто выбор в пользу умеренной политики и многосторонней дипломатии Россия делает с позиции слабости. Но и окрепнув, обретя уверенность в себе, страна не отказывается от этих основополагающих принципов.

В основе нашего тогдашнего видения мира лежали здравый смысл и трезвая, заземленная оценка тенденций, определяющих современное мировое развитие. История, если можно так назвать период в 6–7 лет, нас оправдала.

Томас Фридман (американский политолог, обозреватель газеты The New York Times. – Ред.) в своей книге пришел к выводу о том, что мир стал «плоским», то есть глобализация, вышедшая за рамки западной цивилизации, не оставляет места для разного рода иерархических построений. Горизонтальные связи, определяющие существо современных международных отношений, подводят к необходимости сетевой дипломатии. Сошлюсь также на известную фразу Ричарда Хааса (президент американского Совета по международным отношениям. – Ред.) о том, что «США не нужно согласие других держав, чтобы действовать, но им нужна их поддержка, чтобы добиться успеха». А раз так, то надо договариваться о том, что и как делать. Мюнхен многим открыл глаза. Так, газета The Boston Globe, анализируя выступление главы Российского государства, писала: «Москва раньше Вашингтона осознала одну важную истину: в мире воцаряется “полиархия” – международная система с участием многочисленных и разнообразных игроков, чьи альянсы и ориентация меняются с калейдоскопической скоростью».

Не могу согласиться с тезисом о том, что альтернатива «однополярному миру» – это «хаотизация» международных отношений вследствие некоего «вакуума» управляемости и безопасности. Речь скорее идет о вакууме в сознании элит тех или иных государств. Как можно было убедиться не раз, именно односторонние, и тем более силовые, действия привели к нарастанию конфликтности в мировой политике, наслаиванию новых проблем на старые. Собственно, это и составляет механизм расширения конфликтного пространства в мировой политике.

Можно понять, что по ту сторону Атлантики до сих пор не могут переступить через себя и произнести слово «многополярный». Но совершенно неоправданно ставить знак равенства между многополярностью и заряженностью на конфронтацию. Да, появляются новые «центры силы». Они соперничают друг с другом, в том числе и за доступ к природным ресурсам. Так было всегда, и ничего фатального в этом нет.

Неформальное коллективное лидерство ведущих государств мира, складывающееся в дополнение к международным институтам, прежде всего к ООН, позволяет приблизиться к решению проблемы управляемости в современном мире. При этом исключается чья бы то ни было, будь то США, Европейский союз или Россия, единоличная претензия на истину.

Все это отнюдь не равнозначно конфронтации. Парадигма современных международных отношений скорее определяется конкуренцией в самом широком прочтении этого понятия, ее предметом, помимо прочего, становятся ценностные ориентиры и модели развития. Новизна ситуации заключается в том, что Запад теряет монополию на процессы глобализации. Видимо, отсюда и попытки представить происходящее как угрозу Западу, его ценностям и образу жизни.

МЕЖЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ РАЗЛОМ?

Россия выступает против попыток раскола мира на так называемое «цивилизованное человечество» и всех остальных. Это путь к глобальной катастрофе. Уверен, что выбор в пользу объединительной политики, сделанный нашей страной и другими ведущими государствами, в том числе такими цивилизационно-образующими, как Индия и Китай, позволит избежать раскола по цивилизационному признаку.

Глобализация ставит перед человечеством подлинно экзистенциальные вопросы. Уже очевидна ограниченность природных ресурсов, в силу чего просто невозможно обеспечить потребление для всех на уровне промышленно развитых стран. В своем выступлении в Католической академии Баварии в январе 2004 года кардинал Йозеф Ратцингер, будущий Папа Римский Бенедикт XVI, говорил о необходимости самоограничения. Он также критически высказался относительно проявления «западной гордыни», имея в виду претензии на универсальность «обеих великих культур Запада – культуры христианской веры и культуры светского рационализма».

Нынешний глава Ватикана выдвинул и другой тезис, очень близкий тому, о чем все громче говорит Русская православная церковь: «Сегодня концепция прав человека должна быть дополнена учением об обязанностях человека и о его возможностях». Убежден, что только так удалось бы восстановить общий нравственный знаменатель основных мировых религий. Без этого гармоничное развитие человечества невозможно.

НОВЫЕ УГРОЗЫ: «ВЫБОР ОРУЖИЯ»

Спорным представляется то, как в тезисах доклада СВОПа подается террористическая угроза. С одной стороны, преувеличиваются возможности консолидации исламского фактора в мировой политике, с другой – говорится о глубоких противоречиях между исламскими государствами. Но главную ошибку вижу в том, что данный вопрос рассматривается в полном отрыве от необходимости решения реальных проблем, прежде всего на Ближнем Востоке, препятствующих реализации потенциала, который позволит арабо-мусульманскому миру ответить на вызовы модернизации.

В целом недооцениваются возможности действий по урегулированию кризисов, создающих питательную среду для экстремизма. Необходимо отказаться от силовой политики, принять меры, которые способствовали бы решению проблемы бедности в глобальном масштабе.

Опыт последних шести лет убедительно показывает, что любые попытки обойти реальность многополярного мира оборачиваются провалом. Какие бы примеры мы ни взяли, вывод один: современные международные проблемы не имеют силовых решений, попытки пойти этим путем лишь усугубляют ситуацию, загоняют ее в тупик. Дефицит безопасности либо его ощущение также порождаются застоем в разоруженческой сфере, который обостряет угрозу расползания оружия массового уничтожения.

Думаю, навязывание миру гипертрофированного значения фактора силы – явление временное. В историческом плане роль силовой составляющей в мировой политике будет объективно снижаться. Можно провести параллель с президентскими выборами-1992 в США, когда не все поняли значение фактора экономики: «Все дело в экономике, глупый!» (один из лозунгов кампании Билла Клинтона. – Ред.). Сейчас вопросы обеспечения устойчивого экономического развития государств, включая удовлетворение энергетических потребностей, выходят на первый план уже в глобальном масштабе. Именно возросшая экономическая взаимозависимость служит важным фактором поддержания международной стабильности. Эти задачи не решаются ни применением силы, ни оккупацией, ни военным присутствием за рубежом.

Ставка на силу – коренной порок политики наших партнеров. И делается это в ущерб факторам «мягкой силы», значение которых, наоборот, возрастает. В свое время подобный менталитет определил приписываемую Сталину фразу: «А сколько у Ватикана дивизий?» Теперь, когда мы предлагаем разрабатывать коллективную стратегию по Ираку, то зачастую слышим в ответ: «Готова ли Россия направить свои войска в Ирак?» Мысли опять сосредоточены на силовых сценариях. Такой подход тяжелым грузом давит на внешнеполитическую стратегию Вашингтона.

Следует решительно отказаться от попыток реидеологизации и ремилитаризации международных отношений, укрепить в них коллективные и правовые начала.

РОССИЯ: «ТЕРРИТОРИЯ СВОБОДЫ» В МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЯХ

Одним из фундаментальных элементов нынешней реальности является то, что мир должен стать свободным, а все государства – обрести возможность решать за себя, сообразуясь с собственным пониманием своих национальных интересов в новых условиях. Ни блоковая, ни идеологическая дисциплина уже не срабатывают автоматически, хотя налицо попытки заменить их солидарностью одной цивилизации против всех остальных.

На мировой арене тоже нужна «свобода слова», о которой мы говорим применительно к внутреннему развитию каждой страны. Любой зажим «инакомыслия», заметание «под ковер» имеющихся разногласий влечет за собой негативные последствия для всего международного сообщества, обедняет его интеллектуальный ресурс. Разумеется, каждый волен выбрать свободу проводить иррациональную политику. Но в современных условиях платить по ее счетам приходится всем: то, что происходит в Ираке и вокруг него, убедительно это доказывает.

Главное значение мюнхенской речи президента России состоит в том, что она помогла разрушить заговор молчания по фундаментальным вопросам глобальной архитектуры безопасности, то есть по проблемам, которые напрямую затрагивают всех. Эта речь обозначила «территорию свободы» – свободы мысли и свободы слова в международных отношениях. К сожалению, в мировой политике сложилась ситуация, подобная той, что была у нас в советский период, когда все злободневное обсуждалось на кухне. Только «кухня» – это разговоры за закрытыми дверями, за спиной тех, кому адресована критика. Ясно, что такая нездоровая, конформистская атмосфера не отвечает интересам международного сообщества.

Неопределенность относительно будущего мироустройства во многом была связана с ослаблением России после распада СССР. Создавалось впечатление, что нашу страну попросту списали как материал для нового территориально-политического передела мира, – перспектива, с которой Россия уже сталкивалась, например, в начале XVIII века. Тогда проблема была решена на путях ускоренной модернизации, что и составило главное содержание реформ Петра I. На нынешний вызов мы также отвечаем радикальными политическими и экономическими реформами, которые, как и тогда, идут в русле европейского выбора, но с сохранением вековых традиций России. В итоге страна восстановила свою внешнеполитическую самостоятельность – теперь уже как суверенное демократическое государство.

Во многом благодаря этому на рынке идей мироустройства, адекватного современному этапу мирового развития, впервые за долгие годы возникает реальная конкурентная среда. Становление новых глобальных центров влияния и роста, более равномерное распределение ресурсов развития и контроля за природными богатствами закладывают материальную основу для многополярного миропорядка.

Совокупностью этих и иных факторов обусловлен наметившийся переход к новому этапу мирового развития. Объективной основой широкого международного сотрудничества остается противодействие вызовам и угрозам современности. Все более широкое признание получает многосторонняя дипломатия как действенный инструмент регулирования международных отношений на глобальном и региональном уровнях. Растет роль Организации Объединенных Наций, которая обладает уникальной легитимностью. Так что не могу согласиться с недооценкой значения этой всемирной организации в тезисах СВОПа. Сама жизнь побуждает всех, включая даже тех, кто не готов воздавать должное ООН, работать в ней, действовать через ее механизмы.

ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ ГЕОПОЛИТИКА?

Конечно, объект пристального анализа – реакция на нашу возросшую роль в глобальной энергетике. Во-первых, никто и нигде не доказал, что у тех, кто обвиняет Россию в «энергетическом шантаже», есть хоть какие-то основания утверждать, что мы нарушили хоть одно свое обязательство, хоть один контракт.

Во-вторых, как бы «от обратного» нам пытаются навязать сомнительный статус «энергетической сверхдержавы». Наверняка есть желающие использовать его, чтобы способствовать закреплению России в энергосырьевой нише международного разделения труда. Допустить этого нельзя.

Другое дело, что возможности, предоставляемые поступлениями от продажи энергоресурсов, и укрепление позиций наших сырьевых компаний в транснациональном предпринимательстве необходимо использовать для наращивания динамики интеграции в глобальную экономику и перевода собственной на инновационный путь развития.

ПРОСТРАНСТВО СНГ: НОВЫЙ КУРС

Известные перипетии, связанные с ценой на газ для Украины, Белоруссии и других государств СНГ, казалось бы, должны были убедить Запад в том, что мы не вынашиваем никаких имперских замыслов, а строим с соседями нормальные отношения, основанные на рыночных принципах. Именно политизация экономических связей могла служить основанием для подозрений в отношении России. Сейчас этого нет, но подозрения продолжают тиражироваться, из чего можно заключить, что дело вовсе не в альтруизме. На пространстве СНГ разыгрываются геополитические игры с использованием такого инструмента, как «демократизаторство». Будем откровенны, главным мерилом уровня развития демократии на деле остается готовность идти в фарватере чужой политики.

В двусторонних и различных многосторонних форматах на пространстве СНГ Россия стремится укреплять элементы объективной общности и взаимозависимости между нашими странами – экономической, культурно-цивилизационной и иной. Не более того, но и не менее. В целях стабилизации этого региона мы готовы содействовать выстраиванию здесь неполитизированных отношений с внешними партнерами, если они при этом будут уважать интересы расположенных здесь государств и откажутся от тактики «беспокоящих действий» в отношении России.

При этом пытаться удерживать Россию в региональной «скорлупе» бесперспективно. В своем развитии мы из нее давно вышли.

КРИЗИСНОЕ РЕАГИРОВАНИЕ: ПОЗИТИВНОЕ РАЗРУЛИВАНИЕ

Мы готовы содействовать поиску решений тех проблем, которые возникли в результате реализации проектов, начатых в одностороннем порядке. Прежде всего это касается Ирака, где положение еще можно спасти. Трудно спорить с мнением Генри Киссинджера о том, что рано или поздно «Ирак придется вернуть международному сообществу», а «другие страны должны быть готовы разделить ответственность за мир в регионе». Но разделение ответственности предполагает совместную выработку оптимальных решений.

Нам говорят, что ситуация в Ираке – это теперь наша «общая беда». России всегда были чужды зловредность, стремление воспользоваться чужой бедой. Но тут не обойтись без того, чтобы наши американские партнеры кардинально изменили свою иракскую стратегию, прислушались к оценкам и предложениям, которые преобладают как внутри самих США, так и в других столицах. Многосторонняя встреча, состоявшаяся 10 марта в Багдаде, – шаг в правильном направлении. Данный процесс необходимо использовать для выработки новой, коллективной стратегии в Ираке.

Корректировка курса должна состоять в подключение к урегулированию всех политических сил Ирака, всех его соседей, ООН, Лиги арабских государств, Организации Исламская конференция, «Большой восьмерки». Это помогло бы реализовать на практике и объективную общность интересов Вашингтона и Тегерана, делающих ставку на одно и то же иракское правительство. Нет сомнений в том, что в Иране существует реальный политический процесс. Реализовать потенциал воздействия международного сообщества на Тегеран в нужном духе можно только через вовлечение, а не путем изоляции.

Важно продолжить многосторонние усилия по поиску выхода из нынешней ситуации вокруг иранской ядерной программы. Но при этом необходимо сознавать, что значительная часть проблемы (как и в случае с ядерной проблемой Корейского полуострова) связана с нежеланием Соединенных Штатов нормализовать двусторонние отношения с Ираном на основе общепринятых принципов. В подходе к северокорейским делам США проявили гибкость и прагматизм, отошли от ультимативного требования, которое выдвигалось в качестве предварительного условия возобновления переговоров. Пхеньян сделал встречный шаг, и результат не заставил себя ждать. То же требуется и в иранском вопросе. Тогда сработает то дозированное давление, которое оказывают Совет Безопасности ООН и МАГАТЭ.

От наших партнеров мы тоже ждем последовательности и логики. Если под предлогом «иранской угрозы» у западных границ России размещаются элементы национальной системы ПРО США, вводятся санкции против российских компаний, то зачем городить огород в СБ ООН? Надеюсь, американские партнеры над этим задумываются. Тем более что нас призывают бороться с гипотетической, «ожидаемой» угрозой, а в это время создают реальную угрозу нашей (да и не только нашей) безопасности.

ЕВРО-АТЛАНТИЧЕСКИЙ РЕГИОН: КОМПЛЕКСНЫЙ ПОДХОД

Мы исповедуем комплексный подход к решению проблем Евро-Атлантического региона. Речь могла бы идти о широком взаимодействии в трехстороннем формате (Россия, Европейский союз, Соединенные Штаты) по всему спектру интересующих тем. Рамки для такого сотрудничества уже складываются на практике: в Совете Безопасности ООН, в «Группе восьми», в квартете международных посредников ближневосточного урегулирования, в «шестерке» по ядерной программе Ирана. Что особенно важно, трехсторонний формат, если придать ему действительно комплексный, а главное – подлинно партнерский характер, снимет ненужные взаимные подозрения в отношении того, что происходит между двумя другими участниками этого «треугольника».

Россия не собирается вбивать клин в трансатлантические отношения. Большего ущерба, чем иракские разногласия, им просто не нанести. Но нам бы не хотелось, чтоб трансатлантическая связка укреплялась за наш счет.

РОССИЙСКО-АМЕРИКАНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ: MODUS OPERANDI

Применительно к российско-американским отношениям нынешний переломный этап в формировании глобальной архитектуры безопасности подводит нас к главной проблеме. Ее суть – определение условий и модальностей коллективного взаимодействия в международных делах. В этом состоит значение того разговора, к которому пригласил в Мюнхене всех наших партнеров президент России.

Россия не претендует на какие-то особые права в международных отношениях. Но у нас попросту нет оснований быть в роли ведомого. Полное равноправие, в том числе в анализе угроз и принятии решений, – это необходимый минимум.

Особенность внешней политики России заключается еще и в том, что, пожалуй, впервые в своей истории мы начинаем в полном объеме отстаивать свои национальные интересы, используя все свои конкурентные преимущества. У нас сегодня достаточно ресурсов, чтобы одновременно решать ключевые для страны задачи перевооружения экономики, преодоления накопившихся социальных проблем, модернизации Вооруженных сил, укрепления инструментов внешней политики, поддержки российского бизнеса на мировых рынках.

В политологических кругах России и США говорят о том, что электоральные циклы в обеих странах неизбежно приведут к «паузе» в развитии двусторонних отношений. Думаю, это было бы плохим выбором. Хотелось бы, чтоб Соединенные Штаты не уходили в себя перед лицом иракской трагедии, а участвовали в обновлении партнерства с Россией на основе равноправия и взаимной выгоды. Мы готовы действовать именно так, ускоряя переход к «более единой и рациональной политике».

Хорошие возможности для позитивной эволюции российско-американских отношений есть. Их открывает совместная работа над воплощением в жизнь Глобальной инициативы по борьбе с актами ядерного терроризма, над сопряжением инициатив президентов обеих стран по безопасном развитию мировой ядерной энергетики и доступу всех заинтересованных государств к ее благам при соблюдении ими своих обязательств по нераспространению. Еще одно доказательство нашей способности к компромиссам – подписание с США двустороннего протокола о присоединении России к ВТО (надеюсь, здесь не произойдет откат назад и обещание президента Джорджа Буша поддержать нашу заявку на многосторонней стадии «системных» переговоров будет выполнено). В центре нашего диалога – борьба с терроризмом и наркотрафиком, нераспространение ОМУ, урегулирование региональных конфликтов и, разумеется, стратегическая стабильность. Там, где выйти на взаимоприемлемые решения не получается, неплохой вариант – «номинальное согласие». Мы не отказываем США в праве решать за себя, но это значит, что они будут действовать на свой страх и риск и за свой счет.

Выступая в Мюнхене, В. В. Путин не сказал пресловутое «нет». Нашей внешней политике в корне чужд негативистский подход. Мы продвигали и будем продвигать позитивную повестку дня международных отношений, конструктивные альтернативы в решении существующих проблем. Именно в этом основной смысл сказанного президентом России. Председатель президиума СВОПа Сергей Караганов справедливо заметил, что «в Мюнхене президент высказал горькую правду о настоящем и недавнем прошлом». Но мы не останавливаемся на этой констатации, предлагая реалистичные выходы из складывающейся ситуации, совместное решение проблем.

В наших отношениях с Соединенными Штатами, как и ни с кем другим, нет конфронтационной предопределенности. А значит, речь не может идти о какой-либо «новой холодной войне», для которой нет никаких объективных оснований.

К сожалению, критика внешней политики США в тезисах СВОПа граничит с неким фатализмом, заданностью мессианства Америки. Недооценивается прагматизм американцев, который не раз в истории подводил их к иной внешнеполитической стратегии. Уместно вспомнить курс президента Франклина Делано Рузвельта в рамках антигитлеровской коалиции. То есть американцы тоже могут считаться с обстоятельствами, когда те диктуют выбор в пользу умеренной политики и образа действий в согласии с другими ведущими государствами мира. Сейчас, думаю, настал именно такой момент.

Антиамериканизм опасен и интеллектуально ущербен. Но решать проблему надо «у источника», имея в виду прежде всего нынешний образ действий Вашингтона в международных делах. Глобализация не оставляет возможности для самоизоляции, хотя бы если учесть зависимость экономики США от внешних финансовых вливаний (порядка 1 триллиона долларов в год) и внешних источников энергоресурсов. В нашем отношении к Соединенным Штатам должен превалировать широкий, объективный взгляд на вещи. Тот факт, что в Вашингтоне в какой-то момент были восприняты советы неоконсерваторов, не должен определять наше фундаментальное отношение к Америке.

ЕВРОПЕЙСКАЯ ПОЛИТИКА НА ПЕРЕПУТЬЕ

Мы против «стратегических игр» в Европе, имеющих целью буквально на пустом месте создать конфронтационный потенциал и выстроить европейскую политику по принципу «свой-чужой». К этому ведет реализация планов размещения на континенте элементов национальной ПРО США. Данным односторонним планам есть коллективные альтернативы – в частности, в виде системы ПРО ТВД в Европе с участием Североатлантического альянса и России, проект которой рассматривался в рамках Совета Россия – НАТО. Развитие коллективного подхода могло бы снять проблему. Американская ПРО в Европе прямо скажется на наших отношениях с НАТО. Если альянс несостоятелен как организация коллективной безопасности и превращается в ширму для односторонних мер, наносящих ущерб нашей безопасности, то в чем тогда смысл наших отношений? В чем тогда «добавленная стоимость» Совета Россия – НАТО? Новые ракеты в Европе – это dejИ vu с вполне предсказуемыми последствиями образца начала 1980-х годов.

Принимая решение по ПРО, Соединенные Штаты не спросили мнение ни НАТО, ни Европейского союза, который как раз сейчас пытается обрести свою роль в сфере внешней политики и политики безопасности в Европе.

Мы же видим сложности, переживаемые НАТО. Готовы помочь, например, в Афганистане, где альянс проходит испытание на дееспособность. Россия делает ставку на успех многосторонних усилий в этой стране – ведь речь идет об обеспечении интересов нашей безопасности в критически важном регионе. Мы серьезно вложились в поддержку операции против «Аль-Каиды» и талибов на различных ее этапах, приняли непростые для себя решения. Поэтому вправе рассчитывать на позитивный результат. И если роль международного военного присутствия сведется к тому, что силы НАТО будут «председательствовать» в процессе возвращения к власти талибов, это также чревато самыми серьезными последствиями для наших взаимоотношений.

В принципе настораживает то, что структуры и инструменты, унаследованные из прошлого (НАТО, ОБСЕ, ДОВСЕ и др.), в реальной жизни превращаются в средства воспроизводства блоковой политики. Уверен, долго это продолжаться не может. Существует реальная опасность того, что ситуация с не доведенной до конца реформой европейской архитектуры безопасности обретет собственную жизнь, предопределив реальный раскол Европы на десятилетия вперед. В этом – рубежность нынешнего этапа европейской политики. Ответ на данный вызов может быть найден только в ходе серьезного, предметного разговора о коллективно согласованной и общеприемлемой конфигурации европейской безопасности.

ИДЕОЛОГИЯ: ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ

Широкое согласие в обществе по основным принципам и направлениям нашей внешней политики свидетельствует о том, что она соответствует нынешнему этапу внутреннего развития России. Сохранению и укреплению этого согласия будет способствовать созданное недавно Межпартийное совещание по внешней политике. Для мира мы хотим того же, что и для себя, – эволюционного, без потрясений, развития.

К России и ее действиям на мировой арене иногда предъявляют завышенные и односторонние требования. Если говорить откровенно, то от нас хотят, чтобы мы отказались от самостоятельной роли в международных делах. Приходится слышать и упреки в отсутствии идеологии, на что-де указывает заявленный нами внешнеполитический прагматизм. Но прагматизм – это не беспринципность. Просто мы идем от жизни, от реальных нужд страны и ее граждан. Россию вполне устраивает идеология здравого смысла. Она служит прочной доктринальной основой нашей самостоятельной и неконфронтационной внешнеполитической стратегии, которая находит понимание у подавляющего большинства наших международных партнеров.

Международное положение России действительно благоприятно. Но оно никогда не гарантировано в международной ситуации, которая постоянно развивается. Сохранить и нарастить достигнутый позитив мы можем только посредством активной, инициативной вовлеченности в международные дела.

Мы не питаем никаких иллюзий относительно того, что трудно будет и впредь. Но многие вещи в глобальной политике уже кристаллизовались. Во внешнеполитическом плане страна хорошо подготовлена к дальнейшим переменам. И это дает основание для того, чтобы с оптимизмом смотреть в будущее.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 декабря 2019 > № 3259983 Сергей Лавров

Даёшь умную молодёжь!

Этот вуз не раз менял названия, но 75 лет остаётся уникальным

– Игорь Михайлович, когда и как началась история вуза?

– В конце Великой Отечественной войны руководство страны готовилось к восстановлению разрушенных городов, сёл, заводов и фабрик, школ и вузов. Огромную роль в решении этой задачи должен был сыграть комсомол. Однако сотни тысяч комсомольских работников и активистов погибли на фронте. И надо было срочно пополнить кадровый состав руководящего звена комсомола.

11 октября 1944 года ЦК партии принял постановление о создании Центральной комсомольской школы при ЦК ВЛКСМ. По своему статусу она представляла собой учительский институт со сроком обучения до двух лет на базе среднего образования. Это позволяло подготовить специалистов с незаконченным высшим образованием.

16 февраля 1945 года в аудиториях собрались 264 первых слушателя, среди которых было 82 фронтовика. Изначально ЦКШ представляла собой высшее учебное заведение, что и даёт нам полное основание считать октябрь 1944 года началом создания на её базе высших учебных заведений иных статусов и видов с другими названиями, вплоть до ныне действующего Московского гуманитарного университета.

11 марта 1946 года исполком Моссовета принял решение передать ЦКШ в бессрочное и безвозмездное пользование земельный участок площадью 74 гектара с правом осуществлять на нём новое капитальное строительство после сноса ветхих и в основном деревянных помещений.

В июне 1968 года первым секретарём ЦК ВЛКСМ был избран Евгений Тяжельников. Именно он выдвинул идею создания Высшей комсомольской школы при ЦК ВЛКСМ как полноценного высшего учебного заведения. Была поставлена задача: отобрать в состав слушателей цвет молодёжи. На рассмотрение мандатной комиссии, которую возглавил секретарь ЦК ВЛКСМ Б. Пастухов, было представлено более двух тысяч человек. В итоге к экзаменам были допущены 722 человека. Первый набор слушателей ВКШ по качественному составу можно назвать уникальным.

Уникальными были и учебные планы, программы, техническое оснащение учебного процесса, единственный в Москве кабинет ораторского искусства, оборудованный по последнему слову техники.

1 июня 1990 г. бюро ЦК ВЛКСМ и коллегия Госкомтруда СССР приняли постановление о создании Института молодёжи ЦК ВЛКСМ и Госкомтруда СССР на базе упраздняемой ВКШ.

3 сентября 1991 года Министерство образования СССР приняло постановление «Об изменении правового статуса Института молодёжи ЦК ВЛКСМ и Госкомтруда СССР», предоставив статус самоуправляемого (автономного) негосударственного образовательного учреждения. Вуз перешёл на полный хозрасчёт и начал создавать новые структуры (центры, факультеты), способные приносить доход.

– Известно, что тогда существовал уникальный Научно-исследовательский центр.

– Да, в 1976 году в ВКШ начал работу Научно-исследовательский центр, действовавший 27 лет. Семнадцать из них я руководил им: почти пять – как заместитель директора, когда эта ставка была вакантной, а затем 10 лет был директором.

В конце 1990 года НИЦ состоял из 13 отделов и 4 лабораторий, в которых трудились 220 работников, в подавляющем большинстве – доктора и кандидаты наук. Мы начали изучать молодёжь как объект исследования в полном объёме. Появились публикации по запретным темам о девиантном поведении молодёжи (алкоголизм, наркомания, проституция), неформальных объединениях по интересам, идеалам и ценностным ориентациям советской молодёжи.

У нас сформировалась первая, наиболее результативная, признанная в СССР и во многих странах мира научная школа по социологии молодёжи.

Отмечу такой факт. В 1992 году из Закона РФ «Об образовании», из школ и вузов изъяли воспитание, без которого понятие «образование» исчезало, оставалось «обучение».

Мы подготовили доклад правительству РФ под названием «О воспитании жизнеспособных поколений». Он обсуждался на очном заседании правительства, был отвергнут и запрещён к рассылке в регионы.

Но мы продолжали бороться. Состоялась встреча с министром образования РФ Владимиром Филипповым. Его приказом воспитание было восстановлено в своих правах. Но следующий министр, Андрей Фурсенко, отменил этот приказ. В 2012 году на встрече доверенных лиц президента В.В. Путина (я был одним из них) мне удалось вкратце поговорить с ним на эту тему. Воспитание восстановили в школах.

Ныне борцов за воспитание не счесть. Но никто из них не может сказать, что их доклад обсуждало правительство РФ, что они имели по этому поводу беседу с президентом. Мы были первыми и продолжаем борьбу за восстановление воспитания в вузах.

В ноябре 2000 года мы обрели новый статус и новое название – Московская гуманитарно-социальная академия (МГСА).

Если в 1994 году в вузе было три факультета, в 1999 году – семь; было 18 кафедр, стало 32. В 1994 году обучалось 700 человек, в 1999 году – более 4600 студентов.

Мы в полной мере соответствовали 20 аккредитационным показателям и 50 критериям для получения статуса «академия» и сразу вошли в десятку лучших из 143 академий России.

Мы хотели оставаться классическим учебным заведением, внедряющим современные формы и методы образования. Осуществили интернетизацию академии на самом современном уровне: создали единую локальную сеть, соединившую все учебные и административные корпуса, а также службу маркетинга, центр рекламы, открыли специальность «финансы и кредит» и другие специальности. В 2001 году в структуре академии создали колледж.

Если в 1994 году в Институте молодёжи обучалось 700 студентов, то в академии 2003 года – 10 400 человек. Общий рост почти в 15 раз!

Наши ежегодные бюджеты позволяли ускоренно бороться с разрухой. Но главный итог деятельности академии в том, что мы созрели для следующего шага – стать университетом...

– Что же представляет собой ныне ваш родной вуз?

– МосГУ образца 2019 года – это 6 факультетов: рекламы, журналистики и дизайна; международных отношений и туризма; психологии, педагогики и социологии; культуры и искусства; экономики и управления; юридический. Это 26 кафедр, колледж, институт фундаментальных и прикладных исследований, аспирантура, докторантура, диссертационный совет. Это центр довузовского образования, институт дополнительного образования, издательство и редакции трёх научных журналов.

У нас обучаются свыше 5 тыс. студентов, 108 аспирантов, более 1000 обучающихся в системе дополнительного образования. На кафедрах трудятся 377 преподавателей; из них 73 доктора и 173 кандидата наук, плюс 68 преподавателей колледжа. Университет имеет 180 учебных аудиторий, 26 лекционных залов, 40 компьютерных классов, библиотеку, в том числе электронную, – в общем 10 тыс. посадочных мест; актовые залы на 750 и 400 мест, видео- и телестудию, студию звукозаписи, культурный центр.

Научный потенциал составляет сообщество известных учёных – академиков РАН, докторов и кандидатов наук. Общий объём финансирования проектов, выполняемых при финансовой поддержке российских научных фондов, за последние 10 лет составил около 170 млн руб.

С 1994 г. только у нас действует открытая кафедра, обеспечивающая живое общение студентов с ведущими политическими и общественными деятелями России и мира, знаменитыми учёными, писателями, журналистами, художниками. Действует уникальный Русский интеллектуальный клуб. За 20 лет его существования проведено 32 заседания. Издано 9 томов со стенограммами этих заседаний.

МосГУ (единственный вуз России) учредил в 2004 году литературную Бунинскую премию. С тех пор заявки на участие в конкурсе прислали литераторы из 50 городов России и 20 зарубежных стран. Экспертизу прошли более 1000 литературных произведений. Лауреатами и дипломантами Бунинской премии в разные годы стали более 60 литераторов.

У нас с 2004 года проводится (единственная в РФ) ежегодная Международная научная конференция «Высшее образование для ХХI века», в которой приняли участие около 7500 учёных России и 35 стран мира.

В 2004, 2005, 2009, 2012 и 2015 гг. по итогам Всероссийского конкурса «100 лучших вузов России», проводившегося комитетами по образованию и науке Совета Федерации и Госдумы в номинации «Лучший негосударственный вуз России» университет занимал первые места.

– Возникает вопрос: почему же, несмотря на все объективные трудности, ваш вуз развивался и развивается, а у других не получается?

– Мы добиваемся успехов благодаря такому могучему фактору, как духовный капитал. Он складывается из лучших традиций и нравственных ценностей, их разделяют сотрудники вуза.

Год за годом накапливаем интеллектуальный потенциал. Именно поэтому в нашем вузе появились такие мыслители мирового уровня, как Никита Моисеев, Александр Зиновьев; выдающиеся учёные – академики РАН математик Юрий Журавлёв; психолог Анатолий Журавлёв; ибиоэтик Борис Юдин; член-корреспондент РАН филолог Юрий Воротников.

– Завершить наш разговор хотелось бы взглядом в будущее.

– Будем учиться управлять грядущим, новыми духовными смыслами, новыми гуманистическими идеями, новыми гуманитарными проектами.

Потенциал прошлых идей исчерпан? Что ж, найдём новые! Если будем мечтать, размышлять и понимать сущность происходящего, если будем много и хорошо работать – найдём!

Беседу вёл Борис Сельменьгин

Россия. ЦФО > Образование, наука > lgz.ru, 4 декабря 2019 > № 3256388 Игорь Ильинский

Предстоятель

Церковь не место для извлечения прибыли

Смирнов Владимир

Предстоятель Русской православной старообрядческой церкви митрополит Московский и всея Руси Корнилий ведёт иноческий образ жизни. Всем существом своим он верит в Бога. Может быть, поэтому возле него чувствуешь себя как у лампады, которая даёт свет и тепло.

– Ваше высокопреосвященство, хочу нашу беседу начать с того, что меня больше всего поразило. На выставке в Христорождественском соборе на видном месте представлена крупным планом фотография, на которой вы запечатлены вместе с известной отшельницей Агафьей Лыковой. На этом снимке даже что-то вас роднит. Расскажите, пожалуйста, историю фотографии.

– Агафья Лыкова для нас, для старообрядцев, фигура очень знаковая. Вот мы читаем иногда жития святых, и это на сегодняшний день такой образ. Агафья Карповна живёт в окружении дикой природы, в таких условиях, в которых только Бог может её спасти. Кошки вместе с ней живут, собака есть и козы. Она простая, добрая, всё делает с улыбкой, работает с утра до вечера, всё время молится. Говорит: «Как тятенька мне показал, так и молюсь по тому правилу целый день».

– Она старообрядка?

– Да, она старообрядка, хотя любой верующий человек достоин уважения, даже вне зависимости от того, какой веры он придерживается. Она исповедуется, причащается. Родители Агафьи ещё до войны ушли в леса из-за гонений на веру. Сейчас у нас Агафью окормляют два священника, один из Оренбурга, а другой из Усть-Каменогорска, но дело это очень трудное. Дороги туда нет, добраться можно только по воде, на лодке, либо по воздуху, на вертолёте. Это лесной массив Абаканского хребта, на реке Еринат.

Сейчас Агафье Лыковой 74 года, ей, конечно, помогают, но вы сами понимаете, что при таком солидном возрасте на лесной заимке трудно жить одной.

– В любом возрасте, наверно, трудно жить в лесу...

– Помню, спрашиваю у неё: «Агафья, как тебе, не страшно тут одной?» Она мне отвечает: «Ой, как страшно!» – а сама светла лицом, с улыбкой продолжает: «Случай был недавно. Вечером иду, тропинка маленькая, вдоль реки, медведь навстречу надвигается, громадный, я тихонько говорю: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешную», – медведь уже был шагов за двадцать от меня, но развернулся вдруг и убежал, будто его не было».

Так вот Господь её хранит. И много было таких случаев, когда она молитвой спасалась от болезней и от зверя дикого.

– На фотографии у вас в руках лопата. Что вы посадили на лесной заимке?

– Это эпизод был небольшой. Агафья Карповна копала грядку под морковь, лопату оставила, они с отцом Владимиром ушли в дом, а я для зарядки, что ли, эту грядку вскопал, пока длилась исповедь. Она потом пришла, посмотрела, поблагодарила меня.

– Удивительно, конечно, на какие жертвы идут люди, чтобы веру свою сохранить. Можно ли представить вашу Церковь в цифрах?

– Вопрос вроде и простой, как бы арифметический, и в то же время сложный для понимания в духовном смысле. Если по-простому говорить, то есть официальная статистика. У нас десять епископов, десять, соответственно, епархий, около трёхсот приходов, больше всего, разумеется, в России, но в Молдавии, на Украине, в Белоруссии и в Казахстане тоже есть старообрядцы.

У нас 150 священников и дьяконов, два монастыря, один женский, там сейчас 15 монахинь, это рядом с Угличем в Ярославской области, и один мужской монастырь, в Саратовской области, мы только начинаем его восстанавливать. Но я хочу сказать, что Церковь – это не арифметический вопрос. Церковь – это совокупность живых и тех, кто ушёл из жизни. Церковь начинается с апостольских времён, через Византию она пришла в Россию, тогда была Русь, и первым старообрядцем, по нашему пониманию, был князь Владимир. Потом целая плеяда мучеников и святых, Сергий Радонежский, например... К чему я подвожу? Старообрядчество – это основа православия, мы не протестанты, у которых нет корней, нет исторического основания, мы незримой нитью связаны с апостольскими временами.

– Как вы относитесь к святым, которые канонизированы РПЦ?

– Они были канонизированы другой церковью, произошло это после раскола, поэтому икон этих святых в наших храмах нет, мы им не молимся, но и не хулим.

– Надо всё-таки сказать, что храмы РПЦ куда как более демократичны. В них можно видеть женщин в брюках, экскурсоводы водят группы и рассказывают что-то громким шёпотом во время службы. У старообрядцев с этим строго, дальше порога не пустят никого. Вам не вредит такая практика, ведь каждый, кто приходит в храм, – потенциальный покупатель, он приносит вам доход?

– Церковь – это не торговые ряды и не коммерческий проект для извлечения прибыли. Для чего приходят люди в храм? В душу каждого мы заглянуть не можем, но во внешнем облике того, кто пришёл в храм, должно быть благоговение. Церковь – это не вокзал, куда можно прийти в любом виде.

У нас тоже есть экскурсоводы, которые встречают группы туристов и водят по храму, заранее договариваются о времени, показывают наши достопримечательности духовные, рассказывают об истории, но не во время службы это делается. А если человек пришёл во время службы, он не должен обращать на себя внимания и ходить по храму, надо постоять в сторонке, дождаться конца службы, потом можно подойти к священнику, поговорить с ним и задать вопросы.

– Вы являетесь членом Совета по взаимодействию с религиозными объединениями при президенте России.

– В этом совете представлены все религиозные конфессии, которые существуют в России. Совет хоть и называется президентским, но его возглавляет руководитель администрации президента Антон Вайно. Примерно один раз в полгода нас приглашают в Кремль, президент не участвует в этих встречах.

– Но встречи, как я знаю, у вас были?

– У нас было несколько небольших встреч во время приёмов в Кремле, и три раза мы встречались наедине, при личной беседе. Однажды президент приезжал сюда, и встреча проходила в митрополии. За всю историю впервые глава государства посетил духовный центр старообрядчества. Это было в 2017 году. У нас готовилась выставка «Сила духа и верность традиции», и президент эту выставку открыл. Я думаю, что это очень важное событие.

– Как долго он у вас пробыл?

– По времени он пробыл часа три. Потом у нас была с ним беседа один на один. Мы обсуждали вопросы переселения старообрядцев из-за рубежа, из разных стран, но в основном из Латинской Америки. Обсуждали празднование юбилея нашего святого, протопопа Аввакума. Он родился в 1620 году. Я обратился с просьбой, чтобы 2020 год был объявлен Годом протопопа Аввакума, и президент в резолюции написал: «Согласен. Одобряю». Это очень важно, и сейчас мы будем обсуждать мероприятия, приуроченные к этой дате.

Протопоп Аввакум – это не только наш святой. Это, можно сказать, зачинатель русской литературы, так специалисты утверждают. К нему в своих произведениях обращались Достоевский, и Толстой, и Горький, они читали и восхищались его словом, живостью языка и, конечно, верой крепкой.

– Известный советский писатель Юрий Нагибин закончил свой рассказ «Огненный протопоп» словами о том, что с того пламени, на котором сожгли протопопа Аввакума, «возжёгся костёр великой русской прозы».

– У вас есть «Житие протопопа Аввакума»? – живо поинтересовался у меня митрополит Корнилий.

– Нет, к сожалению, нету.

– Я вам подарю.

– Буду очень вам признателен.

– Это книга доктора филологических наук Натальи Владимировны Понырко. «Житие протопопа Аввакума» она переложила с древнеславянского на современный русский язык. Выпущена книга издательством «Пушкинский Дом». Тут под одной обложкой собраны жития протопопа Аввакума, инока Епифания, боярыни Морозовой.

Митрополит Корнилий книгу подписал, скрепил печатью митрополии, и она реликвией стала для меня. Беседу мы заканчивали поздно вечером, келейника владыка отпустил и сам, не чинясь, провожал меня до выхода.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > lgz.ru, 4 декабря 2019 > № 3256387 Митрополит Корнилий

Ирина Хакамада – self-made women

Известный в девяностые политик о причинах вступления в КПСС, работе с Немцовым и Гайдаром, присоединении Крыма, социальном сексизме и многом другом

Саркисов Григорий

…В 1995 году журнал «Тайм» назвал её «политиком XXI века» в числе ста самых известных женщин планеты, в 2002 году она выступала на 57-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Через два года на президентских выборах заняла четвёртое место, набрав 3,84 процента голосов, а в 2005-м номинировалась на Нобелевскую премию мира. Через три года ушла из политики, стала сниматься в кино, писать книги, вести радио- и телепередачи, а ещё её знают как популярного бизнес-тренера и соавтора линии модной одежды. О бурных девяностых и о сегодняшнем дне, о политике и экономике, о власти и оппозиции, да и просто о жизни мы говорили с одной из самых известных женщин страны – Ириной ХАКАМАДОЙ.

– Ирина Муцуовна, вспоминая о своём детстве, вы как-то сказали: «Я была девочка тихая, робкая, сидящая где-то в углу, в креслице, и слушающая других. Такой аутичный асоциальный восточный ребёнок…» Как из тихой девочки получился «громкий» политик? Вы ведь, в конце концов, стали полной противоположностью той робкой Иры Хакамады? Или в вас что-то от неё осталось и сегодня?

– Естественно, заложенное в человека в детстве остаётся с ним на всю жизнь. Та робкая малышка никуда не делась, она во мне, и когда что-то не складывается и силы меня покидают, я опять становлюсь той маленькой девочкой, уползаю в свою норку и отдаюсь своим слабостям. Да, сегодня я совсем непохожа на тихую, неуверенную в себе и старающуюся быть незаметной Иру Хакамаду. Сегодня я верю в себя и в свои силы, не боюсь людей, могу жёстко отстаивать свою точку зрения в любой аудитории. Но это случилось не вдруг, переход к новому качеству, как и в природе, проходит через определённые этапы эволюционного роста.

– И что стало первым этапом?

– Забастовка в «Артеке». Мне тогда было 14 лет, и я впервые почувствовала, можно что-то изменить не в одиночку, а с командой. Ещё одной точкой роста стал первый экзамен в институте. У нас был замечательный преподаватель страноведения, который на лекциях рассказывал нам историю мировых религий – за что и был позже уволен. И вот, принимая у меня экзамен, он сказал: «Я ставлю вам пятёрку, но ваша специальность, международная экономика, требует умения выражать свои мысли, так что научитесь выступать перед большой аудиторией, даже когда вам страшно». И я научилась преодолевать свой страх, уже через год могла уверенно вести беседы на профессиональные и светские темы, хотя, признаюсь, поначалу боялась до чёртиков, всё-таки я оставалась интровертом. Потом наступили тяжёлые времена, а у меня на руках были и дети, и две старушки-пенсионерки. Тут как раз вышел горбачёвский указ о кооперации, и в 1990 году я ушла в кооператив. Вот где почувствовала личную ответственность за всё: приходилось быть и бухгалтером, и кадровиком, и переговорщиком, а ещё надо было вести «тёрки» с малопонятными личностями. Словом, была я тогда и швец, и жнец, и на дуде игрец. Такая вот качественная корректировка личности…

– Но денежка пошла?

– Денежка понемногу пошла, но для меня деньги всегда были только инструментом. Помните, как у Маркса: у денег есть три функции – это средство обращения, накопления и обмена. Деньги – не цель, а средство достижения цели. Когда я пошла в политику, денег мне никто не давал, все отказывали, ситуация казалась безвыходной, но я упёрлась, заняла у полукриминальных элементов, и потом, слава Богу, благополучно с ними рассчиталась. Так я победила. И потом в политике я всегда демонстрировала и себе, и обществу две силы. Первая – женская «выживательная», способность терпеть и выдерживать самые, казалось бы, невероятные испытания. А потом, когда я всё это преодолела, проснулась спокойная «мужская» сила моего древнего, существующего с одиннадцатого века, самурайского рода. Вот тогда и пригодились приёмы ненасильственного убеждения оппонентов, включая президента. Так сформировалась другая личность, существующая по законам айкидо. И я поняла: если человек работает над собой, можно скорректировать свою личность, измениться в лучшую сторону. Но девочка внутри всё же осталась…

– Вы учились в математической школе, стали экономистом, увлекались философией, а эти науки предполагают склонность к анализу. Принимая решение, вы обычно действуете расчётливо или больше под влиянием эмоций?

– Во мне есть русское начало, а значит, я не могу не быть эмоциональным человеком, хотя, как интроверт, скрываю свои эмоции. В политике я была двенадцать лет и вплоть до середины своей политической карьеры больше использовала логику и анализ, хотя уже добавляла и эмоции. А потом попала в такие обстоятельства, когда невозможно было ничего подсчитать и рассчитать, и я включила чуйку, доверилась ей, и она меня вытащила, и я добилась своего – провела законы по малому бизнесу, смогла вернуться после дефолта и отставки правительства. Сегодня могу рассказать: мне предлагали вступить в «партию власти», сулили хорошую карьеру, но я пошла с Чубайсом и Немцовым. Тогда многие твердили: мол, ты ошибаешься, ничего у тебя здесь не получится. Но мой, извините, «позвоночник» говорил мне – даже если тебе будет очень тяжело, ты будешь среди адекватных тебе людей, а во всех этих «пирамидах власти» ты задохнёшься и умрёшь, потому что это – не твоё. Да, потом мы проиграли, но я рискнула ещё раз и пошла на президентские выборы, хотя тогда меня поддержал только Борис Немцов, а партия и Чубайс в поддержке отказали.

– В 2003 году «СПС» не преодолел избирательного барьера, и вы не смогли пройти в Госдуму IV-го созыва по одномандатному округу. На выборах-2004 заняли четвёртое место. Это, конечно, лучший результат кандидата-женщины на всех наших президентских выборах, но это всё же поражение. Вы тяжело переживаете неудачи или относитесь к ним «философически»? Политик вообще должен быть немного фаталистом?

– Политик должен быть реалистом. И я не фаталист, я – аналитик. Закончила свою политическую карьеру на высокой ноте и с высоким рейтингом, где же тут поражение? Если взять президентские выборы 2004 года, это тоже не было поражением, хотя даже соратники предрекали мне максимум один процент голосов, но я знала, на что иду, и в итоге набрала почти четыре процента. Результат мог быть ещё более высоким, но у меня отняли половину голосов, просто выбрасывали бюллетени. Я шла на выборы с хорошей программой, и, кстати, она отвечает на многие сегодняшние вопросы развития страны. Так что это была победа. Что касается неудач, они, конечно, случаются, но я переживаю их по-соломоновски: знаю, что время пройдёт – и всё это сотрётся, а ошибки надо просто анализировать и стараться не повторять.

– Вы вспомнили Бориса Немцова, и я не могу не спросить: его убийство – это политический заказ?

– Не думаю. Немцов, конечно, мог раздражать Кремль, но там вряд ли дошли бы до прямой команды «убрать» неугодного политика. Возможно, кто-то решил выслужиться, показать таким образом свою лояльность высокому начальству. Кто этот «кто-то», я не знаю, да и проблемы это не решит. Ясно одно: Бориса Немцова не вернуть, и с ним Россия потеряла очень многое.

– Вы как-то сказали, что отец, так и не освоивший в полной мере русский язык, был далёк от вас, и, возможно, это оставило о нём не самые лучшие воспоминания. Ваш дядя по отцу, член политбюро японской компартии Сатоми Хакамада, получил в Японии 13 лет каторжных работ за жестокое убийство полицейского агента. Можно ли сказать, что, вступив в КПСС в 1984 году, вы потом кардинально изменили свои политические взгляды не только под влиянием горбачёвской перестройки и открывшихся «нюансов» советской истории, но и из подспудного нежелания быть похожей на отца и дядю?

– Нет, отец и дядя тут ни при чём. В КПСС я вступила по вполне циничным соображениям. Я уже была преподавателем-ассистентом, и мне прямо сказали: без партбилета научной карьеры не сделаешь, даже если умудришься защитить кандидатскую диссертацию. Вот и вся причина.

– Но в 1989 году вас вдруг из передовых рядов борцов за коммунизм исключили – в то время как срочно «перестроившиеся» функционеры вовсю зазывали в КПСС научную и творческую интеллигенцию. За что они вас так?

– Наверное, за то, что я всегда была «закрытым», пассивным диссидентом, читала запрещённую литературу и Солженицына, это была такая внутренняя эмиграция, и я привыкла к ней. А в 1989 году почувствовала свободу – и полетела к ней.

– Михаил Горбачёв мог сохранить Союз или сознательно участвовал в его развале?

– Нет, Горбачёв хотел сохранить СССР, но для этого ему не хватило команды. В Политбюро традиционно интриговали, все «сдавали» всех, это была гнилая система, породившая гнилую ситуацию.

– У Советского Союза вообще был шанс на жизнь? Возможно, его могло спасти что-то вроде современного варианта нэпа – свободная экономика при монополии КПСС на власть. Кто-то назовёт это гибридом мотоцикла с табуреткой, но ведь у китайцев же получилось…

– Был ли шанс сохранить Союз? Да, был. Но при одном условии – вначале мы медленно разворачиваем экономику по «китайскому варианту», опираясь в том числе и на малый бизнес, а потом, в соответствии с экономикой, так же эволюционно меняем политические институты. Увы, в своё время это не получилось у Николая Второго, не вышло и у Горбачёва. Тут многое, если не всё, упирается в кадры, а элитные кадры вырастают, когда есть долгое время преобразований, модернизации, реформ. У нас этого времени не было, так что и шанс на сохранение Союза был абстрактный.

– Сегодня весьма популярна идея «красного реванша», предполагающего возвращение многих черт советского уклада и строительство империи. Такой реванш возможен?

– Нет, это невозможно. Нам нужные не «красные» или какие-то ещё разноцветные «реванши», нам нужна модернизация экономики и всех институтов. Идти по пути социализма, коммунизма или капитализма – ошибка, это уже отжившее прошлое. Вместо того чтобы смотреть назад, куда полезнее признать, что мир меняется, оцифровывается, растёт другое поколение. Не нужно придумывать искусственные модели – надо, чтобы государственные и общественные институты не мешали, а помогали людям жить.

– Сегодня многие предостерегают: Россия не должна идти по пути европейского модерна, который ведёт к гибели. Говорят уже о «закате Европы» и вспоминают Освальда Шпенглера, ещё в 1918 году предрекавшего, что «Европу в ближайшее время ожидает упадок и гибель на фоне радости юных народов и чужеземных завоевателей». Нынешнее «великое переселение народов» и прочие навалившиеся на Старый Свет беды подтверждают верность таких мрачных предсказаний?

– Европа – в закате? А где, извините, показатели заката? Все эти «закатные» разговоры – всего лишь филологически бодрый текст. Но я – экономист, я привыкла оперировать реальными цифрами и фактами, а не красивыми гипотезами и экзотическими предсказаниями. И я не вижу в Европе никакого непреодолимого тотального кризиса. Да, проблемы есть, но они решаются внутри системы. Вы говорите о миграционных процессах как о показателе «заката Европы», но что они меняют принципиально? Вы никогда не задавались вопросом: отчего это миграция – туда, а не к нам? Если бы там, в Европе, был закат, все эти мигранты рванули бы туда, где восход, правда? Но они едут в Старый Свет, потому что там лучше. Миграция в Европу – внешняя причина. А ни одна внешняя причина не может изменить развитие страны, всё происходит внутри, внешние же обстоятельства могут лишь подтолкнуть какие-то процессы, но не разрушить всю систему. И тем, кто твердит о «закате Европы», я бы посоветовала сравнить инвестиции в европейскую экономику и в нашу. Сравните хотя бы их евро и наш рубль. И где тут закат?

– Кстати, о рублях. Сейчас модно говорить о расчётах в национальных валютах – хотя бы в рамках СНГ или БРИКС…

– Бред какой-то. Кто возьмёт эти национальные валюты? Никто не возьмёт, или будут драть за свой товар больше, чтобы учитывать коэффициент при конвертации в доллары, и закладывать эту разницу в цены, чтобы покупать у нас дешевле, а продавать дороже. Все эти разговоры о расчётах в слабых национальных валютах как способе избавления от долларовой зависимости – только благие намерения и чушь, разрекламированная малограмотными товарищами. Каждой твари в этом ковчеге должно быть своё место, и филологам-политологам не надо лезть в экономику.

– Вы достаточно долго были «при власти». Сидение на олимпе не отдаляет от реальности? Вот, скажем, в 1998 году в программе «Взгляд» вы поддержали закрытие ряда шахт, а шахтёрам предложили найти себе другие способы заработка – например, собирать грибы и ягоды в лесу. Вам это не напоминает историю с одной монаршей дамой, советовавшей подданным при отсутствии хлеба кушать пирожные? Вообще, политик не должен думать, чем слово его отзовется и как это скажется, извините, на рейтинге?

– Давайте разберёмся. Я действительно говорила в той передаче о шахтах, но эта моя фраза была вырвана из контекста, и смысл её переврали с точностью до наоборот. Дело было так. В то время Березовский и Гусинский устроили памятные всем протесты шахтёров – это была месть олигархов за то, что Чубайс и Немцов не позволили им провести залоговые аукционы в их, олигархов, интересах. Создалась кризисная ситуация: шахтёры стучали касками в центре Москвы, правительство качалось, Березовский и Гусинский интриговали… И вот «взглядовец» Александр Любимов пригласил кого-то из правительства выступить на эту тему. Все наотрез отказались, и тогда Немцов попросил меня, хотя я занималась проблемами малого бизнеса и к сваре с олигархами не имела никакого отношения. Я пришла на передачу и сказала, что была в шахтах, что это невыносимо тяжёлый труд, что каждый пятый шахтёр гибнет в забое и что этот ад не имеет права на существование в двадцать первом веке. Тогда же я предложила своего рода диверсификацию: развитие потребительской кооперации в шахтёрских городках и посёлках, чтобы люди не зависели только от «градообразующей» шахты, чтобы была альтернатива заработка. В том числе упомянула сбор и переработку ягод и фруктов. И вот когда я ушла, мое выступление аккуратно «порезали», и получилось то, что потом увидели телезрители: нехорошая Ирина Хакамада призывает закрывать шахты, а несчастным жёнам и детям безработных шахтёров предлагает идти в лес по ягоды… Так из меня сделали кровожадное чудовище, и эта гадость до сих пор гуляет по информационным просторам…

– В мае 2008 года вы вышли из касьяновского Российского народно-демократического союза и публично объявили об уходе из политики. Это было разочарование в чём-то или в ком-то или, находясь «внутри процесса», вы увидели его оборотную сторону? Вы же как-то сказали, что «демократы девяностых убили либеральный проект, расстреляв его из пушек вождизма и действуя по принципу «я в лавке хозяин»?

– Слабый человек всегда ищет повод, чтобы уйти. Но я никогда не давала слабостям брать над собой верх, и уход из политической жизни был вполне продуманным шагом. Находясь, как вы выразились, «внутри процесса», я вышла оттуда другим человеком – поняла, как делается большая политика, научилась чувствовать интригу и вести её сама, увидела огромную картину мира и противоречия между политическими элитами и развитием общества. Я не была «человеком политической тусовки», никогда не изолировалась от общества обычных людей и, в отличие от многих представителей нашей политической элиты, не сидела в «специальных» ресторанах и не ездила на «шашлыки-коньяки» на «закрытые» дачи. Я не верю в закрытые социальные страты номенклатуры, мне нужна живая энергия и молодёжь, которая несёт другую информацию. Вот это мне по-настоящему интересно. Так что я и тогда жила своей привычной жизнью: ходила на выставки и театральные премьеры, общалась с художниками и писателями, с людьми, которые были мне интересны не «по должности», а просто потому, что эти люди знали и умели то, чего не знаю и не умею я. Знаете, как-то Александр Проханов сказал мне: «Ирина, вы не политик, вы – художник, который пишет свою картину». И я с этим согласилась. После «Норд-Оста» в 2002 году впервые задумалась о том, что больше не хочу находиться «внутри процесса», а потом был Беслан, и я окончательно поняла – моя нервная система уже просто не в состоянии цинично пропускать через себя такие чудовищные вещи. И я решила, как у нас говорят, «валить»…

– В книге «SEX в большой политике. Самоучитель self-made woman» вы, рассуждая о природе популярности, написали: «У того же Кости Борового крыша улетела на пустом месте. Талантливый мужик – и грохнул всё за телевизор, за известность…» Вы никогда не опасались, что тоже можете «грохнуть всё за телевизор»?

– Нет, у меня никогда не было непреодолимого зуда славы. Возможно, это японская черта, когда ни от чего не «сносит крышу», я всегда занималась и занимаюсь только тем, что мне интересно. Если же я ухожу из какого-то дела, то лишь по одной причине: у меня кончилась энергия, исчерпался мой внутренний ресурс в каком-то роде деятельности, и я не смогу добиться результата, не могу изменить мир к лучшему, а значит, мне здесь больше делать нечего. Никогда не занималась «карьерой» и «работой», даже слова этого – «работа» – не переношу. Лучше говорить о самореализации. А гонки за «славой» и «телевизором» – это не про меня.

– В октябре 2002 года вы с Иосифом Кобзоном участвовали в переговорах с террористами и вывели из захваченного Театрального центра на Дубровке четверых заложников, включая троих детей. Это ведь был вполне реальный шанс осиротить двоих ваших детей. Не страшно было?

– Мы хотели спасти как можно больше людей, и ещё – надо было тянуть время, чтобы наши спецслужбы смогли найти выход для разрешения ситуации. Было ли страшно? Да, но, наверное, я и отличалась от многих других людей тем, что, как политик, могла и должна была думать не только о себе любимой. Я понимала, если что-то случится со мной, моих детей вырастит муж, помогут родственники, а вот если здесь, в центре на Дубровке, погибнет много людей, а я бы не попыталась их спасти – вот этого бы я себе не простила и всю оставшуюся жизнь задавала бы себе вопрос «по Достоевскому» – кто я?

– Обратно в «большую политику» вас явно не тянет и сегодня. Вы не входите ни в какую партию и говорите, что не желаете отдавать лицо в очередной лузерский проект. И всё же – есть партия, проповедующая близкую вам политическую модель?

– Если говорить не о людях, а о программах и лозунгах, – мне очень симпатична программа демократической оппозиции. К сожалению, в реальной политике близкой мне по духу партии нет. Но в реальной политике нет и меня, так что меня это уже не касается.

– Принято считать, что оппозиционный политик больше живёт на негативе. Сейчас, уйдя из политики, вы живёте на позитиве?

– Конечно! Я делаю то, что мне нравится, и двенадцать лет без политики – прекрасное время, когда я могу менять мир к лучшему, но другими методами. С помощью тренингов, обучающих курсов. Мне интересно общаться с молодёжью, интересно общаться с умными людьми – что же может быть лучше?

– После ухода из касьяновской партии вы зареклись «высовываться», но громких политических заявлений у вас хватало и в последующие годы. Вот в разгар «русской весны», 25 апреля 2014 года, в интервью на «Эхе Москвы» вы назвали воссоединение Крыма с Россией «аннексией» и объяснили её «попытками Кремля консолидировать нацию». Согласитесь, консолидация удалась, и дело не только в зашкалившем за 80 процентов рейтинге Путина, но и в реальной поддержке его действий большинством россиян.

– Да, после Крыма «консолидация» Кремлю удалась, но ненадолго. Прошло несколько лет, и это уже, как говорится, «не играет». Теперь вернуть Крым Украине невозможно, это понимает и президент Зеленский. Будет долгий кризис, нечто похожее на «замороженную» ситуацию с «полукитайским» Гонконгом или с Кипром, уже более полусотни лет разделённым на греческую и турецкую части. Это всё может тянуться бесконечно. В 2014 году я не хотела, чтобы Россия, не имея достаточных ресурсов, с нашей слабой экономикой и всесильной бюрократией, влезала ещё и в региональные войны, убивающие всё живое вокруг. Это же настоящая гражданская война, где люди одной крови и одной веры уничтожают друг друга самыми изощрёнными способами, и это взаимное недоверие, эта культивируемая и тут, и там ненависть ещё не одно десятилетие будут отравлять наши отношения.

В своё время я предлагала выкупить Крым, и на меня тут же набросились все наши «нацики» и прочие «патриоты», к делу подключилось руководство Крыма, тоже начавшее вытирать об меня ноги. Но, господа-товарищи, идёт война, страдают люди, а вам, сидящим в тёплых дворцах, нет никакого дела ни до этих людей, ни до их страданий. И ведь здесь нет патовой ситуации, всё можно исправить, надо только отказаться от гордыни и помнить, что мы подписывали международные документы и мы же их нарушили. Уверена, всё можно решить миром: выкупить Крым – хоть за «живые» деньги, хоть по бартеру, можно, в конце концов, «поиграть» поставками газа. В чём проблема? Мой опыт подсказывает, что только мягкая сила отвечает интересам людей, а вот грубая сила отвечает лишь интересам элит.

– А вас не смущает модное сегодня на Украине «переписывание» истории, прославление типов вроде Бандеры и растущее влияние неонацистов? Это – «детские болезни» украинской демократии или её родовое пятно?

– Да, на Украине сегодня действительно всё перемешалось, там есть много негативного, но они переходят на европейский путь развития, у них есть динамика, а значит, есть и перспективы в будущем. В России ситуация менее «детская» и менее скандальная, у нас есть этакий «взрослый», до невозможности серьёзный архаизм. Но мы не желаем «по-взрослому» смотреть в будущее, и меня это дико раздражает.

– Недавно Дмитрий Киселёв в «Вестях недели» на телеканале «Россия 1» объяснил протестные настроения в обществе «слишком большим количеством выпускников гуманитарных вузов» и поведал публике, что «у нас система высшего образования – конвейер, создающий недовольных». Эта странная нелюбовь к гуманитариям и вообще к образованным людям – показатель уже идущего «завинчивания гаек»? Нас опять делят на «социально близких» и «социально далёких»?

– Ну, человек красиво брякнул глупость – и что? Слава Богу, Киселёв не может никого ни разделить, ни объединить. Обычный хлёсткий «заход» – главное, чтобы все вздрогнули и его заметили…

– Вот вам ещё один «заход». В конце октября на Ямале, в Надымском районе, объявили тендер на утилизацию офисной мебели, а когда выяснилось, что среди мебели два портрета Дмитрия Медведева, поднялся жуткий скандал, и отвечавшего за аукцион местного чиновника на всякий случай уволили – за политическую близорукость. Столь трепетное отношение к ликам вождей – результат условного рефлекса, вбитого в прошлые героические времена?

– Это – результат глупости, помноженной на страх. И тут всё логично. Если демократическая система создаёт социальный лифт для самых профессиональных, то «вертикаль власти» выталкивает наверх самых преданных. Такая модель базируется на страхе, когда чиновник боится, что кто-то наверху разуверится в его лояльности. И нет ничего удивительного в том, что списание в утиль старого портрета премьер-министра воспринимается чиновниками из «вертикали власти» как покушение на устои…

– Ну, господь с ними, с «вертикальными» гослюдьми. Но отчего наши либералы никак не могут найти общего языка с большинством россиян? Вроде сплошь умные, образованные люди, некоторые даже в шахматы хорошо играют, фильмы Бергмана уважают и книжек прочитали миллион – а как заговорят о чём-то, никто их не понимает! То ли редька им горька, то ли хрен им несладок. Тот же покойный Егор Гайдар – умница был невероятный, учёный-экономист от Бога, а его тоже мало кто понимал…

– Гайдар и не претендовал на роль политика и великого трибуна-оратора, он был техническим антикризисным премьером, его в своё время запихали в СПС, но давайте не забывать, что это Егор Тимурович провёл для россиян 13-процентный подоходный налог.

– Перед каждой избирательной кампанией в стане либералов раздаётся клич – мол, надо бы идти на выборы вместе, но потом всё плавно переходит в драку за передовые звенья в пищевой цепочке. Неспособность к работе в одной упряжке – результат происков нехорошего Кремля или это какая-то природная болячка российской либеральной тусовки?

– Либералы не могут объединиться, потому что сам по себе либерализм предполагает некую «размытость», он не любит «вертикали» и тяготеет к «горизонтали». Да, наши либералы совсем не глупые люди и яркие личности, но именно потому, что они либералы, они не способны создать чёткую, вертикально выстроенную партийную структуру. Впрочем, либералы во всём мире такие...

– По данным Левада-центра, почти треть жителей страны поддерживают и недавние обыски в офисах ФБК, и уголовное дело в отношении фонда Навального, при этом к деятельности Алексея Анатольевича положительно относятся только 9 процентов опрошенных, а отрицательно – 25 процентов. Это, опять же, следствие коварной кремлёвской пропаганды или россияне «раскусили» Навального и нет пророков в своём Отечестве, потому что их слишком хорошо там знают?

– На девяносто процентов это результат пропаганды, но на десять процентов всё дело в личности самого Навального. Это очень жёсткий, «нацеленный» человек, как раз ориентированный на создание политической «вертикали». А людям это не нравится, им приятнее, когда всё «бархатно» да мягко. Что касается всех этих социологических опросов, то они ещё ни о чём не говорят, хотя бы потому, что большинство людей, живущих в наших регионах, не заходят в Интернет и черпают всю информацию из федеральных телеканалов. Я их уже лет десять не смотрю принципиально.

Полюбопытствуйте, о чём вещают на политических ток-шоу. За пару часов вас зарядят хорошей дозой яда. А людям это скармливают ежедневно, почти двадцать четыре часа в сутки. Впрочем, то, что я не смотрю федеральные каналы, связано не только с моими принципами, но и с тем, что эти каналы не смотрят и мои слушатели.

– Сегодня даже профессиональные патриоты перестали употреблять слово «интеллигент», заменив его импортным – «интеллектуал». Интеллигенция в России вырублена вместе с чеховским вишнёвым садом? У вас есть своё определение истинного интеллигента?

– Интеллигент – это человек, занимающийся интеллектуальным трудом и ощущающий себя маленькой частичкой совести нации. Именно поэтому он всегда так или иначе оказывается в оппозиции к власти. У интеллигента есть то, чего нет у политиков, – чувство собственного достоинства.

– Но бывает ведь и прикормленная интеллигенция…

– В своё время Сокурову дали денег на фильм. И что, он – «прикормленный»? Нет, конечно. Он истинный интеллигент, потому что остался со своими ценностями, не предал и не продал их. А если ты обслуживаешь чужие ценности за деньги – вот тогда ты уже точно не интеллигент.

– Почему-то одним из признаков истинной демократии и «продвинутости» общества принято считать легализацию гей-парадов. Мне доводилось в разных странах наблюдать эти напоминающие бунт в сумасшедшем доме «марши гордости»… Можете считать меня потомственным гомофобом, но я так и не понял, чем именно они гордятся, почему клинику пытаются представить нормой и при чём тут демократия?

– Их идея – «мы в меньшинстве и показываем, что имеем право на существование». Думаю, чем меньше мы об этом будем говорить, тем меньше будет шумных скандалов вокруг этой темы. В противном случае мы просто привлекаем к ней внимание.

– А вот недавно в Швеции один учитель биологии потребовал признать нарушением гендерного равенства тот факт, что сперматозоиды активны, а яйцеклетка – пассивна, и предложил химически успокаивать сперматозоиды, чтобы они тоже стали пассивными. И комиссия по гендерным вопросам его поддержала! Этот гендерный психоз – тоже проявление демократии?

– Сумасшедших хватает везде, у нас тоже дураков припасено на сто лет вперёд, и демократия тут ни при чём. Это пена меняющегося мира, она пройдёт, как пройдут и перегибы во все стороны. Человечество всё это перерастёт.

– Возможно, Homo sapiens как вид ещё находится в детском возрасте? Отсюда и метания от очередного ренессанса к очередным «тёмным временам»? Наш мир летит в тартарары?

– Нет, человечество вовсе не бездумное дитя, и наш мир не летит в тартарары, а переживает очередное обновление, когда начинается бесконечный период становления другого мира, и остановить этот процесс невозможно. Нет чёрного и белого, наш разнообразный и многокрасочный мир идёт вперёд, пусть через хаос и кризисы, но из этого обязательно выделится что-то хорошее. Мы уже вступили в эпоху перемен и уходим в будущее, забирая с собой из прошлого то, что соответствует новому «цифровому» миру, в том числе и адекватную «волновым» изменениям философию дзен-буддизма и даосизма. Круг сансары бесконечен, а значит, и мир не кончается.

– У нас уже есть профессиональные феминистки, вроде Марии Арбатовой. А вас можно назвать феминисткой? Ну, например, вы сильно ругаетесь, когда слышите, что сила женщины – в её слабости, и поговорки о долгом волосе и коротком уме?

– Я не феминистка. Меня не интересуют вопросы пола, но я точно знаю, что женщин бить нельзя и за это надо сажать в тюрьму.

– Сегодня на Западе получило широкое распространение движение #MeToo. Это действительно борьба против сексуальных домогательств или относительно недорогой способ «попиариться» и при случае – монетизировать скандал?

– Нет, это реальное движение за права женщин, пусть и с перегибами, как это случилось в США. Здесь цель понятная – к 2024 году на социальном уровне убрать все различия между мужчинами и женщинами. Это очень сложно понять мужчинам, ведь они не могут оказаться в женской шкуре и на себе испытать все «прелести» социального сексизма. Вот недавно я вела переговоры с агентом о лекциях. И мне предложили меньше, чем мужчинам. Почему? Да потому, что я – женщина. Из «Форбса» как-то приходили, предложили «добавить мужиков, потому что баб хуже слушают». То есть женщина в науке или в политике может быть умной, как Соломон, но её всегда поставят на ступеньку ниже какого-нибудь здоровяка мужского пола, несущего чушь по учебникам. На ментальном уровне это уже уходит в прошлое на Западе, но у нас такое дикое отношение к женщине ещё совершенно нормально, как и поговорки о «долгом волосе» и «коротком уме». Впрочем, и в России многое меняется, и вы наверняка заметили – если ещё недавно девушки худели до посинения и подчёркивали в одежде сексуальность, чтобы на них обратили внимание мужчины, то сейчас даже молодые девчонки носят всё безразмерно-бесформенное. И правильно: или я вам нравлюсь как личность, или идите к чёрту!

– Вы наверняка помните историю, когда несколько журналисток заявили о домогательствах депутата Леонида Слуцкого, но в думской комиссии по этике дело спустили на тормозах. Во всём виновато общество, где правят бал альфа-самцы?

– Скорее, это банальная история о защите чести мундира или, если хотите, о корпоративной самозащите, когда любое профессиональное сообщество закрывается от «чужих» и защищает «своих». Но у этой истории есть и положительный эффект – теперь даже большие начальники остерегаются приставать к журналисткам и шантажировать их.

– При моде на «транссексуалов», «родителя №1» и «родителя №2», люди продолжают упорно делиться на мужчин и женщин. Какие качества вы считаете главными в мужчине и какие особо цените в женщине?

– Я бы не стала делить качества по половому признаку. Но жизненный опыт показывает, что женщины – смелее.

– В 2005 году телевизионный и театральный художник Игорь Макаров написал на вас эпиграмму: «Стройна, красива и умна / С таким лицом, с такой фигурой / Спокойно быть могла бы дурой…» Вроде как бы комплимент, но как бы вроде и нет. Обиделись на Игоря Аркадьевича или вы воспринимаете такие вещи с юмором?

– Я обожаю, когда надо мной шутят, главное, чтобы это был умный, не пошлый, тонкий юмор. И эпиграмма Макарова мне понравилась.

– Вам принадлежат такие слова: «В самых трудных ситуациях можно найти компромисс». Вы можете назвать себя «человеком компромисса»?

– До какого-то предела. Но если ситуация серьёзная и надо защищаться, защищаюсь, а при необходимости – перехожу в атаку.

– На ваших мастер-классах «Айкидо деловых переговоров» вы цитировали основателя айкидо Морихэя Уэсибы: «Когда на меня нападают, я остаюсь спокойным, меня ничто не связывает ни с жизнью, ни со смертью, я всё передаю в руки духа Вселенной». Это можно назвать и вашим жизненным кредо?

– Нет, я попроще, я же не сэнсэй айкидо. Где-то я спокойна, где-то верну отрицательную энергию обидчику, а где-то и сама нападу. Одно могу сказать точно: я далеко не всегда передаю ответственность за свою жизнь Вселенной.

– Вы бы расстроились, если бы вас не узнали, не подошли за автографом, не полезли с вопросами о смысле жизни и не попросили бы сделать с вами селфи?

– Узнавать перестали – ну и ладно. Тоже мне, трагедия!

– Вот два высказывания о вас в Сети. Первое: «Господи, спаси и сохрани нашу страну от таких, как Хакамада, которая всю свою энергию тратит только на корыстные интересы, и поменьше таких Хакамад было бы для России большим благом…» И второе: «Изумительная женщина – умна и демократична, и именно на таких женщинах держится семья, наука, культура, искусство, политика и держава…» Возможно, первое высказывание может расстроить, но разве второе – не воодушевляет?

– Очевидно, первое высказывание принадлежит либо откровенным «троллям», либо постоянным зрителям федеральных каналов. Вот меня обвинили в «корыстных интересах». А что, если человек работает за деньги – это уже корысть? Или мои «обличители» работают бесплатно?

– Нет искушения навсегда покинуть слабопредсказуемую и малокомфортную Россию?

– Уехать? Нет, никогда! Не хочу потреблять блага, заработанные народом другой страны. Я уважаю себя, хочу изменить к лучшему свою страну и получать блага, заработанные в своей стране. Если хотите, в России меня держит мой культурный код, здесь мне уютнее.

– Какую самую большую ошибку в жизни совершила Ирина Хакамада?

– Не выучила японский язык.

– У вас самые разные, порой взаимоисключающие амплуа: вы и политик, и экономист, и преподаватель, и писатель, и актриса, и драматург, и телерадиоведущая, и бизнес-коуч, и соавтор марки одежды «ХакаМа»... А в каких ипостасях мы ещё увидим вас в обозримом будущем?

– Насчёт ипостасей не знаю, никогда не загадываю наперёд. Как сложится, так и будет.

– Ну, скажем, можно ждать появления очередной марки «одежды от Хакамады»?

– Точно не буду заниматься одеждой, да я и не занималась, та же марка «ХакаМа» – это только мой бренд, а вообще я к «тряпкам» отношусь равнодушно.

– Кого из исторических персонажей вы считаете по-настоящему великим?

– Уинстона Черчилля.

– В какое время вы хотели бы жить?

– В 2035 году.

– Какую книгу вы могли бы назвать главной для себя?

– «Войну и мир» Льва Толстого.

– А есть такой фильм, который вы могли бы посмотреть раз этак сто?

– Да, это картина Бертолуччи «Под покровом небес».

– Вы можете назвать себя счастливым человеком?

– Да, я – счастлива.

В книге «Дао жизни: Мастер-класс от убеждённого индивидуалиста» вы написали: «Главный и абсолютный ключ к нашему успеху – мечта. Нет ничего более сложного, чем простота мечты». О чём мечтает Ирина Хакамада сегодня?

– Сделать Россию уютной страной для людей с честью.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > lgz.ru, 4 декабря 2019 > № 3256386 Ирина Хакамада

Делегация Федеральной таможенной службы обсудила в Сеуле регулирование покупок в интернете – комментарии заместителя руководителя ФТС России Владимира Ивина

Россия поддерживает необходимость кардинального пересмотра подходов к определению лимитов на получение физическими лицами посылок из зарубежных интернет-магазинов. Об этом рассказал в среду в беседе с корр. ТАСС заместитель руководителя Федеральной таможенной службы России Владимир Ивин. Он принимает участие в проходящем в Сеуле заседании Политической комиссии Всемирной таможенной организации (ВТамО).

По его словам, современные реалии электронной торговли следует рассматривать как новый вид торговли, который не вписывается в привычные рамки. "Поэтому и регулирование, которое должно к нему применяться, тоже должно отличаться от традиционного, то есть нужно разрабатывать новое", - отметил Ивин. По его словам, в отношении данной торговли ВТамО необходимо выработать новые подходы налогообложения и соответствующего контроля.

"Раньше мы исходили из того, что взыскивать налоги с каждой посылки для государства будет дороже, чем сумма этого налога. Однако сейчас ситуация изменилась, все ушло в электронный вид, и государству в лице сотрудников таможенных органов нет необходимости изучать документы и смотреть каждую партию товаров, и в этой связи вообще встает вопрос в принципе о кардинальном пересмотре либо полном отказе от установления каких-либо лимитов. То есть в отношении данной торговли можно будет подходить с общими подходами налогообложения и соответствующего контроля", - подчеркнул замглавы ФТС России.

В результате сейчас обсуждается возможность взыскивать налоги, включая и НДС, с любой стоимости товаров, вне зависимости от их цены.

СБОР ПОШЛИН

Ивин отметил, что с развитием электронных торговых площадок продавцу и покупателю уже нет необходимости лично встречаться, идти в банк и подписывать платежное поручение. С учетом развития криптовалют, технологий блокчейна, усиленных электронных подписей все больше набирает обороты бесконтактное торговое взаимодействие.

В этой связи у таможенных органов возникают два направления для контроля перемещаемых товарных потоков - идентификация продавца и покупателя и расчет налогооблагаемой базы и взыскание соответствующих платежей, если товар не укладывается в соответствующие лимиты.

Замглавы ФТС подчеркнул, что поскольку рост такой торговли идет в геометрической прогрессии, охватить этот огромный поток и проконтролировать каждую посылку невозможно - лишь в России ежедневно обрабатывается не менее миллиона таких пакетов. "Поэтому формируется такой подход, что оператор, который предоставляет электронную площадку для торговли, должен в каждом государстве, где осуществляет деятельность, выяснить требования к такому виду торговли и своей площадкой обеспечить их соблюдение", - отметил Ивин.

"То есть не таможня должна гоняться за налогоплательщиком и выяснять, должен он что-то государству или нет, а уже при совершении покупки, исходя из вида товара и ставки пошлины, торговая площадка должна предупредить покупателя о начислении пошлины, которая должна быть сразу уплачена", - указал он.

По его словам, в этом случае таможня бы имела дело не с миллионами физических лиц, а условно с несколькими десятками крупных торговых площадок. "В принципе мы выступаем за то, чтобы государством был уполномочен оператор, через которого пойдут эти транзакции, и он бы, с одной стороны, гарантировал, что совершаемые покупки соответствуют законодательству, а с другой стороны отвечал перед нами, когда возникают какие-либо вопросы", - подчеркнул российский представитель.

ПОЗИЦИЯ РОССИИ

Ивин рассказал, что электронная торговля - одна из основных тем, при обсуждении которых ФТС России проявляет наибольшую активность на Политической комиссии Всемирной таможенной организации.

Все страны по-своему пытаются регулировать этот процесс, но несколько лет назад было найдено понимание того, что необходимо разработать единые рамочные стандарты для всех стран. Такая работа на площадке ВТамО началась, в прошлом году был принят рамочный документ.

"Мы занимаем активную позицию, в том числе в вопросе установления согласованных подходов к определению лимитов, в рамках которых допускается беспошлинно ввозить товары в адрес физических лиц. Мы принимаем участие в обсуждении этой проблемы для выработки единых подходов, чтобы более-менее по согласованным правилам эти вопросы решались, во всяком случае в основных активно торгующих странах", - резюмировал Ивин.

ЧТО ТАКОЕ ПОЛИТКОМИССИЯ ВТАМО

Политическая комиссия Всемирной таможенной организации - второй по значимости ее управляющий орган после Совета, именно она готовит все решения, согласовывает стратегические направления развития ВТамО для их последующего вынесения и утверждения Советом.

"РФ считает участие в этом органе крайне важным и представлена в нем с момента вступления во ВТамО Советского Союза. Так мы имеем возможность участвовать в обсуждении и влиять на принятие решений по стратегическим направлениям развития", - отметил замглавы ФТС.

Корея. Россия. Весь мир > Таможня. Госбюджет, налоги, цены. СМИ, ИТ > customs.gov.ru, 4 декабря 2019 > № 3238997 Владимир Ивин