Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

Судьбы двух империй

Лурье Светлана Владимировна — публицист, доктор культурологии, ведущий научный сотрудник Социологического института РАН (Санкт-Петербург), автор книг «Метаморфозы традиционного сознания», «Историческая этнология», «Психологическая антропология», «Империя как судьба» и др. В «Дружбе народов» публикуется впервые.

Восток как яблоко раздора

Весь XIX век прошел под знаком англо-русского соперничества на Востоке. Остроту этого соперничества можно понять, если учесть, что и русские, и англичане считали, что на карту поставлено само существование государства: «Англия должна быть первой среди наций и руководить человечеством или отказаться не только от своих владений, но и от своей независимости», — писала газета «National Review». Русские ставили вопрос так: «Или действовать решительно, или отказаться от своих владений в Азии... заключив государство в границах начала XVII столетия»1 . Англичане же, в свою очередь, слагали стихи о том, что «русские никогда не будут в Константинополе».

Главным стержнем английской политики была оборона Индии. Англичане были убеждены, что рано или поздно Россия посягнет на эту жемчужину британской короны. Так, генерал-майор У.Мак-Грегор просчитывает во всех деталях, буквально по дням, как русские могли бы завоевывать Индию. А генерал-майор сэр Г.Раулинсон в 1868 году довольно остроумно описывает стратегию действия русских на Востоке и предсказывает порядок их дальнейшего продвижения. Генерал Снесарев в раздражении назвал все рассуждения Раулинсона «белибердой», однако поход русских на Индию действительно обсуждался время от времени и обсуждался более или менее серьезно, хотя никогда не был делом окончательно решенным. Вместе с тем, предприятие казалось вполне выполнимым. «При благоприятных обстоятельствах сплав войск к воротам Индии не только возможен, но и удобен», — замечает И.В. Вернадский в статье «Политическое равновесие и Англия». Другие авторы откликаются на эти гипотетические рассуждения разумным вопросом: если мы завоюем Индию, что будем с ней дальше делать?

Тем не менее, француз Г. де Лакост едет на Восток, желая описать для европейской публики подробности ожидаемой смертельной схватки: «Я выехал из Парижа, проникнутый идеями, что фатальная борьба между китом и слоном неизбежна. В Турции, Туркестане, Кашгаре и Индии я собрал сведения, которые привели меня к заключению совершенно противоположному». Вывод де Лакоста вполне категоричен: «Столкновение бесполезно, и им выгодно путем дружелюбным согласиться на справедливый дележ». В последней трети XIX века тема о желательности примирения начинает звучать все чаще. Ведь соперничество «приблизилось к той стадии, когда соперники должны либо стать открытыми врагами, либо друзьями-партнерами»2 . В 1907 году между Россией и Англией было подписано всеобъемлющее соглашение о разграничении сфер влияния на Среднем Востоке. Необходимость срочного примирения диктовалась причинами внешнеполитическими (на восточную арену вступал новый игрок — Германия). Но велика была роль причин внутреннего характера. Их хорошо сформулировал М.Н. Аненков в предисловии к работе английского полковника Джона Эдея «Сатина. Горная экспедиция на границы Афганистана в 1863 году»: «Задача им и нам поставленная одинаково трудна: они и мы должны бороться с фанатизмом, невежеством, косностью, почти дикостью, и потому между ними и нами нет возможности найти повода к ссоре и даже к соперничеству. Нам предстоит одинаково трудная и одинаково дорогая работа в одном и том же направлении».

Казалось бы, ничего более несовместимого и представить невозможно. Столь различны были эти две империи — Российская и Британская, не только по истории своей, но и по духу, по смыслу своему, по реальности, которую они создавали в своих пределах, что трудно представить себе задачу, которую им бы пришлось решать в сходном направлении и испытывать одни и те же трудности. При всем при том, сходства между российской Средней Азией и британской Индией гораздо больше, чем представляется на поверхностный взгляд.

Что есть империя?

Но прежде, чем продолжить, следует сказать несколько слов о теоретических основах этой статьи.

Выделяют два вида империализма: миссионерский и коммерческий. Ни Российская империя, ни империи западно-европейских стран XIX века не представляли собой тот или другой в чистом виде, так что разделение достаточно условно. Можно выразить его несколько иными словами: территориальная экспансия может быть культурно-детерминированной и прагматически-детерминированной. Я предлагаю обозначить культурно обусловленную экспансию (когда народ, сознательно или неосознанно, преследовал ту или иную идеальную цель, по крайней мере, наравне с прагматическими, экономическими и военно-стратегическими целями) как имперское действие, а прагматически обусловленную, как империалистическое действие.

В этой статье речь пойдет исключительно об имперском действии, экономических вопросов формирования империи я касаться не буду.

Обычно под словом «империя» историки и политологи понимают конгломерат территорий, имеющий те или иные формы институциализированных связей, сложившиеся в ходе экспансии какого-либо народа. Однако, на мой взгляд, было бы правильнее относить слово «империя» к результату не прагматически-детерминированной, а культурно-детерминированной экспансии. Я признаю, что провести четкую грань между «результатом имперской экспансии» и «результатом империалистической экспансии» невозможно как потому, что идеальные мотивы экспансии в жизни часто переплетаются с экономическими, так и потому, что экспансия, внешне представляющаяся сугубо прагматически-детерминированной, на самом деле может иметь глубокие идеально-культурные корни (как в случае британской экспансии XIX века).

Чтобы понять ценностное основание той или иной империи, следует обратиться к ее зарождению, к той ценностной доминанте, которая дала ей импульс. Можно возразить, что этот первоначальный импульс может восприниматься рядом последующих государственных деятелей как анахронизм, в то время как империя занимает свое собственное место в традиции народа, существует как «вещь в себе». Действительно, не все в политике империи является следствием ее центрального принципа. Так, русская государственность складывалась под сильным ордынским влиянием. В XVIII — XIX веках Россия находилась под значительным влиянием Запада. Заимствовались некоторые государственные формы и методы управления, идеологии, популярные в то или иное время, все то, что можно было бы назвать международными культурными доминантами эпохи, которые зачастую грозили фатальным образом разрушить логику имперского строительства, заданную центральным принципом империи. Эта логика сохранялась порой уже не в силу личной ценностной ориентации конкретных государственных деятелей, а благодаря их «шестому чувству» — ощущению целостности и последовательности государственного процесса.

Земная копия Царства Небесного

Россия заимствовала у Византии, а через нее — у Рима практически все наиболее важные компоненты центрального принципа империи. (Думаю, нет смысла оговаривать, что в процессе русской истории некоторые из компонентов значительно трансформировались и получили внешнее выражение, более соответствующее эпохе и географическому положению страны.)

Наиболее характерная особенность Римской империи, которую признают за ней большинство авторов, — это ее универсализм. Рим претендовал на то, чтобы быть не просто государством, а государством вселенским, государством единственным во вселенной, совпадающим по своим масштабам со всем цивилизованным миром. Эту черту часто рассматривают как уникальную. Последнее, однако, неверно. Как неверно и представление, что уникальность Римской империи состояла в ее политическом изоляционизме: «Римская империя была результатом завоевания, которое было подобно скорее не империализму Афин или Александра, а древнему изоляционизму, который стремился распространиться на весь обитаемый мир, чтобы стать единственным во вселенной. Вследствие этого Рим никогда не рассматривал себя в качестве государства в современном смысле слова, т.е. как одно государство среди других государств»3 . Сочетание универсализма с изоляционизмом и сакрализацией общественно-государственной жизни было свойственно и другим имперским традициям — в частности Древнему Египту, Персии, и, конечно, китайской, которую можно считать классической имперской традицией, параллельной римской и практически равнозначной ей.

Особенность Рима состоит скорее не в имперском принципе, а в специфике его реализации. Что действительно отличало Римскую империю от ее предшественниц и современниц, это то, что ей действительно удалось совместить культурный универсализм и политический изоляционизм и реализовать их в своей практике — она и на самом деле была многоэтнической, превратившись в формацию, где этнические различия не имели никакого политического значения. «Политический порядок парил над этническим разделением, подобно тому как у нас цивилизация парит над национальными границами и не является поводом для шовинизма»4. Таким образом, была задана идеальная модель империи — в том, прежде всего, что касается формы. В Римской империи были заложены основные принципы внешней политики Византии с ее искусством управления народами.

В мировоззрении византийцев и всего византийского культурного ареала Римская империя занимала особое место. Она оставалась единой и единственной империей языческих времен, имевшей истинно религиозное значение как земной образ единого и единственного Царствия Божия.

В основе Византийской империи мы находим идею о том, что земная империя является иконой Царства Небесного и что правление императора есть выражение Божественного господства.

В своем идеале империя — это сообщество людей, объединенных идеей православия, то есть правильной веры, идеей правильного славления Бога, и таким образом преодолевших то разделение на языки, этносы, культуры, которое было следствием греха — попытки человечества самовольно достичь Небес, построив Вавилонскую башню. Поэтому так важен для византийцев универсализм, принципиальное презрение к иным культурам как к низшим. Через всю историю Византии красной нитью прошло неприятие идеологами империи (а их круг был широк, поскольку включал в себя монашество) любого национализма. В том числе и собственного, греческого, который, разумеется, всегда существовал в Византийской империи, особенно усиливаясь в периоды ее кризиса, но неизменно встречал противодействие со стороны ее православных идеологов. Многонациональность Византии имела для нее принципиальное значение. И прежде всего это относилось к православным: Византийская империя мыслила себя как единственное и единое государство всех православных народов.

Примечательно, что патриарх Фотий (около 820 — 889) писал как о подданных империи даже о русских, которые были политически независимы от Византии. В известном смысле он был прав. Русские признавали принцип православного универсализма и авторитет византийского императора, хотя и не были ему подвластны де-юре и со времен Ярослава не стремились себя ему противопоставлять. «Политическая мысль Византии, — пишет Д.Оболенский в книге “Связи между Византией и Русью в XI — XV веках”, — исходила из того, что император есть "космократ", чья власть, в идеале распространяющаяся на всю ойкумену — на весь цивилизованный мир, фактически охватывает те земли Восточной Европы, которые в религиозном и культурном отношении попадают в орбиту империи». Согласно византийской традиции, повиновение императору обуславливалось его православностью. Принцип православия главенствовал в империи — именно он определял легитимность любых ее установлений, именно он обеспечивал основание и для ее универсализма, и для ее изоляционизма.

Принцип изоляционизма определял и внешнюю политику Византии. По существу то, что обычно принято относить к сфере внешней политики, для Византии было политикой либо пограничной, либо внутренней. Что касается первой, то она достаточно хорошо известна. Византия сосредотачивала свое внимание на контроле над народами и племенами, проживающими вдоль ее границ. Окружающие империю народы рассматривались как «полезные» или «вредные» для империи. «Византийцы тщательно собирали и записывали сведения о варварских племенах. Они хотели иметь точную информацию о нравах “варваров”, об их военных силах, о торговых сношениях, об отношениях между ними, о междоусобиях, о влиятельных людях и возможности их подкупа. На основании этих тщательно собранных сведений строилась византийская дипломатия, или “наука об управлении варварами”. Главной задачей византийской дипломатии было заставить варваров служить Империи, вместо того, чтобы угрожать ей… Так одни варвары были оплотом Империи против других»5.

Более интересна другая сторона «внешней-внутренней» политики Византии — та, которую можно было бы назвать монашеской политикой. Результатом такой политики, как показал Г.М.Прохоров в книге «Повесть о Митяе», была Куликовская битва: идея решительного боя татаро-монголам вызрела в кругах византийского монашества. Тщательно изучавший данный вопрос о. И.Мейендорф полагает, что ее результатом было планомерное «взращивание» Московской Руси как оплота православия на Севере, а, возможно, и преемницы Византии. В монашеской среде, преданной идее универсальной империи, и вызревает постепенно принцип «Translatio Imperii» («Перенос империи». — ред.).

Первоначально эта концепция относилась к генезису Византийской империи и лишь в XIV веке стала относиться к России. «Идея простой Римско-Константинопольской преемственности к VI веку мало-помалу уступила место понятию более сложному, а именно, что Византия — это Рим новый и обновленный, призванный обновить Рим древний и падший. Эта концепция "Renovatio Imperii" («Возрождение империи». — ред.), которая достигла своего апогея между IX и XII веками и которая предполагала фигуру умолчания по отношению к германским императорам, была связана с идеей, что местопребывание империи было перенесено Константином из Рима в Константинополь. Здесь без труда просматривается понятие, выработанное в ходе дальнейшей эволюции — "Translatio Imperii", которая на своем последнем этапе расположилась в сердце России XVI века, идеологи которой утверждали, что после падения Константинополя Москва стала третьим и последним Римом»6 .

Два Рима пали, а третий стоит

Вплоть до Флорентийской унии — недолго просуществовавшего соглашения об объединении католических и православных церквей (1438—1439) — Россия чувствовала себя частью Византийского мира. До самого XV века народы, входящие в культурный ареал Византии, стремились эмансипироваться от греков, и «лишь Русь оставалась в стороне от этой тенденции, сохраняла преданность Византии, решительно поддерживая… руководство византийской церкви»7, несмотря на все раздирающие империю на части центробежные тенденции.

После падения Константинополя в 1453 году русским представлялось, что они остались единственным православным народом в мире. Именно в это время псковский монах Филофей и написал свое знаменитое: «два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать», ведь утеря вверенного русским на хранение Сокровища веры означала бы «гибель истинного благочестия во всей вселенной и воцарение на земле Антихриста».

Россия переняла у Византии традицию универсализма и изоляционизма не механически, а пережила ее как собственный драматический опыт. Для Рима эта традиция была почти естественна (отношения с современными ему империями Востока у Рима были малоинтенсивны, от них легко было абстрагироваться). Более или менее естественной она была даже для Византии, которая могла позволить себе временами абстрагироваться от Запада, а временами считать его варварским, равно как и Восток, и строить свою внешнюю политику прежде всего как приграничную политику, формирование буферной зоны. Однако Россия изначально была государством среди других государств и вела активную и отнюдь не только приграничную политику как на Востоке, так и на Западе. Конечно, в отношениях с татарами, а позднее в своей восточной политике — в ходе соперничества с Англией Россия создавала буферный пояс, но происходило это совсем при иных обстоятельствах, и функция этого пояса в то время оказывалась совсем иной. Россия не стремилась отгородиться от мира еретиков и варваров. Избегая крупных военных столкновений, она пыталась расширить пределы своего влияния, используя буферные образования как препятствие для распространения влияния конкурента — то есть речь шла об использовании буферов как орудия в межгосударственных отношениях. Русский изоляционизм был чисто психологическим, но от этого не переживался менее остро.

Психологическая самоизоляция России не могла не вести и к тому, что актуальной составляющей российского имперского комплекса стал универсализм — мир неправославный воспринимался, конечно, не как варварский, но как погрязший в грехах и заблуждениях и по сути не было бы большим преувеличением сказать, что границы России очерчивали в ее представлении почти весь цивилизованный мир, то есть мир, сохранивший благочестие и неподдающийся власти дьявола.

Чем, собственно, была в этом смысле империя? Это инструмент ограждения православного и потенциально-православного пространства и механизм поддержания внутри него определенной дисциплины, как бы в очень ослабленном виде — порядка внутри монастыря. И это, собственно, не столько инструмент экспансии, сколько своего рода оборонительный инструмент, призванный закреплять то, что было достигнуто иным путем, защищать от внешних посягательств и внутренних настроений. Однако задачей государства было также и расширение зоны потенциального православия, хотя вплоть до XVIII века Россия не знала миссионерства как целенаправленной государственной деятельности (как не знала ее и Византия). Задачей государства было устанавливать границы Православного царства, а обращать туземное население в православие — это дело Промысла Божьего.

Примат религиозных мотивов над национальными и прагматическими обнаруживался в российской политике (прежде всего в южном направлении: Балканы — Афон — Константинополь — Святая Земля — Эфиопия) вплоть до начала ХХ века. Особенно отчетливо конфликт между религиозными (или религиозно-государственнными) началами и началами национальными проявил себя в ходе Балканской войны. Публицистика воспевала войну за освобождение единокровных славян и национальную идею, идеологи православной империи пытались оспорить национальную идею, а народ национальной идеи не понимал вовсе, продолжал воевать за свою веру, по-своему истолковывая сложные политические игры. Апелляция к единству кровному, племенному остается для крестьян пустым звуком. А.Н.Энгельгардт в «Письмах из деревни» писал, что, по мнению крестьян, «вся загвоздка в англичанке. Чтобы вышло что-нибудь, нужно соединиться с англичанкой, а чтобы соединиться, нужно ее в свою веру перевести. Не удастся же перевести в свою веру англичанку — война». Итак, Балканская война — война за веру, но война с Англией, у которой Турция только марионетка.

Россия сложилась как государство в эпоху, когда мир уже был поделен между так называемыми «мировыми религиями» и собственно активная миссия могла быть направлена только на те народы, которые оставались еще языческими. Можно было бы ожидать, что только эти территории и представляют для России реальный интерес. Однако специфический универсализм Российской империи выразился в том, что ее границы рассекали мусульманский, буддийский, католический и протестантский миры — регионы, где были приняты перечисленные вероисповедания, на общих основаниях входили в состав империи. Последняя как бы втянула в себя все разнообразие и все религиозные противоречия мира, стремясь «отыграть» их и победить внутри самой себя. И если гражданство Византии в значительной степени зависело от православной веры, то в России, где православие занимало не менее значительное место в государственной идеологии, гражданство и все связанные с ним права давались по факту проживания внутри границ империи как бы в преддверии обращения подданных в православие. Соответственно, от подданных прежде всего требовалось приобретение всех гражданских добродетелей в надежде на то, что обращение произойдет со временем, хотя бы лет через сто. Так, цель государственной политики в Туркестане была сформулирована его первым генерал-губернатором К.П.Кауфманом следующим образом: «Сделать как православных, так и мусульман одинаково полезными гражданами России».

Интересно отметить, что главным недостатком этой политики было именно то, что «русские» мусульмане рассматривались именно в контексте внутренних отношений Российской империи, почему и предполагалось, что они привыкнут к новым условиям, сойдутся с русским православным населением и в конце концов пожелают слиться с ним. Вовсе игнорировалось, что мусульмане остаются частью исламского мира, с которым при любых обстоятельствах они будут чувствовать свое единство и стремиться поддерживать отношения. Для русских психологически государственная граница как бы отсекала завоеванные регионы от остального мира, ставила непроницаемый барьер. Если Советский Союз ставил между собой и внешним миром «железный занавес», то Российская империя его не ставила, поскольку психологически имелось впечатление, что он возникает как бы сам собой, по факту картографических изменений.

Российская империя не имела идеологии, которая отражала бы изменившееся положение дел. Поскольку признавался факт «переноса империи», то подспудно оставалась актуальной византийская имперская идеологема. В XVI — XVII веках идея «Translatio Imperii» выражалась в виде очень популярной в то время легенды о «Белом клобуке» и «Сказания о князьях Владимирских». В XIX веке, когда подавляющее большинство русской образованной публики мыслило или пыталось мыслить в европейских категориях, трудно было найти подходящие слова или образы для выражения имперский идеологии Византии и идеи «переноса империи». Однако это не означает, что они потеряли свою актуальность. Вопрос имперской идеологии (в отличие от идеологии самодержавия) в России не обсуждался. Вместе с тем, сохранение и в XIX веке важнейших принципов имперского действия, унаследованных от Византии, указывает на то, что неявно проявлял себя взгляд на империю как на икону Царствия Божия, как на государство, имеющее мистическое основание, а потому являющееся уникальным, а не одним из многих государств мира.

Что касается императорской власти, то можно согласиться с мнением Л.Тихомирова: «У нас не столько подражали действительной Византии, сколько идеализировали ее, и в общей сложности создавали монархическую власть в гораздо более чистой и более выдержанной форме, нежели в самой Византии»8 . Это имело, однако, то следствие, что в России не установилась та «симфония» власти императора и патриарха, которая — по крайней мере, временами — достигалась в Византии. Так, скажем, русский царь не имел права голоса в догматических вопросах. Представления же об «имитации» царем божественной власти были развиты в России едва ли не более интенсивно, чем в Византии. Однако, как и в Византии, эта идеология оставляла принципиальную возможность цареубийства. Причем следует заметить, что если в Византии, с ее частыми государственными переворотами и слабостью системы правильного престолонаследия, эта возможность убийства неправославного императора воспринималась как вполне законная (об этом писал Константин Бaгрянородный), то в России, с ее идеальной монархией, эта идея существовала как бы в подполье, принимала извращенные формы, выражала себя в постоянных сомнениях народа в легитимности того или иного из правящих императоров и перманентно вспыхивающих по этой причине бунтах, а в конце концов — в убийстве Николая II, может быть, самого православного за всю историю России императора.

Что касается в целом государственного строя России допетровских реформ, то часто указывают на то, что он сложился под влиянием Золотой Орды. Этот взгляд не представляется вполне корректным. Многое в государственной идеологии и государственной структуре России, имевшее восточное происхождение, могло быть воспринято от Византии, которая являлась вполне восточной империей в смысле своего государствоцентризма. Во всяком случае, византийский дух не был препятствием к заимствованию у Золотой Орды отдельных (хотя и многочисленных) элементов государственной структуры. Они вполне вписывались в ту идеологему империи, которую Византия принесла на Русь.

Однако русские проигнорировали доставшееся Византии по наследству римское право. Но если когда-то само это право было основой для имперского универсализма, то с течением времени оно превратилось в декоративный атрибут и в конце концов отпало. Однако само совмещение принципов культурного универсализма и политического изоляционизма, впервые в полной мере воплотившееся в Древнем Риме, оставалось полностью актуальным в России вплоть до большевистского переворота, а, если рассматривать его с чисто формальной стороны, то и в течение последующих десятилетий.

Нелегкая ноша

Как мы говорили выше, имперское действие (в отличие от империалистического, которым руководит исключительно прагматика) определяется культурой. В культурной экспансии можно выделить две составляющие.

Первая из них — механизм освоения народом территории, специфическая для каждого этноса модель народной колонизации. Этот механизм связан, в частности, с восприятием заселяемого пространства и получает, если вообще получает, идеологически-ценностное обоснование уже постфактум. Он вытекает из «этнопсихологической конституции» народа, из комфортности для народа того или иного способа действия.

Вторая — центральный принцип империи, то идеальное основание, которое лежит в основании данной государственной общности. Это представление о должном состоянии мира. Центральный принцип империи всегда имеет религиозное происхождение и может быть выражен словами пророка Исайи: «С нами Бог, разумейте, народы, и покоряйтеся, ибо с нами Бог» (Исайя, 7, 18—19). Если «должное состояние мира» подразумевает ценность определенных государственных форм, а кроме того, обязанность распространять «должный порядок» на окружающий мир, то эта ценностная максима требует от принявшего ее народа имперского действия.

Имперские доминанты Рима, Византии и России во многом оставались схожими. При этом модели колонизации, модели освоения пространства, восприятия иноэтнического населения, свойственные народам этих трех империй, были различными. Не говоря уже о том, что и существовали эти империи в различные эпохи, в различном политическом и культурном окружении. Следовательно, каждый народ воспринимал имперскую систему, лишь минимальным образом адаптируя ее к своим этнопсихологическим особенностям и условиям существования. Скорее, он сам к ней приспосабливался. Система была для народа нелегкой ношей, жесткими рамками, в которые он сам себя (и других) ставил. Изучение истории империи невозможно без учета того, что каждый ее эпизод — это пример реализации (более или менее удачной) центрального имперского принципа в любых конкретных обстоятельствах.

С некоторой осторожностью можно утверждать, что имперская система во многих своих аспектах не зависит от этнической и психологической специфики. Индивидуальным является способ усвоения имперских доминант и пути их реализации. Последние связаны, в частности, с моделями народной колонизации, особенностями восприятия и освоения территории. Способ усвоения имперских доминант, психология их восприятия и интериоризации также безусловно связаны с особенностями народа, их принимающего. Тем не менее, центральный принцип империи является автономной составляющей имперского комплекса. Он определяет каркас здания империи — народная жизнь встраивается в него, подстраивается к нему. Более того, он требует определенного насилия имперского народа над самим собой, подавления собственных непосредственных импульсов и порой вступает в противоречие с механизмом народной колонизации.

«Колонизация — это экстенсивная сила народа, его способность воспроизводиться, шириться и расходиться по земле, это подчинение мира или его обширной части своему языку, своим нравам, своим идеалам и своим законам»,— писал в середине прошлого века француз Леруа Болье. Это в конечном счете попытка приведения мира в соответствие с тем идеалом, который присущ тому или иному народу. Причем идеальные мотивы могут порой преобладать над всеми прочими — экономическими, военными и другими. Во всяком случае, они постоянно проявляются в действиях державы, в ее отношении к другим народам: в том, как колонизаторы предопределяют судьбу той или иной страны, какого поведения требуют от завоеванных народов.

Что представляла собой Российская империя в ее идеальном образе? Она должна была заменить собой империю Византийскую, стать Третьим и последним Римом, единственным земным царством православия. Православие и было той идеей, которую должно было нести с собой русское государство, и включение в него новых и новых земель означало расширение пределов православного мира и увеличение численности православного народа. Таким образом, парадигмы религиозные и государственные сливались: государственная мощь империи связывалась с могуществом православия, а последнее в данном случае выражалось посредством державного могущества — происходила сакрализация государства. Русское переставало быть этнической характеристикой и становилось государственной: все, что служит процветанию православной государственности, является русским. И стало быть, понималось не так, что русские — православный народ, а наоборот: весь православный народ — русские, по имени православного государства. Эта мифологема не столько высказывалась вслух, сколько проявлялась через действия, поступки, реакции людей, строивших Российскую империю.

Но мифологема воплощалась в реальном мире. И в том пространстве, которое возникало между мифологемой и жизнью, разворачивались такие события и отношения, которые создавали для носителей имперской идеи не только внешние, но и глубокие внутренние конфликты. Это естественно, поскольку имперское строительство — процесс непростой и противоречивый. Создание империи состоит в перманентном преодолении конфликтогенных ситуаций.

Явление внутреннего быта

История России есть «история страны, которая колонизируется», — такое определение дал русский экономист, автор работ по вопросам земплепользования и землевладения в Сибири, аграрным общинам, переселенческим вопросам, статистике А.А.Кауфманв книге «Переселение и колонизация». Определение, вне всякого сомнения, верное. Так, переселение из Рязанской губернии началось уже в то время, когда многие из селений здесь не имели вполне устойчивого вида, когда вообще крестьяне далеко не прочно осели еще на местах своей оседлости. Переселение из Курской губернии, по свидетельству земского сводного статистического сборника, началось как раз с того времени, когда закончился здесь процесс колонизации. И хотя массовые коллективные переселения не являются специфической русской чертой, но, как отмечает тот же Кауфман, «русские переселения существенно отличаются от аналогичных движений в Западной Европе тем, что они не имели характера эмиграции, то есть выселения из страны, а представляли собой простой переход с одного места жительства на другое… Новые территории, приобретаемые русскими, являются в полном смысле слова продолжением России».

Граница определяется передовой линией русских отрядов. Это восприятие мы встречаем и у Пушкина в его «Путешествии в Арзрум». «Вот и Арпачай,— говорит мне казак.— Арпачай! Наша граница… Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видел я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное… И я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег уже был завоеван. Я все еще находился в России».

Русский путешественник по Средней Азии Евгений Марков описал замечательную сцену, как русские крестьяне-переселенцы едут в только-только занятый нашими войсками Мерв: «Смелые русаки без раздумья и ничтоже сумняшись валили из своей Калуги в Мерву, как они называли Мервь, движимые темными слухами, что вызывают сюда в “забранный край” народушко российский на какие-то царские работы»9. Надеются крестьяне, что будут возмещены им потраченные на дорогу деньги и даны особые государственные льготы. А льгот никаких и в помине нет, и никто в новом «забранном» крае переселенцев не ждет, тем более не зовет...

Эта сцена очень типична. По мере продвижения русских войск в юго-восточном направлении занятые земли очень быстро заселялись русскими крестьянами. Напор колонизационного движения кажется поистине удивительным. Первые крестьянские просьбы о переселении в Сыр-Дарьинскую область относятся еще к 1868 году — году завоевания. В том же 1868 году, непосредственно после завоевания, первые русские колонисты переселились в Семипалатинскую область: 242 семьи из Воронежской губернии прибыли в Верный. Что же касается других регионов Средней Азии, то к 1914 году 40 процентов населения Киргизской степи и 6 процентов населения Туркестана, очень густо заселенного, составляли русские, в большинстве своем земледельцы. «Скорость, с которой русские крестьяне и другие колонисты заселяли районы, присоединенные с помощью силы, заставляла стираться грань, отделявшую колонии от метрополии»10 .

Как указывал А.Кауфман в упомянутом уже исследовании русской крестьянской колонизации, массовые переселенческие движения России, в отличие от Западной Европы, «были издревле и остаются до сих пор явлениями внутреннего быта».

Однако это «явление внутреннего быта» имело очень своеобразный характер, а именно — в каких бы формах оно ни выражалось, оно имело характер бегства от государства (вызванного в конечном счете постоянным конфликтом между крестьянским миром и государственными структурами). По точному замечанию историка Л.Сокольского, бегство народа от государственной власти составляло все содержание народной истории России. Вслед за народом шла государственная власть, укрепляя за собой вновь заселенные области и обращая беглых вновь в свое владычество. Начиная с первого правительственного указа озапрещении переселений и утверждении застав (1683 год), первыми его нарушителями «были царские же воеводы, о чем хорошо знало и центральное правительство. Воеводы вместо того, чтобы разорять самовольные поселения… накладывали на них государственные подати и оставляли их покойно обрабатывать землю».

Это естественно, поскольку «нигде русское движение не было исключительно военным, но всегда вместе с тем и земледельческим»11 . Но при всей важности для государства народной колонизации, без которой казенная колонизация не имела бы поддержки, государство словно бы ведет с переселенцами игру в «кошки-мышки». Как рассказывает П.Хворостинский в книге «Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи», вплоть до XX века «переселенец тайком бежал с родины, тайком пробирался в Сибирь по неудобным путям сообщения». До конца 80-х годов XIX века «ходоки и организаторы мелких переселенческих партий приравнивались к политическим агитаторам и выдворялись на родину по этапу».

Когда же государство, наконец, разрешает переселение официально, оно все-таки не управляет процессом. Исследователь переселений начала XX века Д.Драницын продолжает говорить о «вольной колонизации»: «От тундры до пустыни идет вольная русская колонизация; я говорю "вольная", так как дело Переселенческого Управления сводится к неполному удовлетворению спроса».

Поскольку колонизация зачастую оставалась «вольной», то переселенцы в новых «забранных» краях были в большинстве случаев предоставлены сами себе и успех предприятия зависел, в частности, от «их умения и средств входить в сделки с аборигенами». В литературе описывается, в качестве типичной, следующая модель образования русских поселений: «Влиятельный киргиз привлекает или из жалости принимает два-три двора, входит во вкус получения дохода за усадьбу, покос или пашню деньгами или испольной работой, расширяет дело все более и более, пока заимка не превращается в поселок из 20-30 и более дворов»12 . С другой стороны, описывая историю русских поселений, автор начала XX века отмечает поразительное упорство, с которым крестьяне отстаивали свое право жить на понравившейся им земле: «Первые годы, незнакомые с условиями жизни, переселенцы [в Муганскую степь, Закавказье] страшно бедствовали, болели лихорадкой и страдали от преследований туземцев, но с течением времени они понемногу окрепли и в настоящее время Петропавловское является зажиточным селением».

Русские крестьяне неуютно чувствовали себя только там, где сталкивались с туземными народами, обладающими собственной развитой культурой и национальным чувством, как это было в Закавказье или, например, в Приамурье, где китайцы жили абсолютно изолированно от русских (в отличие от корейцев, легко поддававшихся ассимиляции), и отношения между двумя этническими общинами были напряжены до крайности. Русский человек не чувствует себя господином над аборигенами, в каких-то ситуациях он может без всякого душевного надлома пойти в услужение к богатому туземцу. Но всякое проявление национальной обособленности, национального чувства для него дискомфортно, как нарушение общегосударственной однородности. По мере возможности он стремится нейтрализовать его.

Бегство от государства

Что же толкало русских крестьян оставлять насиженные места и отправляться на Кавказ, в Закаспийскую область, Туркестан, Сибирь, Дальний Восток?

С точки зрения мотивации переселения можно выделить четыре основных потока. Во-первых, казачья колонизация, механизм которой мы рассматривать не будем: психология казачьей колонизации является отдельной темой. Другое дело, что вслед за казачьей военной колонизацией тянулись толпы крестьян великороссов и малороссов, которые заселяли казачий тыл.

Второй поток — насильственная колонизация. Это ссыльные, в частности, крестьяне-сектанты, которые выдворялись из центральных губерний России.

Третий поток колонизации можно назвать «бегством». На протяжении всей русской истории потоки людей выселялись на пустующие земли. Люди уходили от государства. Напор народной волны был столь велик, что даже с помощью крепостного права и других многочисленных мер сдержать его было нереально.

И, наконец, четвертый поток это полуорганизованное крестьянское переселение конца XIX — начала XX века, направленное и в Сибирь, и во вновь занятые области.

Традиционно, в качестве главной причины крестьянских переселений называется безземелье, но исследователи переселенческого движения отмечали, что среди переселенцев очень сильно преобладали сравнительно хорошо обеспеченные землей государственные крестьяне. Кроме того, безземелье — это причина постоянно действующая, переселения же носили «эпидемический характер», когда, как пишет А.Кауфман, «“вслед за людьми” с места снимались сотни и тысячи семей, для которых переселение не было вызвано никакой разумной необходимостью, никаким сознательным расчетом». Этот тип переселения также чрезвычайно походил на бегство, тем более, что крестьяне очень плохо представляли себе те места, в которые ехали, довольствуясь легендами о них. И даже когда правительство пыталось заставить крестьян засылать на места будущего водворения ходоков, которые могли бы оценить место и выбрать удобный участок, массы крестьян зачастую срывались целыми семьями, а иногда и деревнями, и ехали в места им неизвестные.

Но если учесть почти нелегальный характер русской колонизации, отсутствие реальной заботы о переселенцах, парадоксальными представляются народные толки и слухи, сопутствующие массовым переселениям конца XIX — начала XX века, которые очень походили на бегство и сплошь и рядом были несанкционированными. В них очень отчетливо присутствовал мотив государственных льгот для переселенцев. Эти толки показывали, что крестьяне в каком-то смысле понимали, что служат государству, от которого бегут... Так, Кауфман рассказывает, что «среди сибирских переселенцев многие ссылались на выставленную в волостном управлении бумагу, какой-то “царский указ”, приглашавший якобы переселяться; эта бумага оказалась циркуляром… имевшим целью удержать крестьян от необходимости переселения… В Могилевской губернии в 1884 году на рост числа переселений сильно повлияло опубликование правил переселения, весьма стеснительных. Действие этой ограничительной по цели публикации было весьма неожиданным: со всех концов губернии в Могилев потянулись люди, чтобы получить разрешение на переселение. Одно слово, исходившее от властей, вызвало пожар. Пошли обычные фантастические толки, что государыня купила себе в Сибири большое имение и вызывает теперь крестьян». Любая официальная бумага, в которой упоминалось слово «переселение», истолковывалась как клич царя, обращенный к православному народу: переселяйтесь.

Итак, модель русской колонизации может быть представлена следующим образом. Русские, присоединяя к своей империи очередной участок территории, словно бы разыгрывали на нем мистерию: бегство народа от государства — возвращение беглых вновь под государственную юрисдикцию — государственная колонизация новоприобретенных земель. Так было в XVII веке, так оставалось и в начале XX: «Крестьяне шли за Урал, не спрашивая, дозволено ли им это, и селились там, где им это нравилось. Жизнь заставляла правительство не только примириться с фактом, но и вмешиваться в дело в целях урегулирования водворения переселенцев на новых землях»13 .

Для русских, вне зависимости от того, какие цели ими движут и каковы их ценностные доминанты, арена действия — это «дикое поле», пространство, не ограниченное ни внешними, ни внутренними преградами. Освоение территории происходит посредством выбрасывания в «дикое поле» определенного излишка населения. Этот излишек на любом новом месте организуется в самодостаточный и автономный «мир». «Мир» и является субъектом действия, в частности — субъектом, осваивающим территорию, привычным «мы». На более высоком уровне это «мы» переносится на весь народ, но только таким образом, что сам народ начинает восприниматься как большой «мир».

В своей первоначальной форме русская колонизация представляла собой как бы наслоение «чешуек», участков территории, находившихся в юрисдикции отдельных «миров». Видимо, эта «чешуйчатая» структура пространства и характерна для русского восприятия. Так, большие «чешуйки» наращиваемой посредством военной силы территории в идеале должны были тут же покрываться мелкими «чешуйками» территорий отдельных русских «миров» — «дикое поле» осваивается, интериоризируется путем того, что приобретает «чешуйчатую» «мирскую» структуру. Этим объясняется и напор крестьянской колонизации даже в тех краях, которые по своим природным условиям, казалось бы, были не пригодны для оседлости русского населения. Уточним также, что в качестве «дикого поля» воспринималась народом любая территория, которая могла рассматриваться как потенциально своя: ее прежняя структурированность игнорировалась — будь это племенное деление территории или границы древних государственных образований. Признавались в какой-то степени лишь права туземной общины (если таковая имелась) — то есть та структурированность территории, которая приближалась к «мирской» — и ничто больше.

«Свое» население и проблемы ассимиляции

Государственная политика в вопросе колонизации в целом перекликалась с народным сознанием. Она определялась потребностью в заселении окраин как способе упрочнения на них русского господства. «Правительство заботилось о создании на окраинных землях земледельческого населения, пользуясь для этой цели и ссылкой, и “накликом свободных хлебопашцев”, которым предоставлялись различные льготы и пособия и давались в пользование земли… Попутно с этой правительственной колонизацией шла "вольная колонизация"… Истинная основа жизни должна была лечь, когда в землю завоеванных стран упало первое зерно завоевателя», — пишет А. Кауфман в «Переселении и колонизации».

Обычно правительство не прибегало к дискриминации инородцев, которые были для него «своими» гражданами империи, вплоть до того, что иногда местная администрация, пекущаяся прежде всего о «вверенном ей населении», сама «являлась одним из существеннейших тормозов, задерживающих переселение (русских) в ту или другую окраину»14 . Однако администрацию менее всего интересовали этнографические особенности этого «вверенного ей населения». Туземцы просто делятся на «мирных», не противящихся русской власти, выучивающих русский язык и отдающих детей в русские школы, и «буйных», оказывающих сопротивление. Так, во времена Кавказской войны все племена Кавказа «назывались одним именем — черкесов и кратко характеризовались даже в официальных бумагах как мошенники и разбойники»15 . Это отсутствие любопытства психологически объяснялось тем, что финал все равно был предрешен: каждый народ должен был рано или поздно слиться с русским или уйти с дороги, а потому исходная точка интересовала только специалистов.

Все «свое» население перестраивалось по единому образцу. Бывшие административные единицы уничтожались и на их месте создавались новые, «часто с совершенно искусственными границами и всегда, где это было возможно, с пестрым этнографическим составом населения». Расформировывалось местное самоуправление всех видов, система судопроизводства реформировалась по общероссийскому образцу, туземная общественная иерархия приводилась в соответствие с русской. Дворянство всех христианских народов приравнивалось в правах к русскому дворянству. Туземцы активно участвовали в местной администрации, порой обладая в ней очень значительным влиянием, становясь высшими государственными чиновниками и занимая высшие командные посты в армии; они вписывались в единую государственную иерархию и сами являлись «русской властью». «Лорис Медиков не армянский генерал,— восклицал публицист,— а русский генерал из армян»16. Создавалось единое административное пространство на всей территории империи.

Как это ни кажется удивительным, никакой идеологической программы колонизации, сопоставимой, скажем, с английской, где упор делался на то, что англичане несли покоренным народам просвещение и цивилизацию, в России не существовало. В специальных изданиях, посвященных теоретическим аспектам колонизации, рассматривались самые разные проблемы, но только не ее идеологическое обоснование. Видимо, в том не было нужды, оно подразумевалось само собой и основывалось на народной идеологии. Изредка повторялись трафаретные фразы о том, что Россия должна нести инородцам культуру, но обычно либо в весьма прозаическом контексте, где под культурой имелись в виду современные способы ведения хозяйства, либо в качестве упрека местной администрации — должна, но не несет: «За пятьдесят лет нашего владычества на Кавказе и за Кавказом, что мы, т. е. народ, сделали особенно полезного для себя и туземцев?»

Не было и разработанной методики колонизации. Если же колонизационные теории и появлялись, то они были удивительно неуклюжи и абсолютно неприемлемы на практике. Как отмечает публицист А.Липранди,«вся кавказская колонизационная политика являлась донельзя пестрой… Вероятно, не найдется во всемирной истории колонизации ни одного примера системы его, который не нашел бы себе подражания на Кавказе». Однако применение всех этих систем было кратковременным и мало влияло на общий уклад кавказской жизни. На Кавказе, так же как и везде в империи, колонизационная политика проводилась без всякой теоретической базы, на основании одной лишь интуиции; в основе ее лежала русская психология колонизации, о которой мы говорили выше, причем основные ее парадигмы проводились в жизнь чаще всего абсолютно бессознательно. Эти интуитивные методы могли быть самыми разнообразными. Гомогенность территории империи достигалась тысячью разных способов. И в каждом случае это было не правило, а исключение. «Имперская политика в национальном вопросе так же пестра и разнообразна в своих проявлениях, как пестро и разнообразно население империи. Те или иные имперские национальные мероприятия зависели от той или иной политической конъюнктуры, от того или иного соотношения сил, от тех или иных личных пристрастий и антипатий. Но цель всегда ясна: исключение политического сепаратизма и установление государственного единства на всем пространстве империи»17 .

Природная способность русских к ассимиляции обычно преувеличивалась и ими самими, и внешними наблюдателями. Причина этой ошибки состоит в том, что на многих территориях империи ассимиляция происходила быстро и почти безболезненно. Но так было не везде и не всегда. С психологической точки зрения, русские колонисты были чрезвычайно интровертны, замкнуты в себе и вообще не склонны обращать особое внимание на инородческое население. Исследователей поражала порой традиционная нечувствительность русских к национальным проблемам и их вполне искреннее неумение «воспринять национальное неудовольствие всерьез».

Когда же русские не наталкивались на обостренное национальное чувство, то вполне могла складываться картина, подобная той, которую описал английский путешественник Д.М.Уэллс: «В восточных и северо-восточных областях европейской России множество сел населены наполовину русскими, а наполовину татарами, но слияние двух национальностей не происходит… Между двумя расами существуют прекрасные взаимоотношения, деревенским старостой бывает то русский, то татарин». Более того, порой русские крестьяне начинали придерживаться того мнения, что «сколь абсурдно заставлять татар поменять цвет глаз, столь же абсурдно пытаться заставлять их поменять свою религию».

Итак, ассимиляцию нельзя считать элементом модели народной колонизации, но она была составной частью русского имперского комплекса, основанного на взаимодействии религиозной и государственной составляющих. Ассимиляция происходила на волне религиозного подъема, когда, по выражению автора «Кавказских очерков» В.П.Погожева, «связь русских пришельцев с инородцами-аборигенами прочно цементировалась восьмиконечным крестом». Слишком утрированно, но по существу верно, писал историк А.А.Царевский: «Мордва, татары, чуваши, черемисы и т.п. инородцы, даже евреи, с принятием православия на наших, можно сказать, глазах так естественно и быстро преображаются и приобщаются русской народности, что через два-три поколения трудно бывает и усмотреть в них какие-нибудь племенные черты их инородческого происхождения».

Но когда в том или ином регионе русский имперский комплекс испытывал дисбаланс, например, в результате преобладания этатистской составляющей над религиозной, ассимиляция не происходила, вопреки всем стараниям властей.

Именно это и случилось в Туркестане. В силу геостратегических и этнополитических особенностей региона религиозная составляющая русского имперского комплекса была отставлена на задний план. Как пишет русский путешественник в начале XX века, «особенно странно, что в этих новых “забранных местах” нет русского монаха, русского священника».

При такой установке, несмотря на множество мер (относящихся главным образом к сфере образования, в частности, к созданию русско-туземных школ), несмотря на массовость русской колонизации, ассимиляции не происходило, более того — в Туркестане были зафиксированы случаи, когда «некоторые коренные русские люди принимали ислам». В свете этого, довольно наивными представляются утверждения публицистов-русификаторов, что достаточно заселить тот или иной край русскими, и те автоматически будут влиять «обрусительным образом на окрестное население, установив с ним близкие отношения». На рубеже веков, когда этатистская составляющая имперского комплекса подавляла религиозную, когда посредством секулярного этатизма на русскую почву проникала националистическая идеология (которая, в противоположность имперской, исключает культурную экспансию), никакая массовая колонизация не могла интегрировать население страны.

Вместе с тем, интенсификация центрального принципа империи сама порой служила серьезным препятствием народной колонизации. Посмотрим, на примере Закавказья, какое влияние его реализация оказывала на русскую колонизацию.

Закавказье и Восточный вопрос

Исследователи указывали на удивительную способность русских «общаться с варварами, понимать и быть ими понятыми, ассимилировать их с такой легкостью, которая не встречается в колониях других народов». При этом русским оказывалось достаточно «тонким слоем разлиться по великому материку, чтобы утвердить в нем свое господство».

В случае прямого сопротивления, нежелания покориться русской власти русские тоже не испытывали никаких психологических сложностей: в дело вступали армия или казачество, следовали карательные экспедиции. Непокоренных выдворяли с обжитых территорий и селили на новые, где они, оторванные от родной почвы, постепенно ассимилировались. Препятствием для русской колонизации всякий раз становились культурные народы, народы, обладающие собственной государственностью и воспринимающие приход русских как зло, как, например, китайцы в Приамурье или государственные образования в Туркестане. Но и там был возможен либо подкуп верхушечных слоев общества, либо опять-таки карательные мероприятия.

Наиболее бессильными русские чувствовали себя в местностях, населенных культурными народами, где их власть была встречена с удовлетворением (как в Финляндии) или даже с радостью (как в Закавказье). Ассимиляционные процессы там не продвигались ни на шаг, а карать и наказывать туземцев было решительно не за что. Местные жители полагали, что делают все от них зависящее, чтобы власти были ими довольны, и русские, если рассматривали дело спокойно, были вынуждены признать, что это действительно так. Однако применение общей туземной политики давало обратный результат. Отказ от протекторатного правления «де-юре» привел к нему же «де-факто», но только в формах, менее удобных для колонизаторов, чем если бы они установили это правление сами и контролировали его. На практике получилась какая-то уродливая форма протектората, уродливая именно своей неустойчивостью и неопределенностью, которая вынуждала обе стороны постоянно «тянуть одеяло на себя», приводила к срывам типа голицынского правления и кавказской смуты, после чего установилось новое «перемирие», столь же неустойчивое.

Русские крестьяне-колонизаторы, демонстрировавшие свою выносливость и приспосабливающиеся к климату самых разных частей империи, не могли свыкнуться с климатом Закавказья и осесть здесь. Возможно, они инстинктивно ощущали двусмысленность и неопределенность государственной политики в Закавказье, не чувствовали за собой сильную руку русской власти, не могли сознавать себя исполнителями царской государственной воли, будто бы водворение их здесь было всего лишь чьей-то прихотью. Край был вроде бы завоеван, а Россией не становился. Ощущение не-России заставляло их покидать край. Переселенцы не столько не получали действительной помощи себе, сколько чувствовали моральный дискомфорт из-за «нерусскости» власти, из-за нарушения колонизаторских стереотипов, из-за того, что рушилась нормативная для них картина мира: то, что по всем признакам должно быть Россией, таковой не являлось. Но эта не-Россия была невраждебной, она не вписывалась в образ врага русских, против которого могла быть применена сила.

Однако и государство находилось здесь в своего рода замешательстве. Проблема Закавказья напрямую упиралась в Восточный вопрос, который имел для России центральное значение. Не только в геополитическом, но и в идеальном плане — и в этом отношении его основной смысл состоял в борьбе за Константинополь. С точки зрения центральной мифологемы Российской империи, завоевание Константинополя должно было стать кульминационным пунктом создания новой Византии. А два из трех основных закавказских народов имели права на византийское наследство. Прежде всего это касалось грузин, сохранивших чистоту православия в самых тяжелых условиях и в некоторые моменты истории оказывавшихся чуть ли не единственными хранителями эзотерической православной традиции.

В русском имперском сознании столкнулись две установки: с одной стороны, эти народы должны были иметь в империи статус, равный статусу русских (этого требовали религиозные составляющие имперского комплекса). С другой — они должны были быть включены в гомогенное пространство империи (как того требовали государственные составляющие этого комплекса), что было невыполнимо без систематического насилия над такими древними своеобычными народами, как грузины и армяне. Если насилие по отношению к мусульманам в рамках русского имперского комплекса еще могло найти внутреннее оправдание, то насилие над христианскими народами просто разрушало всю идеальную структуру империи как Великого христианского царства и превращало ее в голый этатизм, без иного внутреннего содержания, кроме прагматического. Лишенная сакральной санкции империя должна была моментально рассыпаться. С прагматической точки зрения она мало интересовала таких прирожденных идеалистов, какими всегда были русские. Когда же русские пытались последовательно воплощать идеальное начало своей империи, то не справлялись с управлением государством и приходили к психологическому срыву.

Конфликтогенный «знак равенства»

Нельзя сказать, что государственным образованиям Закавказья было отказано в праве на существование без всякого колебания. Однако в конечном счете победил унитарный взгляд, и Закавказье было разбито на ряд губерний по общероссийскому образцу; социальная структура закавказского общества была также переформирована на манер существовавшей в России; была упразднена автокефалия грузинской церкви. Таким образом, в социальном и административном плане однородность Закавказского края со всей прочей российской территорией была достигнута рядом реформ, правда, растянутых на несколько десятилетий.

Что же касается правовой и гражданской гомогенности населения Закавказья в Российской империи, то здесь сложилась крайне любопытная ситуация.

Включение в российский государственный механизм мусульманского населения края было для русских властей делом относительно нетрудным. Это были не первые и не последние мусульмане, которые в результате расширения границ империи оказались на ее территории, и принципы управления мусульманским населением были уже отработаны.

Иначе обстояло дело с грузинами и армянами. Во-первых, они были христиане, что уже само по себе ставило их на одну доску с русскими; во-вторых, они не были завоеваны, а вошли в состав Российской империи добровольно — и все правители Кавказа, вплоть до времен князя Голицына, «держались того принципа, что туземцы, в особенности христианского вероисповедания, те, которые добровольно предались скипетру России, должны пользоваться полным равноправием»18 . Более того, они сами могли считаться завоевателями, так как принимали активное участие в покорении Закавказья русской армией, потом в замирении Кавказа, а затем в русско-турецкой войне, когда значительная часть командных постов в кавказской армии была занята армянами. А это уже давало не просто равноправие с русскими, а статус русского. «Армянин, пробивший себе дорогу и стяжавший себе имя в кавказской армии, сделался русским, пока приобрел в рядах такой высоко- и художественно-доблестной армии, как кавказская, честное имя и славу храброго и способного генерала», — отмечает гр. Витте и именно на этом основании утверждает, что мы «прочно спаяли этот край с Россией».

Таким образом, кажется, что единство Закавказья с Россией достигнуто, и проблем не остается. Размышление об этом приводит русского публициста в экстаз: «Возьмите любую русскую окраину: Польшу, Финляндию, Остзейский край, и вы не найдете во взаимных их отношениях с Россией и русскими того драгоценного (пусть простят мне математическую терминологию) “знака равенства”, который… дает право говорить, что край этот завоеван более духом, чем мечом… Где корень этого беспримерного знака равенства? Лежит ли он в добродушной, справедливой и откровенной природе русского человека, нашедшего созвучие в природе кавказца? Или, наоборот, его нужно искать в духовном богатстве древней восточной культуры Кавказа?»19

Однако практическое следствие этого «знака равенства» вызвало шок, не скажу у русского общества в целом (оно было мало информировано о закавказской жизни), но почти у каждого русского, которого по тем или иным причинам судьба заносила в Закавказье. Практически все отрасли промышленности и хозяйства, вся экономика и торговля края, почти все командные должности (и гражданские, и военные), юриспруденция, образование, печать — были в руках у инородцев. Власть, очевидно, уходила из рук, и заезжий публицист предлагает разобраться, что же русская власть в конце концов собирается создать на Кавказе — Россию или Армению, и с ужасом восклицает: «Состав кавказской администрации и чиновничества по сравнению со всей Россией совершенно исключительный: ни по одному ведомству здесь нет, не говорю уже русской, но хотя бы полурусской власти»20 . И эта власть казалась уже не просто нерусской, а антирусской. В таких случаях особенно возмущало противодействие кавказской администрации русскому переселению. «Лозунгом было избрано категорическое заявление: “На Кавказе свободных мест для поселения русских нет”. Оно распространилось и в административной сфере, и в прессе, постепенно укоренилось в общественном мнении»21 .

Таким образом, мы можем заключить: несмотря на то, что в Закавказье были уничтожены все прежде существовавшие государственные формирования и все системы местной власти, в крае де-факто складывалось самоуправление, причем почти неподконтрольное для русских, власть наместника становится почти номинальной. Мы говорим здесь только о внутренних делах края, поскольку в целом его зависимость от России полностью сохранялась, так же как и стратегические выгоды России от владения краем.

Однако сложившееся положение вещей все более и более раздражало русских. Та форма правления, которая утвердилась в Закавказье, не могла быть названа даже протекторатной, так как протекторат предполагает значительно больший (хотя и замаскированный) контроль над местным самоуправлением (по крайней мере, упорядоченность этого контроля, поскольку в закавказском случае часто заранее нельзя было сказать, что поддавалось контролированию, а что нет) и отрицает «знак равенства». Между тем именно «знак равенства» и создал неподконтрольность местного управления. Любой русский генерал имел равно те же права, что и генерал грузинского или армянского происхождения, а Лорис-Меликов, занимая пост министра внутренних дел Российской империи, мог ответить отказом наместнику Кавказа великому князю Михаилу Николаевичу на его предложение о заселении Карсской области русскими крестьянами. Область была в значительной степени колонизирована армянами, т. е. последние взяли на себя и колонизаторские функции, которые русские совершенно не собирались выпускать из своих рук.

Для русских как для колонизаторов складывалась замкнутая ситуация: соблюдение в крае общих принципов русской туземной и колонизационной политики давало результат, обратный ожидаемому. При наличии всех внешних признаков гомогенности населения края населению метрополии (христианское вероисповедание, хорошее владение русским языком, охотное участие в государственных делах и военных операциях на благо России) реально оказывалось, что дистанция не уменьшалась. Русским оставалось либо закрыть на это глаза (коль скоро стратегические выгоды сохранялись), либо стараться сломать сложившуюся систему. Последнее и попытался осуществить князь Голицын.

При Голицыне начинается спешная колонизация и русификация края. Однако ожидаемого положительного результата не получается. Русские колонисты с завидным упорством завозятся в Закавказье, где, не привыкшие к местному климату и не встречая серьезную заботу о себе со стороны местных властей, десятками заболевают малярией и гибнут, а сотнями и тысячами уезжают из Закавказского края искать лучших земель. На их место пытаются завезти новых. Попытка же форсированной русификации края приводит к страшной кавказской смуте, «сопровождавшейся действительно сказочными ужасами, во всех трех проявлениях этой смуты: армянские волнения, армяно-татарские распри и так называемая “грузинская революция”», — сообщает В.Погожев в «Кавказских очерках».

Русская администрация оказывается вынужденной отступиться и взглянуть на вещи спокойнее. Новый наместник Кавказа гр. Воронцов-Дашков закрывает на несколько лет Закавказье для русской колонизации, признав, что опыты «водворения русских переселенцев давали лишь печальные результаты, и население сел, образованных ранее, почти повсюду изменилось». Отменив же меры по насильственной русификации края, новый наместник с удовлетворением обнаруживает, что в Закавказье «нет сепаратизма отдельных национальностей и нет сепаратизма общекавказского… Нельзя указать случаев противодействия пре­подаванию русского языка».

Таким образом, все возвращается на круги своя. Население Кавказа снова превращается в лояльных граждан империи, но все ключевые позиции в крае, особенно в экономической, торговой и образовательной сферах, остаются полностью в их руках, водворения русских крестьян-колонистов не происходит, и власть в крае, по существу, продолжает оставаться нерусской, точнее, номинально русской.

Вероятнее всего, мир был бы временным, и вслед за некоторым периодом успокоения неминуемо бы последовала новая вспышка насильственной русификации, а вслед за ней новая смута. Грозила эпоха постоянных неурядиц, в результате которой и жизнь местного населения, и жизнь русских в Закавказье могла бы превратиться в сплошной кошмар.

Однако ситуация была еще сложнее. После окончания Первой мировой войны по плану раздела Османской империи между державами Согласия по так называемому плану Сайкс-Пико к Российской империи должны были отойти восточные вилайеты со значительным армянским населением. Насколько русские способны были переварить подобное приобретение? На повестку дня вновь вставал вопрос об армянской автономии (в пределах этих вилайетов). Во всяком случае армянам, сражавшимся на кавказском фронте, как и армянам в Турции, отказывающимся сражаться против русских войск, позволялось надеяться именно на такой исход своей судьбы.

Памятуя об идеальном образе Российской империи, Евг. Трубецкой писал: «Как в 1877 году на нашем пути к Константинополю лежала Болгария, так же точно нам на этом пути не миновать Армению, которая так же не может быть оставлена под турецким владычеством: ибо для армян это владычество означает периодически повторяющуюся резню… Только в качестве всеобщей освободительницы малых народов и заступницы за них Россия может завладеть Константинополем и проливами». А между тем русский генералитет и наместник Кавказа великий князь Николай Николаевич настаивали на включении армянских вилайетов в единое государственное пространство России с универсальной для всех областей системой управления. Коса нашла на камень.

Но несмотря на дискомфорт, вызванный неуспехом колонизации и русификации края, реальные имперские установки в отношении Закавказья были очень сдержанными: стремились выжать из геополитического положения края все возможные выгоды (чему фактическая автономия края препятствием ни в коей мере не была), а в остальном предоставить событиям течь своим чередом и подавлять в себе приступы раздражительности и обиды, раз в целом закавказская политика соответствовала идеальному смыслу Восточного вопроса и тем по большому счету была оправдана, хотя требовала таких моральных жертв, как признание, что русские не в состоянии колонизировать территорию, политически находящуюся от них в безраздельной зависимости. Как писал английский политик и путешественник Вайгхем, «совершенно невозможно поверить, что значительная часть [переселенческого] потока, направлявшегося в Сибирь, не могла быть повернута в Закавказье, если бы правительство этого хотело всерьез. На население Закавказья не оказывали давления, подобного тому, как это было в других частях империи, и русские не приходили в сколько-нибудь значимом количестве на прекрасные холмы Грузии и нагорья Армении».

Создание «второй Англии»

Процесс британского имперского строительства во многом отличен от российского. Русская колонизация ведет к расширению российской государственной территории: русская колония, образуясь вне пределов российской территории, стимулировала подвижки границы. У англичан колония, изначально находясь под британской юрисдикцией, стремится выйти из нее. Но этот путь вел к созданию своеобразной «метаимперии», объединенной не столько юридически, сколько посредством языкового и ценностного единства.

«Для чего создавалась и сохранялась Британская империя?.. С самых первых времен английской колонизации и до наших дней этот вопрос занимал умы британских мыслителей и политиков», — писал один из английских историков, К. Норр. Чтобы дать ответ на этот вопрос, начнем с того, как воспринимает английский народ ту территорию, которую собирается осваивать. И кстати заметим, что для русских изучение Британской империи имеет особую ценность, ведь свою историю можно полностью понять только сравнивая с чужими историями.

В чем особенности Британской империи?

Во-первых, до последней трети XVIII века она была в основ­ном мирной. Англичане занимали такие части света, которые «по своей малозаселенности давали полный простор для всякого, кто желал там поселиться»22 . Во-вторых, связи англичан с местным населением их ко­лоний были минимальны. Как отмечает Леруа-Болье,«отличительной чертой английских колоний являлось совпадение густоты населения с почти исключительно европейским его происхождением». Смешанные браки были исключитель­ным явлением, дух миссионерства вплоть до XIX века вовсе не был при­сущ англичанам: они как бы игнорировали туземцев. В-третьих, вплоть до XIX века «английское правительство, в противоположность испанскому и португальскому, на деле не принимало никакого участия в основании колоний; вмешательство метрополии в их внутреннюю организацию по праву всегда было ограничено, а на деле равнялось нулю»23 . Английский историк Е. Баркер писал: «Когда мы начали колонизацию, мы уже име­ли идею — социально-политическую идею, — что, помимо английского государства, имеется также английское общество, а точнее — английские добровольные общества (и в форме религиозных конгрегаций, и в форме торговых компаний), которые были готовы и способны действо­вать независимо от государства и на свои собственные средства... Именно английские добровольные общества, а не государство, учреждали поселения в наших ранних колониях и таким образом начали создавать то, что сегодня мы называем империей».

Более того, английские переселенцы, по точному выражению А.Т.Мэхэна, словно бы желали «не пере­носить с собой Англию, а создать нечто новое, что не должно было сделаться второй Англией». Все их интересы были связаны с новой родиной, они трудились на ее благо, а потому английские колонии оказались ус­тойчивее, прочнее, многолюднее колоний всех других европейских народов. «Английская нация с основания своих первых поселений в Америке обнаружила признаки специальных способностей к колони­зации», — отмечает тот же А.Т.Мэхэн. Однако английские колонии вплоть до последней трети XIX века не воспринимались англичанами как особо значимая ценность — и это еще одна отличительная черта английской колонизации. В этом смысле весьма примечательно замечание, которое делает в своей книге «Расширение Англии» Дж.Сили: «Есть нечто крайне характерное в том индифферентизме, с которым англичане от­носятся к могучему явлению развития их расы и расширения их госу­дарства. Они покорили и заселили полсвета, как бы сами не отдавая себе в том отчета».

Это до какой-то степени можно объяснить спецификой английских колоний. Английская эмиграция первоначально имела религиозные причины, англичане-колонисты рвали все связи со Старым Светом, и разрыв этот оставлял в их душах глубочайший след. «Пуританин и колонист... остается прежде всего эмигрантом, который воспринимает человека и обще­ство, исходя из разрыва, подобного не пропасти между двумя участками твердой земли, землей, которую он оставил, и землей, которая его приняла, — но подобного зиянию между двумя пустотами: пустотой отверг­нутой и пустотой надежды»24 .

Параллельно возникали и торговые фактории. Как сообщает Хоррабин в «Очерке историко-экономической географии мира», Англия «учредила торговые станции во всех уголках земного шара... Но воспринимались ли они вполне как колонии? С точки зрения торговых интересов увеличение территории было для Англии не только не необходимо, но даже нежелательно. Ей нужно было только держать в своих руках пункты, господствующие над главными путями. В XVIII в. английские торговцы больше дорожили двумя вест-индскими ост­ровками, чем всей Канадой. Во времена парусных судов эти остров­ки господствовали над морскими путями, соединявшими Европу со всеми американскими портами. Там же, где Англия приобрела дей­ствительно крупные владения, т.е. в Индии и Канаде, это было сде­лано главным образом потому, что здесь приходилось бороться за каждый опорный пункт с постоянной соперницей — Францией, так что для укрепления позиций был необходим обширный тыл... На протяже­нии XIX в. из этих торговых станций и портов выросла Британская им­перия. Между 1800 и 1850 гг. площадь империи утроилась. К 1919 г. она утроилась еще раз». Однако эти новые территории уже не представляли интереса для британских переселенцев.

Основным субъектом действия в английской модели колонизации является некое «общество», «сообщество» (все равно, религиозное или торговое). Каждое из них так или иначе воспринимало религиозно-ценностные основания Британской империи (и к торговым сообществам, как мы видели, это относится в полной мере). Но поскольку в британской идеологеме империи понятия «сообщество» и «империя» синонимичны, то — в данном контексте — сами эти сообщества превращались в мини-империи. Не случайно Ост-Индскую компанию называли «государством в государстве», не случайно лорд Дж. Керзон называл Индию империей в империи. Каждое «сообщество», которое, в конеч­ном счете, исторически складывалось не в силу каких-либо историчес­ких причин, а потому, что такой способ действия для англичан наиболее комфортен (таков «образ коллектива» в картине мира англичан), и каж­дое из них все более замыкалось в себе, абстрагируясь как от туземного населения, так и от метрополии. И каждое из них тем или иным образом проигрывало внутри себя альтернативу «сообщество — империя». Оно отталкивалось от идеологемы «сообщество», «привилегированное (арис­тократическое) сообщество», «сообщество белых людей» и переходило к понятию «империя аристократов».

Создавалась структура взаимосвязанных мини-империй. Единство этой структуры вплоть до конца XIX века практически выпадало из сознания англичан, оно не было принципиально важным. Субъектом действия были «мини-империи» (будь то сельскохозяйственные поселения, торговые фактории или, позднее, миссионерские центры), и их подспудное идеологическое обоснование обеспечивало их мобильность, а, следовательно, силу английской экспансии.

Между этими «мини-империями» и «центром», именовавшим себя Британской империей, существовало постоянное непреодолимое противоречие: «центр» стремился привести свои колонии («мини-империи») к «единому знаменателю», а колонии, самодостаточные по своему внутреннему ощущению, противились унификации, восставали против центра, отделялись от метрополии юридически. Впрочем, хотя отделение Соединенных Штатов вызвало в Британии значительный шок и появление антиимперский идеологии «малой Англии», но это ни на миг не снизило темпов реального имперского строительства, в результате чего сложилась так называемая «вторая империя».

Сама по себе колониальная система, структура «мини-империй» имела, по существу, только пропагандистское значение. В известном смысле прав русский геополитик И. Вернадский, который писал о Британской империи, что «по своему внут­реннему устройству и по характеру своего народа эта страна может лег­ко обойтись без той или другой колонии, из которых ни одна не сплочена с нею в одно целое и каждая живет своей особенной жизнью. Состав британских владений есть скорее агрегат многих политических тел, не­жели одна неразрывная целостность. Оторвите каждое из них, и метро­полия будет существовать едва ли не с прежней силой. С течением вре­мени она даже приобретет новые владения и старая потеря почти не будет для нее заметна. Так, у некоторых животных вы можете отнять часть тела, и оно будет жить по-прежнему и вскоре получит, взамен ос­тавшейся под вашим ножом, другую часть».

За невидимым барьером

Сколь прочны и многолюдны были британские колонии, основанные когда-то на слабозаселенных землях, столь же труден был для англичан процесс интериоризации земель, имеющих сколько-нибудь значитель­ную плотность туземного населения. Так, английское население в Индии, не состоящее ни на военной, ни на государственной службе, к концу XIX века составляло, по одним данным, 50 тысяч человек, по другим — приближалось к 100 тысячам. И это при том, что начиная с 1859 года, после подавления мятежа, британское правительство проводило поли­тику, направленную на привлечение британцев в Индию, а на индийском субконтиненте имелись нагорья, по климату, растительности и относи­тельной редкости местного населения вполне пригодные для колониза­ции, во всяком случае, в большей степени подходящие для земледельческой колонизации, чем «хлопковые земли» Средней Азии, активно заселявшиеся русскими крестьянами. Английский чиновник Б.Ходгсон, прослуживший в Индии тридцать лет своей жизни, писал, что индийские Гималаи могут стать «великолепной находкой для голодающих крестьян Ирландии и горных местностей Шотландии». Еще более остро стоял вопрос о британской колонизации горных районов, Гималаев, в том числе в связи с возможной угрозой Индии со стороны России. «Колонизация горных районов Индии, — писал Х. Кларк, — дает нам преимущество, которое никогда не будет нами потеряно. Колонизация дает нам возможность создать милицию, которая будут поддерживать европейский контроль над Индией и защищать ее границы на севере и северо-востоке. Английское население в миллион человек сделает бунт или революцию в Индии невозможной и обезопасит мирное население, сделает наше господство незыблемым и положит конец всем планам России».

Одним из таких районов был Уттаракханд, включающий в себя провинции Гарваль, Кюмаон (близкую по этническому составу населения) и небольшое протекторатное княжество Тери-Гарваль. Все эти земли попали под британское владычество в результате Непальской войны в 1815 году. Местность эта, расположенная на склонах Гималаев, представлялась британским путешественникам райским уголком, напоминающим «роскошный сад, где все, что произвела земля Европы и Азии — или даже всего мира — было собрано вместе. Яблони, груши, гранаты, фиговые и шелковичные деревья росли в огромных количествах и в самых великолепных своих формах. Ежевика и малина соблазнительно свешивались с уступов обрывистых скал, а наша тропа была усыпана ягодами земляники. И в какую сторону ни посмотри — цветущий вереск, фиалки, жасмин, бесчисленные розовые кусты в полном цвету», — восторгается Т.Скиннер в «Экскурсиях по Индии», вышедших в свет в 1832 году.

Однако поведение британцев-колонистов в Гималаях выглядит не вполне логичным с прагматической точки зрения и объяснимым только если рассматривать его в свете британской модели колонизации. Британцы избегали колонизировать территории со сколько-нибудь значительным местным населением, а если и прибегали к этому, то создавали целую громоздкую систему, препятствующую их непосредственным контактам с местным населением. Так, англичане давали самые идиллические характеристики жителям Гималаев.

Но вопрос остался на бумаге. Для того, чтобы жить в Гималаях, требовалось вступить в прочные отношения с местным населением. Последнее по своему характеру британцам было даже симпатично. Англичане давали самые идиллические характеристики жителям Гималаев. Монахи и аскеты, нашедшие себе убежища в снежной суровости высоких гор, стали основными персонажами европейских описаний Гималаев. В отличие от обычной индийской чувственности, путешественники находили здесь величайшее самообуздание, столь импонировавшее викторианцам. Гималаи в представлениях англичан были местом преимущественно романтическим. Жизнь крестьян описывалась так же преимущественно в идиллических тонах. Обращалось внимание на их необыкновенно чистые и прекрасно возделанные угодья.

Однако британское население, состоявшее главным образом из чиновников лесного ведомства, жило в поселках, приближаться к которым местным жителям было строжайше запрещено, словно поставлен был невидимый барьер. И когда в Гарвале — одной из местностей Гималаев — действительно возникают европейские поселения, британцы поступают с этими романтическими горами точно так же, как в это же время с романтическими горами своей родины — горами Шотландии: стремятся вырубить естественные лесные массивы и засадить горные склоны корабельными соснами. Действия британцев могли бы казаться чисто прагматическими, если не учитывать, что тем самым они лишили себя одного из немногочисленных плацдармов для британской колонизации Индии, вступив в затяжной конфликт с местным населением. В результате британские поселения Гарваля так никогда и не превысили общую численность в тысячу человек.

Англичане и абстрагировались от местного населения, и создавали для себя миф о загадочных жителях Гималаев, и воспевали чудесную природу края, и признавали практически только хозяйственное ее использование. Их восприятие как бы раздваивалось. В результате, осознавая и возможность, и желательность крестьянской колонизации района Гарваля, британцы не решались к ней приступить.

Между британцами и местным населением словно бы всегда стоял невидимый барьер, преодолеть который они не могли. Так, еще во времена колонизации Америки «угроза, исходящая от индейца, приняла для пуританина природно-тотальный характер и в образе врага слитыми воедино оказались индеец-дикарь и породившая его дикая стихия природы... Пуританский образ индейца-врага наложил свой отпечаток на восприятие переселенцами пространства: оно для них активно, это пространство-“западня”, полное подвижных и неожиданных препятствий»25 .

Британцы создавали себе в своих владениях узкий мирок, в который не допускались никакие туземцы и который должен был бы воспроизводить английское общество в миниатюре. Однако психологическую неадекватность этого ощущения обнаруживает тот факт, что, прожив несколько лет в таких колониях, англичане, от колониальных чиновников до последних бродяг, чувствовали, попадая назад в Англию, еще больший дискомфорт. Те, кто волей судьбы оказывался перед необходимостью более или менее близко соприкасаться с не-европейцами (чего англичане избегали), приобретали себе комплекс «аристократов» и тем по существу обращались в маргиналов в английском обществе. Ничего подобного не знает история никакого другого европейского народа.

Любая новая территория, где селится англичанин, в его восприятии — «чистая доска», на которой он творит свой собственный мир по своему вкусу. Это в равной степени относится и к колонизации Америки, и к созданию Индо-Британской империи. Так, «пуритане, несмотря на свои миссионерские претензии, рассматривали Америку как свою собственную страну, а ее коренных жителей, как препятствие на пути своего предопределения как американцев. Будучи пионерами, осваивавшими богатую неразвитую страну, первые американцы верили в свою способность построить общество, отвечающее их желаниям». Аналогичным образом и «индийская “tabula rasa” представлялась во всех отношениях в высшей степени подходящей, чтобы устроить там общество на свой собственный манер»26 .

Внешне это восприятие может напоминать «дикое поле» русских, но имеется одно очень существенное различие. Русские осваивают «дикое поле», вбирают его в себя, не стремясь ни ограничить его, ни устранить встречающиеся на нем препятствия. Русские как бы игнорируют конфликтогенные факторы, связанные с новой территорией, и не прилагают никаких усилий, чтобы устранить их возможное деструктивное действие. Эти конфликтогенные факторы изначально рассматриваются не как внешние трудности, а как внутренние, от которых не уйдешь, но которые не подлежат планомерному устранению, а могут быть сняты только в более широком контексте деятельности народа. Англичане же, если они не могли избежать самого столкновения с тем, что порождает конфликтность — а сам факт существования туземного населения уже является для англичан конфликтогенным, ведь туземное население так или иначе препятствует реализации собственно английских представлений, — то они стремились поставить между собой и местным населением барьер.

К чему приводило наличие психологического барьера между англичанами и коренным населением колоний? Эдвард Спайсер в книге «Циклы завоевания» описывает как из «политики изоляции» постепенно развивалась концепция резерваций, воплотившаяся в отношениях с индейцами Северной Америки. Изначально эта концепция выразилась в том, что с рядом индейских племен были подписаны договоры как бы о территориальном разграничении. Но существенным в этих договорах для англичан было не определение территориальных границ (напротив, они изначально игнорировали эти границы), а то, что в результате самого акта подписания договора индейское племя превращалось для англичан в некоего юридического субъекта, через что отношения с ним вводились в строго определенные и ограниченные рамки. Очевидная бессмысленность наделения индейцев статусом юридического лица, при том, что никакие права де-факто за ними не признавались, параллельно навязчивым желанием англо-американцев придерживаться даже в случаях откровенного насилия определенных ритуалов, свойственных международным отношениям, указывает на то, что внешний статус индейцев имел в глазах колонистов самостоятельную ценность. Он давал возможность экстериоризировать туземный фактор, отделить его от себя и тем самым получить возможность абстрагироваться от него.

Такие сложные психологические комплексы, казалось бы, должны были остановить колонизацию. А между тем англичане создали империю значительно более прочную, чем, например, испанцы, хотя последние прикладывали к созданию империи больше сознательных усилий. Значит ли это, что разгадка — в коммерческих способностях англичан?

«Империя — это торговля», — говорил Дж. Чемберлен. И действи­тельно, значительная доля справедливости есть в той точке зрения, что Британская империя является «коммерческой комбинацией, деловым синдикатом»27. Но этого объяснения недостаточно, ибо как психологически могли сочетаться эта гипертрофированная самозамкнутость англичан и гигантский размах их торговых операций, заставлявший проникать их в самые удаленные части земли и чувствовать там себя полными хозяевами?

Т. Маколи сетовал на то, что англичане вовсе не интересуются Ин­дией и «предмет этот для большинства читателей кажется не только скуч­ным, но и положительно неприятным». Пик английской завоевательной политики на Востоке по времени (первая половина XIX века) совпал с пи­ком антиимперских настроений в Англии, так что кажется, словно жизнь на Британских островах текла сама по себе, а на Востоке, где основным принципом британской политики уже стала «оборона Индии» — сама по себе. Англичане уже словно бы свыклись с мыслью о неизбежности потери колоний и даже желательности их отпадения, как то проповедовали экономисты Манчестерской школы. Узнав о коварстве и жестокостях пол­ководца У. Хастингса, английское общественное мнение поначалу воз­мутилось, однако гнев прошел быстро, и У. Хастингс был оправдан пар­ламентским судом, ибо осуждение его по справедливости требовало и отказа «от преимуществ, добытых столь сомнительным путем. Но на это не решился бы ни один англичанин».

Между тем Дж. Гобсон, обвиняя английских империалистов во всех смертных грехах, оправдывает их в одном: «Психические переживания, которые бросают нас на защиту миссии империализма, конечно, не ли­цемерны, конечно, не лживы и не симулированы. Отчасти здесь самооб­ман — результат не продуманных до конца идей, отчасти явление психической аберрации... Это свойство примирить в душе непримири­мое, одновременно хранить в уме как за непроницаемой переборкой ан­тагонистические явления и чувства, быть может, явление исключительно английское. Я повторяю, это не лицемерие; если бы противоположность идей чувствам осознавалась бы — игра была бы проиграна; залог ус­пеха — бессознательность».

По сути, то, о чем говорит Гобсон — это типичная структура функционального внутрикультурного конфликта, когда различные группы внутри этноса ведут себя прямо противоположным образом, и левая рука, кажется, не знает, что делает правая, но результат оказывается комфортным для этноса в целом. В этом смысле показательно высказывание Дж. Фраунда о том, что Британская империя будет существовать даже несмотря на «глупость ее правителей и безразличие ее детей». Здесь мы имеем дело с выражением противоречивости внутренних установок англичан. Англичане осваивали весь земной шар, но при этом стремились абстрагироваться от всего, что в нем было неанглийского. Поскольку такой образ действия практически невыполним, колонизация волей-неволей связана с установлением определенных отношений и связей с внешним неанглийским миром, то выход состоял в том, чтобы не замечать само наличие этих связей. Для англичан Британских островов это означало не замечать наличие собственной империи. Действовать в ней, жить в ней, но не видеть ее. Так продолжалось до середины XIX века, когда не видеть империю далее было уже невозможно.

Альянс между религией и торговлей

Тем не менее, была, очевидно, некая мощная сила, которая толкала англичан к созданию и сохранению империи. При наличии всех психологических трудностей, которые несла с собой британская колонизация, абсолютно невозможно представить себе, чтобы она имела лишь утилитарные основания.

А если так, то мнение о внерелигиозном характере Британской империи ошибочно и вызвано тем, что до XIX века миссионерское движение не было значимым фактором британской имперской экспансии.

Приходится только удивляться тому, что все исследователи, за очень редким исключением, отказывали Британской империи в каком-либо идеологическом основании. «Мысль о всеобщей христианской империи никогда не пускала корней на британских островах», как об этом писал один из наиболее известных германских геополитиков Э.Обст. Но так ли это? Если миссия была неимоверно затруднена психологически, то это не значит, что ее не хотели. Не мочь — не означает не хотеть. И если стимулом к созданию империи было мощное религиозное основание, то ни из чего не следует, что внешне это будет проявляться таким уж прямолинейным образом. Имперские доминанты получали в сознании англичан достаточно причудливое выражение. Следует ожидать, что и их религиозные основания имеют сложную форму.

Справедливы слова английского историка Л. Райта, что «если мы будем объяснять, что такое Ост-Индская компания в поняти­ях наших дней, т.е. как корпорацию жадных империалистов, использую­щих религию как средство эксплуатации и своих собственных рабочих, и других народов, мы проявим абсолютное непонимание того периода». Очень многие смотрели на Британскую империю как на «торговый синдикат», но в ее истории не было ни одного периода, по отношению к которому это определение было бы справедливо. Можно лишь сказать, что Британская империя, кроме всего прочего была и «торговым синдикатом». Другой историк, А.Портер, выразился еще более категорично: «Прирожден­ный альянс между религией и торговлей в конце

XVI — начале XVII века оказал глубокое влияние на то, что в один прекрасный день было назва­но Британской империей».

Л.Райт в книге «Религия и империя» подробно разбирает эту проблему. Он отмечает, что хотя, «в отличие от испанских и португаль­ских католических проповедников, новые протестантские миссионеры были убеждены, что они не нуждаются в государстве и его помощи», однако «влияние духовенства и его проповеди было могущественным фактором в создании общественного настроя в отношении к морской экспансии». «Сплошь и рядом духовенство яковитской Англии было настроено в духе меркантилизма. Духовенство выступало за ту же политику, что и люди коммерции». В свою очередь, торговцы и моряки верили, что они явля­ются орудием Провидения. «Искренняя вера в Божественное предопре­деление не может быть поставлена под сомнение никем из тех, кто изу­чал религиозные основания елизаветинской Англии. Из этого не следу­ет, что все судовладельцы и капитаны сами по себе были благочестивы­ми людьми, которые регулярно молились и пели псалмы; но мало кто, даже из наиболее нечестивых среди них, решился бы выражать сомне­ние в Божественном вмешательстве, большинство имело положитель­ную веру в то, что Бог все видит своим всевидящим оком... Благочести­вые замечания, встречающиеся в вахтенных журналах, удивляют совре­менного читателя как нечто, совершенно не относящееся к делу... Но в начале XVII века эти комментарии были выражением настроения эпохи».

Так, например, при основании в 1600 году Ост-Индской компании отбором капелланов для нее занимался сам ее глава Т. Смит, известный как человек примерного благочестия. Он «обращался в Оксфорд и Кемб­ридж для того, чтобы получить рекомендации... Кандидаты должны были прочитать испытательную проповедь на заданные слова из Евангелия служащим компании. Эти деловые люди были знатоками проповедей, они обсуждали их со знанием дела не хуже, чем профессиональные док­тора богословия». При отборе капелланов имелась в виду и цель мис­сии. «Необходимость обращения язычников в протестантизм была по­стоянной темой английских дискуссий о колонизации»28 .

Однако, несмотря на значительный интерес общества к вопросам проповеди, в реальности английская миссия была крайне слабой. Попытаемся понять причину этого, обратившись к истории формирования концепции Британской империи.

Прежде всего нас ждут неожиданности в том, что касается английского понимания слова «империя», как оно сложилось в начале XVI века. В период между 1500-м и 1650-м годами некоторые принципиально важные концепции изменили свой смысл и вошли в общественное употребле­ние. Это концепции «страны» (country), «сообщества» (commonwealth), «империи» и «нации». Изменение значений слов происходило главным образом в XVI веке. Эти четыре слова стали пониматься как синонимы, при­обретя смысл, который, с небольшими изменениями, они сохранили и впоследствии и который совершенно отличался от принятого в предше­ствующую пору. Они стали означать «суверенный народ Англии». Соот­ветственно изменилось и значение слова «народ».

Слово «country», первоначальным значением которого было «coun­ty» — административная единица, стало синонимом слова «nation» и уже в первой трети XVI века приобрело связь с понятием «patrie». В словаре Т. Элиота (1538 год) слово «patrie» было переведено как «a country». Слово «commonwealth» в значении «сообщество» стало использоваться в каче­стве взаимозаменяемого с терминами «country» и «nation».

С понятием «нация» начинает тесно связываться и понятие «импе­рия». «В средневековой политической мысли «империя» (imperium) была тесно связана с королевским достоинством. Понятие «империя» лежало в основе понятия «император». Император обладал суверенной властью внутри его королевства во всех светских делах... Это значение было ра­дикальным образом изменено в Акте 1533 года, в котором понятие «импе­рия» было распространено и на духовные вопросы и использовано в зна­чении «политическое единство», «самоуправляющееся государство, сво­бодное от каких бы то ни было чужеземных властителей», «суверенное национальное государство».

Следует отметить, что бытие Англии в качестве «нации» было непо­средственным образом связано с понятием «представительское управ­ление». Представительство английского народа, являющегося «нацией», символическим образом возвышало его положение в качестве элиты, которая имела право и была призвана стать новой аристократией. «Та­ким образом, национальность делала каждого англичанина дворяни­ном, и голубая кровь не была больше связана с достижением высокого статуса в обществе», — отмечает Л.Гринфилд в книге «Национализм: пять дорог к Современности».

Здесь для нас чрезвычайно важно сделать следующие замечания. «Представительское управление» при его определенной интерпретации можно рассматривать как «способ действия», атрибут, присущий полноценному человеческому сообществу, а не как политическую цель. При этом, поскольку понятия «нация», «сообщество», «империя» являются в этот период фактически синонимичными, «представительское управление» как «способ действия» следует рассматривать как присущий им всем. В этот же ряд понятий следует ввести и «англиканскую церковь». Ей так же присущ атрибут «представительское управление» — что выразилось в специфике миссионерской практики англичан. Причем данный способ действия в сознании англичан приводит к возвышению над всем окружающим миром и логически перерастает в атрибут «образа мы». На раннем этапе он трактовался как религиозное превосходство, затем как одновременно превосходство имперское («лучшая в мире система управления народами») и национальное. Затем он стал пониматься как превосходство социальное. Но каждый из этих случаев более сложен, чем это кажется на первый взгляд. Так и знаменитый британский национализм, поражавший всю Европу, в действительности далеко отстоял от того, что обычно понимают под этим понятием.

Все более глубокие корни пускает мысль о богоизбранности англий­ского народа. В 1559 году будущий епископ Лондонский Дж. Эйомер про­возгласил, что Бог — англичанин, и призвал своих соотечественников семь раз в день благодарить Его, что они родились англичанами, а не итальянцами, французами или немцами. Дж. Фоке писал в «Книге муче­ников», что быть англичанином означает быть истинным христианином: «английский народ избранный, выделенный среди других народов, пред­почитаемый Богом. Сила и слава Англии необходима для Царствия Божия». Триумф протестантизма был национальным триумфом. Идентификация Реформации с «английскостью» вела к провозглашению Рима национальным врагом и исключением католиков из английской нации. Епископ X. Латимер первым заговорил о «Боге Англии», а архие­пископ Краимер связал вопросы вероучения с проблемой национальной независимости Англии и ее национальных интересов.

Итак, национализм того времени определялся не в этнических категориях. Он определялся в терминах религиозно-политических. Он был связан с идеями самоуправления и протестантизма (англиканства). Эти два последних понятия также были непосредственным образом связаны с понятием «империя», то есть самоуправления в религиозных вопросах. Сошлюсь еще раз на Л.Гринфилда: «Протестантизм был возможен в Англии, только если она была им­перией. А она была империей, только если она была нацией… Когда английское духовенство думало о Новом Свете, оно мечтало об обшир­ной Протестантской империи». Таким образом, мы видим, что британская империя имела религиозную подоплеку, столь же интенсивную, какая была у Российской империи.

Культ империи

В чем же состояла суть английской религиозной миссии?

Легко понять, почему проповедь протестантизма в его английском варианте была затруднена. Ведь английский протестантизм был тесно переплетен с понятием «нация», «национальная церковь». Британская империя несла с собой идею самоуправляющейся нации. Именно поэтому, очевидно, английские купцы, националисты и меркантилисты проявляли значительную осведомленность в вопросах теологии. Однако только в XIX веке по­явились идеи, позволяющие распространять понятие национальной цер­кви на другие народы. Был провозглашен отказ от «эклесиоцентризма», т.е. «от установления по всему миру институциональных церквей запад­ного типа». Г. Венн и Р. Андерсон разработали концепцию самоуправ­ляющейся церкви. Идея состояла в необходимости отдельной автоном­ной структуры для каждой туземной церковной организации. «Одна из основных целей миссионерской активности должна быть определена в терминах “взращиваемой церкви”»29. Однако эта стратегия подразумева­ла по сути «выращивание» скорее нации, чем церкви, что создавало, в свою очередь, новые проблемы.

Последнее обстоятельство должно было вызвать определенный перенос понятий и акцентов. Действительно, именно в это время в сознании англичан все более отчетливо проявляется представление, что они всюду несут с собой идею свободного управления и представительских органов, что в целом коррелировало с концепцией самоуправляющейся церкви. Однако в это время наблюдается рост расистских установок, чего почти не было раньше. Так, слово «ниггер» стало употребляться в отношении ин­дийцев только с 40-х годов XIX века. Английский историк, Е.Баркер, утверждая, что англичане в Индии не «индизировались», уточняет, «в отличие от первых завоевателей». Для завоевателей же (Клайва и других) индийцы были недругами, но отнюдь не презренной расой. В записках и мемуарах английских офицеров, служащих на вечно неспокойной северо-западной границе, тоже выражается отношение к индийцам более нормально. (Да и трудно иначе, если служишь долгие годы бок о бок.) Фельдмаршал Робертс вспоминает о случаях, когда английские офицеры, абсолютно верившие своим подчиненным, узнав об их предательстве (мятеж 1857—1858 годов), пускали себе пулю в лоб, или о старом полковнике, клявшемся жизнью в преданности своих солдат и рыдавшем, видя как их разоружают, т.е. оказывают недоверие и тем самым оскорбляют.

Среди многих викторианцев возникало ощущение, что «вестернизация — это опасное занятие. Возможно, не-европейцы вовсе не были потенци­альными английскими джентльменами, которые лишь подзадержались в своем развитии, а расой, чуждой по самому своему существу»30 .

«Представительское самоуправление» было осознано как цель имперского действия... Целью действия (ценностной доминантой) было провозглашено то, что до сих пор было условием действия, атрибутом человека, без чего человек просто не был полноценным человеком. Перенесение данной парадигмы в разряд целей вело к ее размыванию и угрожало самой парадигме империи в сознании англичан. Признание новых целей не могло произойти безболезненно, оно требовало изменения «образа мы». Поэтому данная цель одновременно и декларировалась, и отвергалась в качестве цели практической. Дж. Морли, статс-секретарь по делам Индии, заявил в 1908 году: «Если бы мое существование в качестве официального лица и даже телесно было продолжено судьбою в двадцать раз более того, что в действительности возможно, то и в конце столь долго­го своего поприща я стал бы утверждать, что парламентская система Индии совсем не та цель, которую я имею в виду».

Выходом из психологического тупика оказывается формирование идеологии Нового империализма, основанием которой стала идея нации. В ней атрибут «представительского самоуправления» относится только к англичанам, которые и признавались людьми по преимуществу. До сих пор такой прямолинейности не было. Британский национализм в качестве идеологии развился как реакция на извечные психологические комплексы англичан в качестве колонизаторов.

Создание великой Британской империи в Азии стало восприниматься как романтический подвиг мужества, а не как деловое предприятие. В своем выступлении в Кристальном дворце 24 июня 1872 года Бенджамин Дизраэли сказал: «Англичане гордятся своей огромной страной и же­лают достигнуть еще большего ее увеличения; англичане принадлежат к имперской стране и желают, если только это возможно, создать импе­рию». Он не произнес ничего нового, а просто констатировал факт. С середины XIX века империя была осознана как целостность и данность. «Из конца в конец Англии во всех слоях английского общества почти поголовно увлечение политической теорией-мечтой об Англии, разросшейся на полмира, охватывающей весь британский мир в одно крепкое неразрыв­ное целое, в огромную мощную, первую в мире империю», — пишет В.Устинов в книге «Об английском империализме».

Именно в это время на Британских островах империализм стано­вится окончательно философией истории и для кого-то превращается в настоящий культ, так что «гордому англичанину... в словах “имперское верховенство Британской империи” слышится нечто призывное к его сердцу, ласкающее его слух»31 .

«Бремя белого человека»

Параллельно с развитием культа империализма шел другой процесс, который начался не на Британских островах, а с Британской Индии. Там возникла идеология «бремени белого человека», сыгравшая важнейшую роль в модификации английской этнической картины мира.

Британцы в Индии — это особая порода людей — викторианцы. Типичный представитель эпохи царствования королевы Виктории — это самоуверенный подтянутый человек, не знающий ни в чем слабинки, крайне дисциплинированный, с гипертрофированным чувством долга, прекрасно воспитанный джентльмен, придерживающийся в своей жизни самых строгих правил и семейных традиций, религия которого сводится к нескольким исключительно нравственного характера заповедям. «Викторианский период, который обычно ассоциируется с подъемом в обществе христианских ценностей, в действительности не был эпохой веры. Может быть, правильнее было описать его как эпоху отсутствия веры... период, ознаменованный стремлением к разрушению веры. Викторианская эпоха, не будучи эпохой веры, была тем не менее эпохой большой нравственной серьезности, культа хорошего поведения. Это была как бы секулярная религия»32.

Британскую Индийскую империю создавали люди именно такого типа и помимо прочего «империя была для них средством нравственного самовоспитания». Этот тип человека воспевался и романтизировался в имперской литературе. Возникал своего рода культ «воинственной энергии, суровой и по отношению к себе, и по отношению к другим, ищущий красоту в храбрости и справедливость лишь в силе»33 .

Этот дух героического империализма и зарождался в Британской Индии тогда, когда в Англии наблюдалось отсутствие веры в империю и отсутствие интереса к ее дальнейшей судьбе, и уже потом, в последней трети XIX века «драма нового империализма была разыграна в тропических лесах, на берегах величественных рек, среди песчаных пустынь и на ужасных горных перевалах Африки. Это был его [нового империализма] триумф и его героическая трагедия»34. Индия же виделась «раем для мужественных людей», стоически переносивших все трудности и опасности. Здесь и складывалась та идеология, которую Киплинг выразил в своем знаменитом «Бремени белого человека».

И эти гордые англичане как будто на самом деле ощущали себя слугами покоренных народов. По существу, они творили в Индии «свой» мир. Среди них были такие люди, как Томас Маколи и С.Травелайен, стремившиеся «полностью переустроить индийскую жизнь на английский манер. Их энтузиазм был в буквальном смысле безграничен; они надеялись, что уже в пределах одного поколения высшие классы Индии примут христианство, будут говорить по-английски, освободятся от идолопоклонства и активно вольются в управление страной»35 . Конечно, разным англичанам этот «свой» мир представлялся по-разному.

С идеологией «бремени белого человека» была связана, с одной стороны, доктрина о цивилизаторской миссии англичан, их призвании насаждать по всему миру искусство свободного управления (и в этом своем срезе данная идеология приближается к имперской цели-ценности), а с другой — верой в генетическое превосходство британской расы, что вело к примитивному национализму. Причем эти две составляющие были порой так тесно переплетены, что между ними не было как бы никакой грани, они плавно переливались одна в другую. Их противоположность скорее была понятна в теории, чем видна на практике.

Воплощением слитых воедино противоречий явилась фигура Сесиля Родса, деятеля уже Африканской империи и друга Р. Киплинга. Для него смысл Британской империи состоял в том благодеянии, которое она оказывает человечеству, обращая народы к цивилизации, однако непоколебимо было и его убеждение, что англичане должны извлечь из этого обстоятельства всю возможную пользу для себя. Родсу принадлежит знаменитая фраза: «Чистая филантропия — очень хороша, но филантропия плюс пять процентов годовых еще лучше». Философские взгляды С. Родса так описываются в одной из его биографий: если существует Бог, то в истории должны быть Божественные цели. Ими является, вероятнее всего, эволюция человека в сторону создания более совершенного типа людей. Поскольку Родс считал, что порода людей, имеющая наилучшие шансы в эволюции, — это англо-саксонская раса, то делал заключение, что для служения Божественной цели следует стремиться к утверждению господства англо-саксонской расы. Если так мог всерьез считать Родс, то и слова лорда Розбери о том, что Британская империя является «величайшим мировым агентством добра, которое когда-либо видел свет», не следует считать обычным лицемерием.

Идеология «бремени белого человека» фактически примеряла различные составляющие английского имперского комплекса: национальное превосходство, самоотверженное служение религиозной идее, насаждение по всему миру искусства свободного самоуправления и романтика покорения мира. Это новая интерпретация имперской идеологии, где вновь религиозная, национальная, имперская и социальная составляющая выступают в единстве. Парадигма же «представительского самоуправления» вновь занимает место не ценности — «цели действия» (целью действия теперь является втягивание мира в англий-скую орбиту), а «способом действия», а именно, способом покорения мира. Эта идеологема находит свое выражение в мандатной системе, примененной на практике после Первой мировой войны. Ко второй половине XIX века в Британской империи наблюдался переход от непрямого, сохраняющего значительные элементы автономии управления колониями, к прямому централизованному управлению. Но уже к началу XX века доминирующим принципом британской имперской практики становится протекторатное правление. Это было серьезной модификацией английской картины мира.

Формы имперского управления

Попробуем сравнить между собой практику двух империй. Мы привыкли считать, что для Российской характерно прямое управление, а для Британской — протекторат. На практике все было сложнее (или, если хотите, проще).

В Британской Индии наблюдалась очевидная тенденция к прямому и унитарному управлению. Еще в начале XIX века исследователь Британской империи шведский генерал-майор граф Биорнштейн писал, что вероятнее всего «субсидиальные [протекторатные] государства будут включены в состав владений [Ост-Индской] компании по мере того, как царствующие ныне государи перестанут жить». И действительно, к семидесятым голам XIX века из 75883 кв. миль, образующих англо-азиатский мир, 30391 кв. миля находилась под прямым управлением. И с течением времени «тенденция сводилась к более решительному и энергичному контролю метрополии над аннексированными территориями; протектораты, совместные управления и сферы влияния превращались в типичные британские владения на манер коронных колоний»36 .

На протяжении всего XIX века наблюдалась явная тенденция к авторитаризму. Так, Джон Марли, статс-секретарь по делам Индии, в речи, произнесенной в 1908 году в Палате лордов, заявил: «Если бы мое существование в качестве официального лица и даже телесно было продолжено судьбою в двадцать раз более того, что в действительности возможно, то и в конце столь длинного своего поприща я стал бы утверждать, что парламентская система для Индии совсем не та цель, которую я имею в виду». Р. Киплинг был безусловным сторонником жесткого авторитарного управления Индией, которое он сравнивал с локомотивом, несущимся полным ходом: никакая демократия при этом невозможна.

В то время именно данные идеи в значительной мере определяли политику англичан в Индии, хотя наряду с ними существовали и цивилизаторско-демократические идеи, которые с начала ХХ века стали проявляться все более отчетливо, а после Первой мировой войны превратились в доминирующие. Но, конечно, понадобилось широкое антиколониальное и антибританское движение, чтобы Индия добилась независимости.

Британская Индия представляла собой почти особое государство, где большинство дел не только внутренней, но и внешней политики находилось в ведении генерал-губернатора Индии. Ост-Индская компания была чем-то вроде государства в государстве, обладала правом объявлять войны и заключать мир. Но и после упразднения компании в 1858 году, в компетенцию индийского правительства, как перечисляет И.И.Филиппов в книге «Государственное устройство Индии», входило «поддержание мира и безопасности в морях, омывающих индийские берега, наблюдение за движением морской торговли и тарифами своих соседей, течением событий на границах Афганистана, Сиама, Тонкина, Китая, России и Персии, защита владетелей островов и приморских областей в Персидском заливе и на Аравийском полуострове и содержание укрепленных постов в Адене».

Со своей стороны, Туркестан представлял собой тоже достаточно автономное образование, находясь под почти неограниченным управлением туркестанского генерал-губернатора, которого «Государь Император почел за благо снабдить политическими полномочиями на ведение переговоров и заключение трактатов со всеми ханами и независимыми владетелями Средней Азии»37 . Так же, как и англичане, русские в Средней Азии «оставляли своим завоеванным народам многие существенные формы управления и жизни по шариату», при том, что на других окраинах империи система местного самоуправления и социальная структура унифицировались по общероссийскому образцу. И если еще при организации Киргизской степи «родовое деление киргиз уничтожалось» (в скобках заметим, что киргизами в литературе того времени именовались просто тюрки-кочевники), точнее, игнорировалось при образовании уездов и аулов, то уже в Туркестанском крае — «крупные родовые подразделения совпадали с подразделениями на волости, — родовые правители были выбраны в волостное управление и недовольных не оказалось»38 .

Россия в Средней Азии попробовала и протекторатную форму правления (в вассальной зависимости от нее в различное время находились разные азиатские ханства, российским протекторатом была Бухара). Более того, русские усвоили себе и чисто английские способы действия в зонах влияния, в частности, «“аксиому”: нация, занимающая у нас деньги — нация побежденная», и добились экономического преобладания в Персии путем разумной тарифной (я имею в виду мероприятия гр. Витте) и транспортной политики, и даже завязали экономическую борьбу с Англией в Персидском заливе. Все это происходило, конечно, под аккомпанемент жалоб на свою полную неспособность к торговле: «Бухара, Хива, Коканд больше ввозят в Россию, нежели получают из нее, выручая разницу наличным золотом... Торговля с Персией тоже заключается большей частью в пользу иранцев… Какая уж тут борьба с Англией, когда мы с киргизами и бухарцами справиться не можем». Все эти стенания приводятся в книге С. Южакова «Англо-русская распря».

Однако в русской печати появлялись и совершенно новые, металлические нотки. Так, Р.Фадеевв «Письмах с Кавказа к редактору Московских ведомостей» пишет: «Ни одно европейское государство, имеющее владения на Востоке, не относится нигде к азиатским подданным, как к собственным гражданам. Иначе быть не может. Европейские подданные составляют самую суть государства, азиатские же — политическое средство для достижения цели». Короче, одни мы такие глупые, что прежде всего любым туземцам на любой окраине даем права нашего гражданства, после чего уже не можем драть с них три шкуры.

К счастью, эти сентенции, совершенно убийственные для русской имперской психологии, особого резонанса не получают. Что же касается экономической стороны колонизации, то аргументы и англичан, и русских схожи, а высказывание Дж. Сили на этот счет просто великолепно: «Индия не является для Англии доходной статьей, и англичанам было бы стыдно, если бы, управляя ею, они каким-либо образом жертвовали ее интересами в пользу своих собственных». В России не прекращаются сетования по поводу того, что все окраины, а особенно Средняя Азия, находятся на дотации. Правда, однако, то, что Россия в XIX веке делала в Средней Азии большие капиталовложения, не дававшие непосредственной отдачи, но обещавшие солидные выгоды в будущем; в целом, кажется, экономическую политику России в Средней Азии следует признать разумной. Но вернемся к нашему сравнению.

Русские совершенно сознательно ставили своей задачей ассимиляцию окраин: «Русское правительство должно всегда стремиться к ассимилированию туземного населения к русской народности», т.е. к тому, чтобы «образовать и развивать [мусульман] в видах правительства, для них чужого, с которым они неизбежно, силой исторических обстоятельств, должны примириться и сжиться на всегда». Дело доходило до того, что мусульманам платили деньги, чтобы они отдавали детей в русские школы. На совместное обучение русских и инородцев, т.е. на создание русско-туземных школ, при первом генерал-губернаторе Туркестана К.П. фон Кауфмане делался особый упор, причем имелось в виду и соответствующее воспитание русских: «туземцы скорее сближаются через это с русскими своими товарищами и осваиваются с разговорным русским языком; русские ученики школы также сближаются с туземцами и привыкают смотреть на них без предрассудков; те и другие забывают племенную рознь и перестают не доверять друг другу... Узкий, исключительно племенной горизонт тех и других расширяется», — такую предполагаемую идиллию описывает И.К.Остроумов в книге «К истории народного образования в Туркестанском крае». Туземные ученики, особенно если они действительно оказывались умницами, вызывали искреннее умиление. Тем более «в высшей степени странно, но вместе с тем утешительно видеть сарта [таджика], едущего на дрожках, либо в коляске, посещающего наши балы и собрания, пьющего в русской компании вино. Все это утешительно в том отношении, что за материальной стороной следует и интеллектуальная»39 . Не утешительным было только то, что туземных учеников в русско-туземных школах считали единицами, ассимиляция почти не происходила, русские и туземцы общались между собой почти только лишь по казенной надобности, а, как отмечается в «Сборнике документов и статей по вопросу образования инородцев», выпущенном в 1869 году, «в местах, где живут вместе русские и татары, все русские говорят по-татарски и весьма немногие татары говорят по-русски».

При этом русские живут на новозавоеванных территориях под мощной защитой правительства. Е.Марков в книге «Россия в Средней Азии» приводит записи рассказов переселенцев: «Нас ни сарты, ни киргизы не обижают, ни Боже мой! Боятся русских!.. Мы с мужем три года в Мурза-Рабате на станции жили совсем одни, уж на что кажется степь глухая... А никогда ничего такого не было, грех сказать. Потому что строгость от начальства. А если бы не строго, и жить было бы нельзя!.. Промеж собой у них за всякую малость драка». То же рассказывают мужики, волей судьбы оказавшиеся близ Ашхабада: «Здесь на это строго. Чуть что, сейчас весь аул в ответе. Переймут у них воду дня на три, на четыре, — хоть переколейте все, — ну и выдадут виновного. А с ним расправа коротка... Дюже боятся наших». Так что русские, по существу, оказывались, хотели они того или нет, привилегированным классом, к которому относились с опаской и контактов с которым избегали.

Точно так же и «англичане в Индии, высокого ли, низкого происхождения, были высшим классом». Стиралась даже разница между чиновниками и нечиновниками, минимизировались сословные различия — все англичане в Индии чувствовали себя аристократами, «сахибами». Стремясь как можно более приблизить свою жизнь в Индии к жизни в Англии, они как бы абстрагировались от туземного общества. Общение с туземцами даже по долгу службы и даже для тех, кто прекрасно владел местными языками, было обременительной обязанностью. Литература пестрит примерами не просто пренебрежительного, а прямо вызывающе хамского отношения англичан к индийцам, полного игнорирования их чувств. Причем, как отмечает в работе «Иллюзия постоянства. Британский империализм в Индии» Ф.Хатчинс, «это чувство превосходства базировалось не на религии, не на интеллектуальном превосходстве, не на образованности, не на классовом факторе... а исключительно на принадлежности к национальной группе» и «на вере в святость Соединенного Королевства». Английский чиновник, будь он даже образцом честности (коррупция в Британской Индии вообще была невелика), был абсолютно непреклонен, если дело касалось требования какого-либо социального равенства между англичанами и туземцами. У англичан было четкое сознание, что управление — их призвание и без них в Индии воцарится хаос, не было «и тени сомнения относительно высшей компетентности англичан во всех вопросах управления, совершенно независимо от климатиче-ских, расовых и других условий40.

Эта вера в свое превосходство была столь поразительной, что генерал Снесарев писал: «Они, мне кажется, просто лицемерят... Они не могут усомниться в даровании народа, который создал санскрит, наметил основы грамматики языка, дал миру цифру и музыкальную гамму».

Результаты вопреки намерениям

Из всего уже сказанного напрашивается вывод: мы хотели ассимилировать жителей Средней Азии, однако удалось это слабо, англичане не хотели ассимилировать индийцев, но это до какой-то степени происходило само собой. Итоговый результат оказывался примерно одинаковым.

Вообще парадокс этих двух частей двух империй (Средней Азии и Индии) состоял в том, что в них на удивление не удавалось именно то, к чему более всего стремились и, напротив, как-то само собой получалось то, к чему особого интереса не проявляли. Мы уже говорили, что англичане считали себя наделенными особым талантом управления. Однако их неудачи в Индии часто объясняли именно негодной организацией управления, которое туземным населением переносилось с трудом. Де Лакост заявляет: «Туземцы англичан не любят. Причина заключается в английском способе управления страной». Русские привычно жаловались на «наше неумение управлять инородцами», однако, по мнению того же де Лакоста, «среднеазиатские народности легко переносят русское владычество».

Англичане сплошь и рядом говорили о своей цивилизаторской миссии. В России, конечно, никаких подобных мыслей возникать не могло. Однако, что касается Англии, то «положение, будто незыблемое правило нашего правления всегда заключается в воспитании наших владений в духе и принципах этой теории [представительного самоуправления], есть величайшее искажение фактов нашими колониальными и имперскими политиками, которое только можно придумать», — заявляет Джон Гобсон. Индийские мусульмане с большим удивлением узнают, что мусульмане в России имеют своих представителей в Государственной Думе — «на другой же день в газете "Пайса-Ахбар" была помещена заметка о нашей Думе и о присутствии в ней представителей-мусульман»41 . Более того, случалось так, что благодаря юридическому и фактическому равноправию на некоторых инородческих окраинах Российской империи складывалось фактическое самоуправление, а Великое княжество Финляндское имело самоуправление легально.

О техническом развитии регионов империи англичане говорили очень много. Техницизм был стержнем политической мысли Киплинга. Для русских эта тема второстепенна, однако успехи в данной области у русских и англичан примерно одинаковы. С удивительной скоростью Россия строит железные дороги к своим южным рубежам. Англичанин Вигхейм посвящает целую главу описанию того, что Россия сделала для развития Закавказья: «Только сравните Ереван с Табризом или Эрзрумом и разница будет сразу же очевидна». Т.Мун, исследователь из Колумбийского университета, в книге «Империализм и мировая политика» между прочим пишет: «Под русским владычеством туркмены перестали заниматься разбоем и кражей рабов и в большей или меньшей степени перешли к оседлому быту, занявшись земледелием и хлопководством. Другие расы прогрессировали еще больше. Русские железные дороги дали возможность сбывать скот, молочные продукты и миллионы каракулевых барашков из Бухары. Но самым важным нововведением было, конечно, развитие хлопководства».

С другой стороны, для России существенно было то, что она, мыслившая себя преемницей Византии, должна была стать великим Православным царством. Однако она практически совсем отказывается от проповеди. «У русских миссионеров нет; они к этому приему не прибегают. Они хотят приобрести доверие покоренных народов, не противоречить им ни в их верованиях, ни в их обычаях», — пишет все тот же де Лакост.

В книге «Россия и Англия в Средней Азии» М.Терентьев с гордостью рассказывает о том, что некий афганец, близко знакомый и с англичанами, и с русскими, говорил: «Каждое воскресенье англичане выходят на базар доказывать, что их Хазрети-Исса (Христос) больше нашего Пейгамбера (пророка) и что их вера настоящая, а наша ничего не стоит... Пейгамбера всячески поносят, кормят его грязью... Вы, русские, этого не делаете, слух об этом дошел и до Индии — все вас за это хвалят». То же и в своих собственных владениях: «честный мусульманин, не переступающий ни одной йоты наших гражданских законов, на наш взгляд, лучше плута христианина, хотя бы тот и соблюдал все точки и запятые религиозных установлений». Более того, «до сих пор мы не только не допускали проповеди Слова мусульманам, но даже отвергали все просьбы туземцев, которые хлопотали о принятии их в Православие. Благовидным предлогом отказа служило незнание просителями русского языка, а следовательно, и невозможность огласить неофита Словом Истины».

Чем объяснить подобную политику? Приводилось несколько причин: во-первых, проповедь вызывает враждебность мусульманского населения, во-вторых, раз туземцы не знают русского языка, христианские истины не могут быть переданы им адекватно и мы будем только плодить ересь. Во всем мире миссионеры изучали туземные языки и никому не приходило в голову, что это туземцы должны учить родной язык проповедника; сами русские, приняв православие от греков, в подавляющем большинстве своем греческого языка не знали, Евангелие было переведено для них на славянский и здесь как-то обошлось без ересей! Короче, пусть мусульмане поживут в России лет сто, пообвыкнутся, а там уж видно будет. Татары жили в России сотни лет, обвыклись, но в XIX веке по отношению к ним сложилось убеждение, что «сколь абсурдно пытаться заставить татар изменить цвет глаз, столь же абсурдно пытаться заставить их поменять свою религию». Более того — среди народов, которые были мусульманами больше по названию и которых не интересовала религия, российская администрация сама укореняла ислам. Это уже явно выходило за границы простой веротерпимости и смахивало на какое-то помрачение. Вот и великое Православное царство!

У англичан было наоборот. Как писал известный немецкий геополитик Эрих Обст, «идеей крестовых походов, которая имела такое большое значение на континенте, Англия почти совершенно не была затронута. Мысль о всеобъемлющей христианской империи никогда не пускала корни на Британских островах». В Индии «первой реакцией имперских деятелей была оппозиция активности христианских миссионеров... Ост-Индская компания, англо-индийские чиновники, британские министры в большинстве своем противодействовали проповеди христианских миссионеров»42 . Так, в 1793 году «миссионер Вильям Керей и его спутники были высланы из Индии... Миссионерская работа была объектом нервозного внимания со стороны Калькуттского правительства и миссионеры без лицензии от директоров [совета директоров Ост-Индской компании] депортировались из Индии»43 . Только начиная с 1813 года миссионерам было разрешено свободно проповедовать в Индии. Таким образом, миссионерское движение формировалось вне рамок имперского комплекса. Не только имперская администрация стала в оппозиции к миссионерам, но и эти последние не очень благоволили к порядкам, установленным империей и, в конечном счете, долгое время, как пишет И.Гобсон, «британских миссионеров вовсе не обуревало желание вмешиваться в политические и коммерческие вопросы... Они стремились спасти души язычников и нисколько не стремились продвинуть британ-скую торговлю вперед или освятить дух империализма».

Итак, первоначально миссионерство не было связано с имперской программой. Это естественно, если учесть, что устроителям Британской Индии — викторианцам, согласно мнению Ф.Хатчинса, «трудно было принять евангельское убеждение, что христианство предполагает связи, которые могут объединить все человечество. Викторианцы либо потеряли свою собственную веру в христианство, либо обратили христианство в запутанный код поведения, который, конечно, не был приемлем для всего человечества». Тем не менее, определенные успехи христианских миссионеров были налицо. В 1816 году в Калькутте появилась первая школа, открытая миссионерами. С годами таких школ становилось все больше. И хотя миссионерская деятельность оставалась слабо связанной с правительством (что не мешало где-то с середины века активно использовать миссионеров в качестве английских политических агентов), в конце столетия королева Виктория произносит красивую фразу, что «империя без религии — дом, построенный на песке». Тем самым христианство становится как бы официальной религией Pax Britanica.

В конце концов в начале XX века в Индии насчитывалось более 300 тысяч индийцев-христиан. Это число, конечно, не велико, но в сравнении с тем, что среди российских среднеазиатских подданных христианами становились единицы, и оно представляется значительным. Причем, напомним, что англичане действовали в этом случае вопреки собственным принципам туземной политики, коль скоро прочность их власти во многом зиждилась на религиозной вражде между мусульманами и индусами.

«Нас гонит какой-то рок…»

Итак, империя делала вовсе не то, что намеревалась. По меткому замечанию Джона Сили, «в Индии имелось в виду одно, а совершалось совершенно другое». Не случайно в конце XIX века одни англичане превратили империализм «в настоящий культ», а другие задавались вопросом, который Сили в книге «Расширение Англии» проговаривает вслух: «О чем хлопочут англичане в Индии, зачем берут на себя заботы и ответственность, сопряженные с управлением двумястами миллионами населения Азии?», и не находя на него ответа, продолжает: «Невольно напрашивается мнение, что тот день, когда смелый гений Клайва сделал из торговой компании политическую силу и положил начало столетию беспрестанных завоеваний, был злосчастным для Англии днем».

Действительно, с середины XVIII века Англия ведет почти непрестанные войны на Востоке. Англия находится в почти постоянном страхе перед «русской угрозой» и фактически провоцирует нарастание этой угрозы. Англичане, стремясь преградить России путь в Индию, оккупируют Кветту, в ответ на что Россия занимает Мерв и оказывается вблизи Герата. Закручивается порочная цепочка событий. Вся английская политика на Востоке зацикливается на обороне Индии. «Не было ни одного события на Среднем и Ближнем Востоке, в котором заботливость Англии за свою колонию не проявилась бы в том или ином виде, чаще в дурном и отвратительном», — пишет генерал Снесарев, имея, в частности, в виду английскую поддержку турецкого деспотизма над христианскими народами, оправдание и подстрекательство турецких зверств ради поддержания неделимости Турции как буфера на пути в Индию, что в самой Англии вызывало негативную реакцию общественного мнения. Англия, по сути, делала то, что делать не хотела, и начинала ощущать, что ее ведет какой-то рок.

Тема рока доминирует и в русской литературе о завоевании Средней Азии. Евгений Марков в книге «Россия в Средней Азии» пишет: «Вместе с умиротворением Каспия началось роковым образом безостановочное движение русских внутрь Туркестана, вверх по реке Сыру, а потом и Аму-Дарье, началась эпоха завоеваний в Центральной Азии, — остановившихся пока на Мерве, Серахсе и Пяндже и переваливших уже на Памир — эту “крышу мира”... Нас гонит все какой-то рок, мы самой природой вынуждены захватывать все дальше и дальше, чего даже и не думали никогда захватывать». Указывая на стихийность российского продвижения в Азию, генерал Снесарев утверждает, что хотя оно и имело более организованный характер и закреплялось регулярной военной силой, «по существу оно оставалось прежним, и разницы между Ермаком и Черняевым нет никакой». «Инициатива дела, понимание обстановки и подготовка средств, словом все, что порождало какой-либо военный план и приводило его в жизнь, — все это находилось в руках среднеазиатских атаманов, какими были Колпаковские, Черняевы, Крыжановские, Романовские, Абрамовы, Скобелевы, Ионовы и многие другие. Петербург всегда расписывался задним числом, смотрел глазами и слушал ушами тех же среднеазиатских атаманов».

Это продвижение вообще не было направлено на какую-то определенную цель, а шло по пути наименьшего сопротивления. «Преграды на северо-западе и юге заставили народную энергию искать другого исхода и других путей; русскому народу оставалась Азия, и он рванул в нее по всем возможным направлениям... Это движение не направлялось на какой-либо фонарь, вроде Индии или Китая, а просто туда, где прежде всего было легче пройти», — свидетельствует Е.Марков. При этом в русском обществе интерес к Средней Азии отсутствовал точно так же, как в Англии интерес к Индии. Как отмечает А.Е.Снесарев, «Мы, русские, в сто раз лучше и основательнее знаем каждое маленькое местечко Италии, Швейцарии, Германии или Франции, ничем не касающееся наших государственных и народных интересов, чем свое собственное многоценное и крайне любопытное приобретение в Средней Азии, к тому же в смысле новизны, оригинальности и выразительности культуры несравненно более привлекательное».

Тому року, который гнал в дебри Азии и русских, и англичан, генерал Снесарев дает одно и то же название — «стремление к власти». В чем-то генерал, по-видимому, прав. Но это не может объяснить всего размаха событий. Не снимает вопроса: зачем? Для англичан вопрос этот оставался мучительной проблемой на долгие времена. Разные авторы разных веков давали на него разные ответы. Многообразие точек зрения характерно и для XX века. Ч.Лукас в качестве причин создания Британской империи называл высокие моральные ценности, филантропию, а также соображения национальной безопасности. Т.Смит видел основную причину расширения пределов империи в политических расчетах, амбициях государственных деятелей и в давлении внешних обстоятельств. Р.Хаэм объяснял экспансию переизбытком у англичан энергии, при том, что сознательно они никакой империи не желали, Г.Вильсон — постоянной необходимостью обороны, а Д.Юзуаг подчеркивал главенствующее значение экономических факторов. Но концы с концами не сходились. Количество работ, доказывающих, что Британская империя была выгодна лишь финансовой олигархии, и работ, столь же убедительно доказывающих, что она была выгодна английскому народу, в целом, примерно одинаково. «Политические противоречия в прошлом иногда создают впечатление, что империя была делом лишь части народа, а не народа как целого... Сейчас этот взгляд представляется устаревшим»44 . Однако из всего этого вовсе не следует ответ на вопрос: чем была для англичан империя?

Англичане, не находя удовлетворительного ответа на вопрос о смысле своей деятельности в Индии, спрашивая русских, зачем делают это они, — слышали в ответ лишь сентенцию в том роде, что со стороны англичан было бы умнее об этом не спрашивать. Но это была лишь отговорка. Все яснее наступало сознание того, что «для народа, одаренного практическим смыслом и предприимчивостью, в этом до сих пор продолжающемся блуждании (в данном случае речь шла о Дальнем Востоке, но, по существу, это то же самое) есть что-то ненормальное. Ясно, что где-то и когда-то мы сбились с пути, отошли от него далеко в сторону и потеряли даже направление, по которому должны были следовать к указанной нам Провидением цели», — признает Дж.Уильямсон в книге «Стадии имперской истории».

В России — та же неясность в отношении имперских целей. Такой авторитетный эксперт, как А.Вандам, в книге «Наше положение» пишет: «По единогласному отзыву всех русских ученых и публицистов, посвящавших свои знания и силы разработке международной жизни России, Восточный вопрос всегда занимал и занимает теперь едва ли не первое место в ряду других вопросов внешней политики русского народа. Но при таком серьезном значении Восточного вопроса... было бы весьма естественным ожидать, что у нас установилось относительно этого вопроса достаточно определенное и ясное представление. Что, собственно, должно пониматься под так называемым Восточным вопросом, в чем заключается для России его смысл и историческое содержание, — точных указаний на это, а тем более ясных и определенных ответов не находится у большинства наших писателей». И это при том, что, по оценке исследователя этой проблемы С.Жигарева, Восточный вопрос был «центром, вокруг которого группируются крупнейшие факты русской истории, главным рычагом и стимулом нашего общественного развития», «вместе с Восточным вопросом изучается история развития русского национального самосознания». Становясь же перед проблемой, чем был для России Восточный вопрос, мы, по существу, ставим вопрос о том, чем была или чем мыслила себя Российская империя. В конце XIX века почти не находилось авторов, которые могли бы дать вразумительный ответ.

Обе империи, одна — в Средней Азии, другая — в Британской Индии, оказывались до странного похожи друг на друга. Результат действий русских и англичан оказывается каким-то усредненным. Это не имперский народ создавал «свой» мир, который представлялся ему «должным», не он реализовывал себя в мире, а обстоятельства подчиняли его себе. Отсюда проистекали общие трудности и общие проблемы.

Две империи: соперничество и взаимовлияние

Ту форму соперничества, что на протяжении второй половины XIX века наблюдалась между Россией и Англией, можно назвать фронтальной. По существу, складывались две огромные фронтовые линии, которые как волны накатывались друг навстречу другу и постепенно захлестывали полосу, которая все еще разделяла их. Под напором этих встречных волн вся промежуточная полоса начинает казаться некой равномерной «сплошной» средой: естественные преграды на ней на удивление игнорируются, наступление русских войск идет прямо по «крыше мира» — высоким горам Памира.

Однако в процессе конфронтации эта как бы сплошная среда получает свою организацию: игнорируются ее естественная структурность, но создается искусственная. Она заполняется специфическими буферными образованиями. При всем разнообразии последних, их функциональное значение в любом случае связано со снижением скорости распространения влияния соперничающих сил в «сплошной» среде. Таким образом, при фронтальном типе соперничества буфер имеет функции «волнореза» для одной, а иногда и для обеих сторон (пример последнего — Тибетское государство). Буферы-«волнорезы» располагались вдоль тех линий соперничества, которые сложились в ходе русско-английского противостояния.

Логика соперничества приводит и к изменению структуры внутриимперского пространства. Организация пространства Ближнего и Среднего Востока в качестве арены соперничества между Россией и Англией вела к тому, что территории, уже вошедшие в состав одной или другой империи, как бы превращались в приграничную «крепость». Несмотря на то, что для Российской империи в целом было характерно прямое управление «забранной» территорией и ее гомогенизация по отношению к прочей территории, а для Британии — протекторатная форма правления и децентрализация, тем не менее русским в Средней Азии и англичанам в Индии не удавалось реализовывать типичные для них модели. В характере управления русским Туркестаном и британской Индией имелось множество сходных черт, которые были следствием объективных закономерностей организации геополитического пространства и не имели отношения к индивидуальным этнокультурным особенностям ни русских, ни англичан.

Так, вопреки обычной российской практике «устанавливать, насколько это было возможно, одинаковый строй жизни для всех подданных царя»45 , в Туркестане, по словам Л.Костенко, автора книги «Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности», русские «оставляли своим завоеванным народам многие существенные формы управления по шариату». Более того, генерал-губернатор фон Кауфман принял себе за правило «выдержанное, последовательное игнорирование ислама» — только бы не дать местному населению повода к волнениям. Туркестан представлял собой достаточно автономное образование, находясь под почти неограниченным управлением генерал-губернатора. Местное население в свое время величало Кауфмана «ярым-падша» — полуцарь.

Очевидно, что почти непосредственная близость Британской империи влияла на русскую туземную политику. Две империи самым пристальным образом наблюдали за действиями друг друга, анализируя самым дотошным образом каждое нововведение в политике соседей, и все, что казалось разумным, перенималось, иногда даже бессознательно. Так, в Туркестанскую администрацию проникла идея подчеркнутого уважения чужих национальных и религиозных проявлений, понятая как залог стабильности империи, идея того, что русское присутствие в регионе не должно понапрасну мозолить глаза местному населению, но в случае недоразумений позволительно принимать любые самые крутые карательные меры (аналог политики канонерок) — то есть несмотря на привычные декларации, формальные права гражданства, население новоприобретенных мест не рассматривалось как вполне «свое», а постепенно приближалось по своему статусу к населению колоний. С жителями Средней Азии не мог уже возникнуть сложный, по сути своей внутренний конфликт, как, например, конфликт русских с армянами в Закавказье — отношения с местным населением упрощались и становились более одномерными.

Сюда же относится и идея жесткого государственного покровительства русским, поселившимся в новозавоеванном крае. (Эту же идею пытался осуществить кн. Голицын в Закавказье, но без успеха.) До этого русским по существу предоставлялось самим справляться со своими проблемами. Они справлялись ценой больших трудностей и потерь, но зато вступая в прямой непосредственный контакт с местным населением, самостоятельно учась находить с ним общий язык (что и было самым ценным), в результате постепенно ассимилируя его, обучая своей вере и исподволь навязывая «центральный» принцип Российской империи. При этом, практически беззащитные, русские не имели никакой возможности ощутить себя высшей расой, проявлять какой-нибудь расизм. Рассчитывая почти только на себя, они были вынуждены смиряться, уживаться с туземцами мирно, как с равными себе. И этот порой мучительный процесс освоения русскими колонистами новых территорий был с точки зрения внутренней стабильности Российской империи значительно более эффективен, сколько бы ни требовал терпения и самоограничения в своих импульсивных проявлениях. Мощная государственная защита, действительно, казалась мерой разумной, но она значительно снижала глубину интеграции и интериоризации нового «забранного» края.

В свою очередь, влияние Российской империи на Британскую (на ее индийскую часть) выражалось в том, что англичане улавливали и непроизвольно заимствовали взгляд на свои владения (на Британскую Индию; к Африканским колониям это не относится), как на единую страну, причем страну континентальную — внутренне связанную и целостную. Происходила, с одной стороны, все большая централизация Индии, а с другой ее самоизоляция (более всего психологическая) от прочих частей Британской империи. Она превращалась в государство в государстве, построенное по своим собственным принципам. «Под влиянием благоприятно сложившихся обстоятельств первая зародившаяся колония Англии в Индии постепенно расширялась и образовывала могущественное государство, которое, как отдельная империя, является присоединенной к английскому королевству, но колония эта все-таки остается для своей метрополии посторонним телом»46. Интересно также, что, по утверждению лорда Керзона, «в строгом смысле слова, Индия — единственная часть английского государства, носящая название империи».

Этот процесс представляется нам в значительной мере следствием русского влияния, постепенного психологического вовлечения двух империй в жизнь друг друга, взаимодействия имперских доминант (тем более, что русские имперские доминанты в Средней Азии тем легче могли быть усвоены англичанами, чем меньше в них оставалось собственно русской характерности, чем более испарялась религиозная составляющая русского имперского комплекса).

Однако в чем взаимовлияния не происходило, в чем каждая из империй сохраняла свою особую специфику — так это в динамике народной колонизации. На нее почти не повлияли ни особые формы управления территориями, ни геостратегические нужды.

Особенности народной колонизации

Народная колонизация Средней Азии шла своим чередом, по обычному для русских алгоритму. В своем отчете об управлении Туркестанским краем его первый генерал-губернатор К.П. фон Кауфман писал: «С занятием в первые годы лучших из местностей, назначенных для заселения, колонизационное движение в край русских переселенцев не только не уменьшилось в последние годы, но, напротив, даже возросло в своей силе, особенно в 1878 и 1879 годах». В последующие годы, когда Семиречье временно входило в состав Степного генерал-губернаторства, переселение в регион было ограничено, а с 1892 по 1899 год запрещено. «Число селений за это время почти не увеличилось (в 1899 году их считалось 30), но значительно увеличилось число душ». Если в 1882 году их было около 15 тысяч, то в 1899 году около 38 тысяч. «Значительное число самовольных переселенцев (1700 семей) пришлось на 1892 год. С 1899 года Семиречье снова было подчинено генерал-губернатору Туркестана... К 1911 году было уже 123 русских поселения»47. С 1896 по 1916 годы в районе Акмолинска и Семипалатинска поселились более миллиона крестьян-переселенцев из России.

Однако, несмотря на столь явные успехи колонизации, между русскими переселенцами и туземным населением вставал невидимый барьер; провозглашавшиеся принципы ассимиляции оставались пустым звуком. Вернее, произошла подмена принципа: место Православия занял гуманитаризм — учение, на основании которого строился национализм европейских народов. На его же основе медленно и постепенно зарождался и русский национализм, который выражался еще не прямо, не через сознание своего превосходства, а встраивался в рамки исконно русского этатизма, который, таким образом, лишался своего религиозного содержания. Собственно, русские уже и не доносили до покоренных народов того принципа, который те должны были по идее (идее империи) принять. Его уже почти забыли и сами русские государственные деятели. Система образования по Ильминскому, широко практиковавшаяся в разных уголках империи, яркий тому пример. Показательно в этой системе образования и то, что она предполагала, как бы мы теперь назвали, «интернациональное воспитание» русских. Государство перестало полагаться на колонизаторский инстинкт русских, а считало нужным их чему-то специально учить. Это, в свою очередь, означало изменение обычной туземной практики, смену экспансионистских парадигм.

Народные массы переставали быть носителями имперской идеи. Активная колонизация Средней Азии в конце XIX — начале ХХ веков не вела к ее интеграции в общеимперское здание. Имперское строительство не могло быть лишь политическим процессом, а должно было стать элементом народной жизни. Для последнего же необходимо было, чтобы комфортная для русского народа модель колонизации получила еще и актуальное идеологическое обоснование, чтобы народ сам был активным проводником основополагающих религиозных ценностей империи.

Интенсивность и прочность народной колонизации зависела не от внешних трудностей и даже не от степени напряженности отношений с местным населением края, не от экстраординарности характера управления краем, а исключительно от внутренней комфортности способа освоения той или иной территории, возможности реализовывать присущие народу алгоритмы интериоризации территории. Облегчение внешних условий переселения в «забранные» края даже снижало его прочность: колонизация «на штыках», под государственным контролем и покровительством была, конечно, безопаснее и легче, но менее прочной, чем тогда, когда русским приходилось самостоятельно заселять новые территории и самим не только адаптироваться к природным условиям, но и приноравливаться к местному населению, как бы «интериоризировать» его в качестве элемента новой территории.

Искажение или ослабление центрального принципа империи не влияло на интенсивность переселенческого потока, но делало колонизацию менее прочной, поскольку не способствовало включению местного населения в общегосударственную целостность, оставляло его как бы внешним для империи элементом. Но в свою очередь колонизация была затруднена и в регионах, представлявших особую значимость с точки зрения центрального принципа империи — это были как бы особые территории, живущие внешне по обычным, но по существу по иным законам, чем другие окраины империи.

Таким образом, народная колонизация могла способствовать процессу интеграции имперской целостности, а могла быть ему безразлична. В свою очередь эта интеграция в некоторых случаях достигалась и без сколько-нибудь значительной колонизации. Каждый из этих случаев должно изучать особо — не может быть выводов, относящихся к русской колонизации вообще. Но нет, как нам представляется, и необходимости изучать все многообразие местных особенностей каждой области. Внешние обстоятельства колонизации были относительно малозначимым фактором. Вопрос в том, чтобы понять, что колонизация является сложным процессом, имеющим свои закономерности и испытывающим сбои под влиянием определенных факторов, которые могут быть выделены и описаны.

История народной колонизации, написанная с этой аналитической точки зрения, больше даст для понимания современности, чем описание межэтниче-ских конфликтов столетней давности. Во всяком случае, именно аналитическая история народной колонизации может дать нам возможность понять, в какой мере и как именно эти конфликты были в свое время внутренне преодолены, а насколько только внешне затушены.

____________________

1 См.: Долинский В. Об отношении России к Среднеазиатским владениям и об устройстве киргизской степи. СПб., 1865.

2 Moon P.T. Imperialism and World Politics. N.Y., 1927. P. 278.

3 Paul Veyne. L’Empire romain. In: Maurice Duverger (ed.) La Concept d’Empire. Paris: Presses Univ. des France, 1980. PP. 122.

4 Там же.

5 История дипломатии. Т. I. Москва: ОГИЗ, 1941. С. 98.

6 Dimitri Obolensky. Tradition et innovation dans les institutions et programmes politiques de l’Empire Byzantin. In: Dimitri Obolensky. The Byzantine Inheritance of Eastern Europe. L., Variorum Reprints, 1982. P. XVI, 3.

7 Медведев И.П. Почему константинопольский патриарх Филофей Коккин считал русских «святым народом». // Славяне и их соседи. М.: Издание Института славяноведения и балканистики АН СССР, 1990. С. 52.

8 Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. СПб., 1992. С. 225.

9 Марков Е. Россия в Средней Азии. СПб., 1891. С. 254.

10 Encausse H.C. Organizing and Colonizing the Conquested Territories // Allworth Ed. (ed.). Central Asia. A Century of Russian Rule. N.Y., L., 1967. P. 160.

11 Южаков С.Ю. Англо-русская распря. СПб., 1867. С. 57.

12 Хворостинский П. Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи // Вопросы колонизации. СПб., 1907, т. 1. С. 91.

13 Шкапский О. На рубеже переселенческого дела // Вопросы колонизации. СПб., 1907, т. 7. С. 112.

14 Худадов В.Н. Закавказье. М.—Л. 1926. С. 2.

15 М.М. Грузино-армянские претензии и Закавказская революция. Киев, 1906. С. 27.

16 Кн. Мещерский. Кавказский путевой дневник. СПб., 1876. С. 227.

17 Липранди А. Кавказ и Россия. С. 287.

18 Витте С.Ю. Воспоминания. М., 1960, т. 2. С. 263.

19 Погожев В.П. Кавказские очерки. СПб., 1910. С. 128-129.

20 Шавров Н. Русская колонизация на Кавказе. «Вопросы колонизации», СПб., 1911, т. 8. С.65.

21 Там же. С. 141.

22 Сили Дж. Расширение Англии. СПб., 1903. С. 38.

23 Мэхэн A.T. Влияние морской силы на историю. СПб., 1895. С. 65.

24 Morot-Sir E. L’Amerique et Ie Besom Philosophique//Revue International de Philosophic Americaine. 1972. P. 5.

25 Петровская Е.В. Образ индейца-врага в истории американской культуры// Политиче-ская мысль и политическое действие. М., 1978. С. 77.

26 Hutchins F. The Illusion of Permanency British Imperialism in India. — Princeton; New Jersey, 1967. P. 144.

27 Устинов В. Об английском империализме. Харьков, 1901. С. 16.

28 Wright L.B. Religion and Empire: The Alliance between Piety and Commerce in English Expansion. 1558-1925. New York, 1968.

29 WilliansС.Р. The Ideal of Self-Governing Church: A Study in Victorian Missionary Strategy. Leaden etc., 1990. P. 92-95.

30 Hutchins F. The Illusion of Permanency British Imperialism in India. Princeton; New Jersey, 1967. P. 109.

31 Раппопорт С. И. Народ-богатырь: Очерки общественной и политической жизни Англии. СПб., 1900. С. 40-41.

32 Boel J. Christian Mission in India. P. 137.

33 Robinson R., GallagherJ. Africa and Victorians: Imperialism and World Politics. New York, 1961. P. 10.

34 Frounde J. Oceany or England and her Colonies.London, 1886.

35 Rerard Q. L’Angleterre et l’imperialisme. Paris, 1900. P. 67.

36 Гобсон И. Империализм. Л., 1927. С. 350.

37 Терентьев А.М. Россия и Англия в Средней Азии. СПб., 1875. С. 19.

38 Костенко Л. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. СПб., 1870. С. 32, 34, 87.

39 Костенко Л. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданственности. СПб., 1870. С. 333.

40 Гобсон И. Империализм. С. 135.

41 Отчет о поездке в Индию Первой Туркестанской армии артиллерийского бригадного поручика Лосева. // Добавления к сборнику материалов по Азии. СПб., 1905. С. 50.

42 Bearce G.D. British Attitudes towards India.P. 69

43 Dodwell H. (еd.) The Cambridge History ofIndia. Vol. VI. The Indian Empire. Cambridge, 1932. P. 122-123

44 Usoigue G. Britain and the Conquest of Africa.Michigan, 1974. P. 635.

45 Suny R.F. Revange of the Past. Nationalism, Revolution, and the Collaps of Soviet Union. Stanford, Calif., 1993. P. 25.

46 Керзон. Положение, занимаемое Индией в Британской империи. Ташкент, 1911. С. 2.

47 Логанов Г. Россия в Средней Азии. // Вопросы колонизации. СПб., 1908, т. 4. С. 148-149.

Опубликовано в журнале:

«Дружба Народов» 2014, №8

Вот и Эфиопский парламент ратифицировал «Энтебские соглашения» — договор о сотрудничестве, подписанный шестью державами нильского бассейна (Эфиопией, Кенией, Угандой, Руандой, Танзанией и Бурунди) и аннулирующие монополию Египта и Судана на воды Нила.

Н у еще бы! К окончанию строительства в 2017 году у Эфиопии появятся водохранилища с водоизмещением, равным годовому стоку Нила. Другими словами, в Египет не утечет ни капли Нильской воды. А других источников пресной воды, кроме Нила, у 90-миллионого Египта нет. То, что не будет утилизировано странами верховья Нила подберут два Судана — недавно появившийся южный Судан и давно существующий просто Судан.

Характеристики этой станции, строящейся на реке Голубой Нил впечатляют — мощность 5250 МВт, выработка 15 млрд кВт/ч., 15 радиально-осевых гидроагрегатов. Плотина будет гравитационная бетонная, высотой 145 м и длиной 1800 м. Крупное водохранилище объемом 63 км3. В общем, что-то вроде Братской-Красноярской ГЭС, но в Африке.

Строительство станции началось в апреле 2011 года, пустить ее хотят в конце 2014 года. В перспективе, на Голубом Ниле может быть построено еще 4 ГЭС общей мощностью 6900-7700 МВт.

Теперь, красочно обрисую подробности этой драмы. Уже после пуска первой ГЭС из четырех Египет теряет 20% своих водных запасов. Это, повторюсь, произойдет в следующем, 2014 году.

Сегодня население Эфиопии 85 миллионов человек, а Египта 90. Лет через десять численность населения обеих стран сравняется где-то на отметке 100-103 миллиона человек. А гидроэнергетический потенциал рек в Эфиопии составляет 45000 МВт5. И при этом Эфиопия мучится от засух чудовищно и Сахара на нее наступает.

А ведь если хотя бы четверть этого потенциала будет реализовано, то Эфиопия превратится в достаточно мощную промышленную державу за счет почти бесплатной электроэнергии. И производящую на орошаемых землях сельскохозяйственной продукции достаточно для того, чтобы накормить всю Африку. Да и об засухах в этом регионе забыли бы как о дурном сне…

И все бы хорошо, но в Египте этим вставанием с колен Эфиопии и примкнувшим к ней Южным Суданом очень не довольны. В сегодняшнем Египте раздаются призывы вырезать в Эфиопии все до крайней плоти. О желательности взорвать строящуюся платину, убедительно изображает придурковатость, говорят рядовые парламентарии. Более того, об этом говорит и сам президент Мурси. Он даже произнес по этому поводу прекрасную речь в парламенте в ходе которой лидеров Эфиопии назвал «незрелыми дураками».

Он даже утверждал, что плотину израильтяне будут защищать насмерть. В общем, смотрел я на прения в парламенте Египта по этому поводу, смотрел — и тут мне открылись сокровища Российской театральной школы и системы Станиславского. Так и хочется их спросить: «Ребята, ну почему вы все время друг с другом так собачитесь?». И это в эпоху заката эры антибиотиков и резкого роста больничных инфекций!

Тем более, что защищать от взрыва Великую Плотину Эфиопского Возрождения Израиль точно не будет! Только не надо требовать при этом громких аплодисментов. Да, действительно, Иерусалим и Аддис-Абеба братья навек со времен царя Соломона и царицы Савской. И Израиль помогает Эфиопии с орошением водами Нила почти безвозмездно. Как и всем странам «Энтебского соглашения».

А Южный Судан без безвозмездной еврейской интернациональной военной помощи не возник бы вообще. Ну еще бы! Ведь кроме Голубого Нила существует еще Белый Нил. На берегу Белого Нила расположена столица Южного Судана город Джуба. Потом Белый Нил, протекая через болотистую равнину Сэдд теряет половину своего стока но, все равно, в дальнейшем дает 30 % общего стока Нила.

Так что здесь тоже строить плотины и орошать, орошать и строить! А уж Израиль братский южно-суданский народ в обиде не оставит ни в годы военного лихолетья, ни в годы славных трудовых свершений в равнине Сэдд.

А вот охранять плотину от египетских усилий ее взорвать Израиль точно не будет, и вот почему. Во-первых, потому что Израиль крайне миролюбив и обожает египтян еще со времен строительства пирамид.

А, во-вторых, Великая Плотина Эфиопского Возрождения расположена всего в 40 километрах от границы между Эфиопией и Южным Суданом. Остальные три будут строить выше по течению. И после построения первой эфиопской платины, в случае ее взрыва смоет, в частности, находящуюся в месте слияния Белого и Голубого Нила столицу Судана город Хартум. Как и находящийся на другом берегу Нила город Омдурман. Будь моя воля, я бы по этому поводу этот город перенаименовал бы в Красный Омдурман.

Далее вода перельется через Асуанскую платину и, в значительной степени, ее разрушит. А вот далее это пресноводное цунами придет в дельту…

Так что я не думаю, что Великая Плотина Эфиопского Возрождения будет когда-то взорвана, и египетские парламентарии подняли эту тему сгоряча. И их высказывания на эту тему навеяны не их здравым рассудком, а скорее их непростыми отношениями с миром художественной литературы. Даже с учетом того, что шансов уговорить мирным путём раздухарившихся эфиопов не строить плотину нет.

И уже максимум через пять лет (окончание работ по плану в 2017 году) воды Нила будут кормить и освещать все страны восточной Африки. А вот дельты Нила не будет как таковой. А вы говорите: «Атомная бомба, атомная бомба!». Когда проблема кардинально решается сугубо в духе европейских ценностей сотрудничества с благородными племенными вождями в рамках сугубо экологических проектов.

Рынок Новосибирской области заполнят импортируемые с африканского континента фрукты, овощи и зелень

О предстоящем росте поставок в торговые точки Новосибирской области продукции от экспортеров стран Африки сообщил на прошедшей конференции Сергей Авдеев, и.о. начальника новосибирской таможни. По словам чиновника, в представляемое им управление уже обратилась компания-поставщик из Кении, причем ранее данная африканская страна вовсе не экспортировала продукцию на территорию региона.

- В правительстве Новосибирской области уже состоялась встреча с представителями консульства Кении, руководства аэропорта Толмачево, Новосибирской таможни. В настоящее время очень плотно прорабатывается вопрос поставок продовольствия из африканских стран. Это Кения, ЮАР, Эфиопия,- сказал г-н Авдеев, также добавивший, что интересы поставщика станет представлять компания SEZ Kenya.

Основные позиции поставок – это груши, яблоки, различные виды ягод, а также другие овощи и зелень. Причем, как отметил Сергей Авдеев, каждую неделю из Кении будет осуществляться один прямой грузовой авиарейс компании Emirates SkyCargo с загрузкой в 60-100 тонн.

- Пробные поставки в Новосибирск, как обещают поставщики, будут организованы уже в конце сентября, в начале октября. Первые партии, возможно, пойдут не напрямую, а, например, через Турцию. Их объем составит порядка 500-1000 килограммов. Будут опробованы меры по сертификации этой продукции,- добавил и.о. начальника таможни.

Заметки по российской истории

Евгений Ясин

Вглядываясь в историю

Влияние культуры на модернизацию России1 

Россия, как я полагаю, вступила в процесс перехода от иерархии к сети в 1861 г., с отменой крепостного права. С тех пор она переживает мучительный процесс трансформации, этапом которой стал и советский эксперимент. Он был начат людьми, убежденными в истинности марксистской теории, утверждавшей неизбежность развала рыночной экономики и замену ее крупной машинной индустрией.

Была ли Россия отсталой страной?

Обращаясь к российской истории XIX–XX вв., очень важно понять, были ли объективно обусловлены катаклизмы, пережитые страной за последние 100 лет. Есть ли основания согласиться с утверждением, что коммунистическая модернизация вырвала страну из отсталости и, выведя ее в сверхдержавы, позволила достичь пика могущества, никогда прежде Россией не достигавшегося, а рыночные реформы 1990-х годов, напротив, привели ее в состояние упадка? Или же справедлива иная гипотеза: перед революцией Россия была динамичной, быстроразвивающейся страной и, не будь этой самой революции, она могла бы добиться куда бóльших успехов?

Место России в табели о рангах

Оценивая ситуацию в целом, справедливо будет отметить, что перед революцией 1917 г. Россия заметно отставала от передовых стран Западной Европы и США по уровню производства и потребления. В 1913 г. объем промышленного производства был меньше в 2,5 раза, чем во Франции, в 4,6 раза — чем в Англии, в раз ниже, чем в Германии, в 14,3 раза — чем в США [Лященко, 1954, т. 2, с. 220]. Производительность труда была также намного ниже. Годовая производительность одного фабрично-заводского рабочего в России составляла в 1908 г. 1810 руб., а в США уже в 1860 г. — 2860 руб., выше в 1,54 раза уже тогда; в 1910 г. — 6264 руб., т.е. выше уже в 4,5 раза. (Надеюсь, пересчеты в рубли сделаны корректно.) Производительность труда по добыче угля в натуральных измерителях в России составляла перед войной 60??% от английской и 22?% от американской.

Структура российской экономики отражала ее аграрный характер: в совокупном объеме продукции крупной промышленности и сельского хозяйства на долю последнего приходилось 57,9?%. В составе промышленности на долю металлообрабатывающей приходилось 11?%, текстильной — 28?%, пищевой — 34?%. Отечественное машиностроение покрывало потребность в промышленном оборудовании на 38,6?% [Развитие советской экономики, 1940, с. 10].

Средняя урожайность хлебов в 1909–1913 гг. была в 2 раза ниже французской, в 3,4 раза ниже германской. Но здесь надо делать поправку на то, что в России экстенсивное направление в сельском хозяйстве обычно было выгодней.

В 1912 г. доля городского населения была меньше 14?%, тогда как во Франции — 41?%, в США — 42?%, в Германии — 66?%, а в Англии — 78?%. Тогда это был важнейший интегральный показатель [Лященко, 1954, т. 2, с. 220]. В то же время по темпам развития обрабатывающей промышленности Россия в предвоенные годы уступала только США и Японии.

По расчетам Ю.П.?Соколова?2, в США за 1860–1913 гг. ВВП на душу населения вырос с 860 до 2500 долл., а в России за те же годы — с 350 до 600 долл. Но это сравнение только с одной из наиболее динамичных тогда стран. В целом же Россия медленно догоняла Европу, держась от нее все же на весьма солидном расстоянии. По объему промышленной продукции перед Первой мировой войной наша страна входила в число лидеров, занимая пятое место в мире после США, Германии, Англии и Франции. Таким образом, в сравнении с уровнем западных стран Россия отставала, но динамично развивалась. Во всяком случае, отставание не увеличивалось.

Бросался в глаза колоссальный разрыв между почти современным промышленным сектором, несмотря на разницу в производительности, практически полностью интегрированным в мировую экономику, и архаическим огромным аграрным, большей частью находившимся в состоянии крайней отсталости, практически продолжавшим жить в Средневековье. Собственно, диссонанс между ними стал одной из главных причин катаклизмов XX века.

В современный сектор экономики почти без задержки доходили мировые достижения науки и техники. Машиностроительные заводы Петербурга, Москвы, Риги, текстильная промышленность Московского и Ивановского районов, уголь и металлургия Донбасса, нефть Баку, растущая сеть железных дорог представляли лицо той России, которая доказывала свою способность усваивать и распространять материальные достижения передовой техники и технологий. Зависимость от Запада, безусловно, имела место, иностранные инвестиции играли важную роль в подъеме российской экономики. Но было ли это плохо? Жители Петербурга, Москвы, Варшавы, Одессы получали доступ к новейшим благам цивилизации практически одновременно с жителями европейских столиц. Здания дореволюционной постройки до сих пор являются украшением многих русских городов.

Но сельская Россия, огромное количество провинциальных городов жили еще примерно так же, как 50 лет назад, когда 19 февраля 1861 г. император Александр II издал манифест о крестьянской реформе, об отмене крепостного права. Аграрный сектор был опутан феодальными пережитками. Свойственные предыдущей эпохе институты, такие как община, круговая порука, периодический передел земель, продолжали препятствовать росту производства и развитию свободных рыночных отношений в деревне. Следует отметить, что и в сельском хозяйстве уже возник значительный современный сектор, (в основном на Украине, в Черноземном центре; на Дону и Кубани, в Поволжье и Сибири). Но Нечерноземье, северо-запад России были преимущественно отсталыми, мало изменившимися со времен отмены крепостного права.

Два вектора

Комплекс неполноценности, обусловленный отставанием страны, стал появляться в России еще в XVII веке, до Петра I, когда русские на практике ощутили, что европейцы ушли вперед в промышленности, военном деле, управлении государством. С тех пор стремление ликвидировать отсталость, догнать Европу, жить не хуже стало неизменным побуждением властей и их подданных к реформам и модернизации.

В политико-экономическом мышлении стали складываться два основных течения. Одно — прозападное — стремилось перенести европейские достижения на российскую почву, не всегда с учетом отечественных реалий. Другое — почвенническое — защищало традиции, старалось усмотреть в российской отсталости особость русского пути, превосходство над Европой, где ценности материального благосостояния вытесняли, как считали консерваторы, ценности духовные. Эти дискуссии в новых формах, в иных терминах и по иным поводам продолжаются и сегодня. Продолжаются и поиски исторических институциональных и потому, кажется, непреодолимых различий между Россией и Западом.

* * *

Отставание России накануне революции 1917 г. часто объясняли тем, что Россия задержалась на стадии феодализма. Такой подход, в частности, характерен для марксистской доктрины с ее теорией социально-экономических формаций. Феодализм — одна из формаций, располагающаяся между рабовладением и капитализмом. Ее особенность — земля как главный ресурс. Землей владеют феодалы, представляющие правящий класс, который выполняет функции вооруженной силы и управления.

В.О. Ключевский дает иную трактовку феодализма. Он, скорее, рассматривает его как локальное европейское явление, имеющее некоторые общие черты с удельным порядком на Руси, выросшим после Киевского периода. «Это, — писал он, — явления не сходные, а только параллельные. Для сходства многого недоставало, во всяком случае, в отношениях между князьями, их боярами и вольными слугами. Во-первых, соединения служебных отношений с поземельными. Во-вторых, наследственности тех и других» [Ключевский, т. 1, 1956, с. 360].

Ключевский имеет в виду, что в Европе для феодализма эпохи его расцвета отношения между сеньорами и вассалами строились на совпадении служебных обязанностей с владением землей. На мой взгляд, это отличительное свойство феодализма как политико-экономического строя, привязанного к аграрной экономике. Оно охватывает основную массу связей между сеньорами и вассалами, но не в каждом отдельном случае. Феодалы для осуществления власти над своими владениями нуждаются в вооруженной силе. Отряды, которые они формируют, оплачиваются либо землей, выделяемой из подконтрольных владений, либо жалованьем. Но средства на жалованье войску феодал может получить только в виде податей от крестьян, живущих на подвластных землях, либо дани — от покоренных государств или племен (как «оседлый бандит», по М. Олсону), либо военной добычи (как «кочевой бандит»). В конечном счете за всеми вариантами стоит земля. Хотя в отдельных случаях даже в зрелых формах феодализма возможны служба вассала у одного сеньора и владение землей на территории другого.

На Руси феодализм зарождался тогда, когда в Европе он уже был зрелым. И первоначально, причем длительное время, он отличался свойствами, о которых пишет Ключевский. Обычай составлять отряды из вольных людей уходит во времена древних германцев. У нас он пережил раздробление Киевской Руси и весь удельный период [Пайпс, 2004, с. 71]. Но через 300 лет вотчинники и поместные дворяне как землевладельцы выстроились в сословную иерархию, которая как раз и является главным органическим свойством феодализма.

Ричард Пайпс тоже отрицает русский феодализм. Он критикует работы Н.В. Павлова-Сильванского (например, «Феодализм в древней Руси») [Павлов-Сильванский, 1907], в которых строй Русского государства XII–XVI вв. признается феодальным. Доказательство Пайпс находит у П.Б. Струве в работе 1929 г., опубликованной в Праге: «Когда они [вольные люди в России] были вассалами, у них не было еще государева жалования, или по крайней мере не было fiets-terre (феодов, условных держаний за службу, поместий. — Е. Я.), т.е. они сидели главным образом на своих вотчинах (аллодах). А когда у них появились fiets-terre в форме поместий, они перестали быть вассалами, т.е. договорными слугами» [Струве, 1929] (цит. по: [Пайпс, 2004, с. 79]).

Есть свидетельство утонченного знатока средневекового землевладения в России проф. С.В. Веселовского, установившего, что первые русские поместья появились в 1470-х годах, в покоренном Новгороде. А до этого было известно землевладение только в форме вотчины (аллода). И Пайпс добавляет: условное землевладение, поместье, было не феодальным, а антифеодальным институтом, созданным абсолютной монархией с целью разгрома «феодальных» князей и бояр.

Я не чувствую себя знатоком тонких исторических различий в европейских и российских институтах столь давнего прошлого. С точки зрения моих задач, эти детали не являются столь существенными, чтобы на их основании прийти к выводу: в Европе был феодализм, а в России — нет. Но этот вывод меня настораживает.

Р.Пайпс приводит вслед за Марком Блоком такой аргумент: правовое оформление отношений между сеньором и вассалами характерно для западного феодализма; он придавал огромное значение договору, обязательному и для властителей. Тем самым западная цивилизация получила нечто, «что мы и по сей день, — пишет Блок, — находим вполне привлекательным»3. Цитируя эти слова, Пайпс разъясняет: «Этим нечто, разумеется, было право — идея, которая в свое время привела к учреждению судов, сперва как средства разрешения тяжб между правителем и вассалом, а впоследствии как постоянного элемента общественной жизни» [Пайпс, 2004, с. 76]. Здесь речь идет, по сути, о принципе верховенства права, составляющего один из важнейших устоев западной цивилизации, один из источников ее глобальных конкурентных преимуществ.

Но замечу, что феодализм, несмотря на авторитетные мнения, здесь ни при чем. Принципы права утверждались в античном обществе и заново усваивались на Западе после их возрождения в североитальянских городах, когда там в юридической формализации появилась нужда, например, с развитием земледелия на фоне богатой торговли и финансовой практики окружающей среды.

Объясню свое упрямство в дискуссии с весьма искушенными оппонентами. Опираясь на знание важных деталей, они, видимо, хотят показать, что именно благодаря институтам феодализма, которого не знали в остальном мире, в Европе сложились условия для развития капитализма и индустриального рывка, удивившего весь мир. Я придерживаюсь на этот счет другого мнения, которое изложу ниже.

Причина отставания России — феодализм!

Но сейчас я хочу повторить свой вопрос: почему Россия отстала? И нахожу ответ, пусть не исчерпывающий, но не менее внятный, чем ответ оппонентов для Европы: из-за феодализма!

P.Пайпс пишет: «...Можно не без пользы употребить слово “феодализм” как термин, обозначающий любой строй, характеризующийся политической раздробленностью, частным правом и натуральным хозяйством, основанным на несвободной рабочей силе...». Но «от применения столь широкого термина проку будет немного, если вы, например, хотите узнать, отчего в Западной Европе сложилась система институтов, отсутствующих в других местах» [Пайпс, 2004, с. 73–74].

Соглашусь с уважаемым коллегой: о терминах следует договориться. Тем более что в своих работах он весьма корректно говорит о западном феодализме и никогда — о феодализме в более широком значении. Кстати, абсолютная монархия, как считает Р. Пайпс, институт антифеодальный, ибо он вводил условные держания — феоды, поместья, чтобы подорвать позиции князей, бояр, графов, более мелких феодалов, чтобы упрочить свою власть, привлекая дворян.

Но, думается, абсолютная монархия — тоже определенная стадия феодальной системы, ибо она сохраняет и старается упрочить сословную иерархию господства и подчинения как основную конструкцию феодализма. «Военно-землевладельческая иерархия» — самое точное его определение [Ключевский, т. 1, 1956, с. 361]. Феод, поместье наиболее адекватны для такой иерархии. С этой точки зрения политико-экономический строй России и Европы в Средние века не слишком различается.

Две модели социальной организации

Надо сказать, феодализм — не единственный строй, предшествовавший капитализму или существовавший в период преобладания аграрного сектора и натуральных отношений. В Китае, в частности, в свое время был феодализм, но примерно за 500 лет до н.э. он был вытеснен на положение уклада, ограниченного распространением. А преобладающей стала бюрократическая система, в которой влияние персон определяется не размером землевладения и не происхождением, а позицией в административной иерархии. Это не феодализм, который представляет сословную иерархию. Но феодализм и бюрократия обладают общим свойством: это иерархия господства и подчинения. Советский режим тоже был такой иерархией. Российский режим поздней империи был более бюрократическим, чем феодальным. Но иерархия их роднит.

Иерархия и сеть

Иерархии как типу социальной организации противостоит другая модель — сеть. Например, рыночная структура — это сеть. Ее узлы — агенты, частные собственники — индивиды или фирмы. Движение по сети не ограничено линиями иерархии. Оно более свободно.

В иерархии линии господства и подчинения предназначены для реализации власти. Она создает одни стимулы для деятельности и подавляет другие. В сети взаимодействия представлены товарными или иными сделками. Стороны сделки равны, по крайней мере формально. Без собственности и равенства сторон сделка невозможна или неполноценна, ибо иначе нет уверенности в ее правомочности. А на рынке это важно. Здесь конкуренция, которая создает свои стимулы, побуждая агентов проявлять активность иную, чем статус в иерархии.

Во главе иерархии стоит правитель. Во главе сети нет никого, никто не требуется. Это принципиально, иначе конкуренция не работает или работает хуже. Отсюда спрос на право, на безличные правила. Сеть нуждается в доверии, в рамках, которые задаются верховенством права и независимостью суда. Некая гармония стимулов и противовесов через колебания способна удерживать всю систему в равновесии; видимо, именно такая версия сетевой модели в некотором приближении была успешно реализована в Европе.

Род и племя

Изначально, думается, в истории человечества везде появились род и племя — простейшие социальные структуры с преобладанием родовых связей.

Племя — несколько родов. В составе рода — ряд семей и семейно-клановые группы. К. Леви-Стросс высказал предположение, что в основе различения всего многообразия родственных отношений лежит запрет инцеста [Васильев, 2007, с. 93], выработанный, видимо, еще в палеолите.

«Племенная организация создала лишь культуру сообществ людей, знающих друг друга в лицо и строящих свои отношения на основе инерции исторического опыта и эмоциональных контактов» [Ахиезер и др., 2008, с. 47]. Лицо в лицо — это очень важно. Ибо говорит об ограниченном радиусе коммуникаций. (То же требование как условие доверия мы встречаем потом в России в сельской общине в 1861 г., накануне крестьянской реформы, и во время социологических опросов в 2000-х годах, сразу после трансформационного кризиса 90-х годов XX в.)

Для выживания требовалось наращивание сил, в том числе для военных действий, увеличения производства. Масштабы племени становились недостаточны. Следующий шаг — государство. Государственные образования, в свою очередь, требовали усложнения структуры. Первой подобной структурой стала иерархия. Она открывала возможность решения проблем войны, безопасности, концентрации ресурсов, орошаемого земледелия и т.?п. С развитием разделения труда, интенсификацией обменов внутри племен и между ними стала расширяться торговля, появились торговцы и ремесленники. Города становились и укреплениями, административными торговыми и ремесленными центрами.

Ч. Тилли (следуя Г. Скиннеру) отмечает в Китае сплетение двух иерархий: 1)?снизу вверх, возникающей из обмена и образуемой все бóльшими рыночными ареалами, с городами в центре; 2)?сверху вниз — административной иерархии, осуществляющей власть императора [Тилли, 2009, с. 189–190]. Я бы в контексте Тилли не называл первую структуру иерархией, это как раз сеть. В ней, разумеется, есть локальные многоуровневые структуры с отношениями подчинения, но в целом это скорее сеть, «плоский мир». Вторая же структура — настоящая «вертикаль власти». Тилли отмечает, что, в отличие от полицентричной Европы, в Китае всегда был единый имперский центр, (кроме времени смут между династиями.) Иерархия во главе с императором всегда доминировала, но города, образуя сети, поставляли кандидатов на должности в бюрократической системе.

Демократия — социальная мутация

Сетевая модель как доминирующая появилась в Древней Греции, в Афинах. Почему и как это произошло, мы не знаем. Я читал, что у древних греков от роду была склонность спорить, придерживаться независимых суждений. Факт, что в Греции рано стало не хватать хлеба, и греки начали его завозить в обмен на виноград и оливки. Финикия, другая торговая держава древнего Средиземноморья, придерживалась примерно тех же внутриполитических порядков, что и ее соседи. Афины же пошли по другому пути. Они представляли общество крестьян — собственников земли, почти как герои идиллического общества Ж.-Ж. Руссо. У них не было иерархии, они рано завели демократические порядки. Именно здесь появились понятия «политика», «политическая жизнь», от греческого слова “полис” — общественное в отличие от частного» [Пайпс, 2008, с. 134–138]. Л.С. Васильев назвал эту модель «социальной мутацией», во всей истории человечества единственной в каком-то смысле [Васильев, 2003, с. 15].

Что произошло? То, что я намерен сказать по этому поводу, касается повсеместно распространенного процесса формирования институтов: случайность переходит в привычку, привычка переходит в правило (в характер — в русской пословице), в институт. Развитие первобытного общества приводит многочисленные общности, роды, племена к моменту выбора порядка, определяющего вождя. И элиту, которая вождю содействует. Люди обладают качествами, которые ценят их сограждане, — силой, решительностью, хитростью. Некоторые умеют себя подать лучше, другие уступают им. Наступает момент, когда один человек оказывается вождем — или вследствие выборов, или посредством насилия и хитрости. Далее, если не устоялся порядок смены, он подбирает методы, чтобы сохранять свою позицию. Потом складывается порядок, согласно с которым вожди выбираются из определенного рода, по наследству или иным образом.

В большинстве цивилизаций, кроме Греции, установился порядок сохранения власти за определенной группой лиц и концентрации собственности в их руках. Древняя Греция сказала «нет». Общинники — здесь все они были частными собственниками земли — сохранили или утвердили порядок выборов своих вождей на народном собрании. Л.С. Васильев пишет: «Граждане общины... не желали мириться с тем, что основные статусные роли достаются ничем не примечательным наследникам аристократов, тогда как всем им, в принципе равноправным членам общины, остается довольствоваться зависимым от знати положением... В этом пункте и стал реализовываться тот новый путь развития общества, та великая бифуркация, тот выбор, который был поставлен историей перед древними греками. Это был великий вызов, и греки сумели дать на него адекватный ответ. Они отказались покорно следовать привычному восточно-крито-микенскому стандарту и стать подданными могущественных правителей» [Васильев, 2007, с. 295].

После дорийского завоевания в Греции не было благоприятных условий для создания восточного типа структур с «властью-собственностью и централизованной редистрибуцией». Ответом греков на вызов стала система полисов. С этого времени — с рубежа VII–VI вв. до н.э. — в Греции появляется демократия. Она дополняется жесткой, строго обязательной и подчеркнуто уважаемой всеми гражданами системой правовых норм, не сравнимых по действенности с законами, применявшимися на Востоке. В этом есть своя логика — уважать закон взамен покорности правителю.

Я позволил себе длинную выдержку из Л.С. Васильева (с. 294–299), чтобы привести его аргументы, с которыми я, видимо, не во всем согласен, но считаю их важными для обсуждения идеи мутации в Древней Греции. Интересно, что в «темные века», от дорийского завоевания до VII века до н.э., о которых мы знаем крайне мало, почти единственные дошедшие до нас памятники-документы — это «Илиада» и «Одиссея», рисующие общество на переходе от первобытной общины к полису как городу-государству.

Еще одна цитата: «На передний план в конце периода выдвигаются свободные от гнета деспотической власти земледельцы-общинники, от воли которых зависело, кто (пусть пока что только из числа богатых и знатных, т.е. пользующихся наибольшим престижем) — будет ими руководить. Такое бывало практически во всех обществах, стоявших на ранней стадии политогенеза, когда общинные старейшины превращались в вождей и правителей. Но везде — это было нормой — выборы как важная процедура, равно как и роль избирателей, достаточно быстро уходили в прошлое. В дорийской Греции случилось иначе. И именно это важное обстоятельство переменило весь процесс политогенеза и вызвало к жизни не деспотичную власть правителя, как то было практически всегда и везде, кроме античного мира, а власть народа, демократию» [Васильев, 2007, с. 289].

Мне представляется, что мы говорим о процессе, свойственном переходу от первобытно-общинного строя с преобладанием кровно-родственных отношений — к государству, где начинают доминировать отношения территориальные, соседские, связанные с занятиями. Как раз на этом переходе мы застаем героев «Илиады» и «Одиссеи», а на выходе из «темных веков» видим Грецию эпохи архонта Дракона, законов Солона и Клисфена.

Принято считать, что именно Солон заложил основы древнегреческой демократии. Законы Клисфена завершили длительный этап реформ, который остался образцом демократического устройства, — им пользовались многие полисы, а через века его во многих странах изучали для формирования своих конституций. Вместе с тем эволюция античных вариантов рыночно-сетевой модели показала их неустойчивость, по крайней мере на той стадии развития. В самой их структуре были заложены противоречия, которые обусловливали восприимчивость стран, пошедших по этому пути развития, к ряду недостатков, которые можно преодолеть, но либо средствами, тогда не найденными или не признанными, либо пригодными на более высоких уровнях развития технологий и экономики.

Одно из таких противоречий: чтобы увеличить силу государства во внешних отношениях, нужна централизация власти и управления в довольно больших масштабах. Успеха добивались достаточно крупные государства — Египет, Вавилон, Ассирия, Персия. С другой стороны, централизация власти достигалась ценой утраты контроля сообществ за властью, за правителями и элитой, что вело к накоплению недовольства и ослаблению стимулов развития. Древняя Греция предложила вариант, при котором контроль общества за властью обеспечивался, но ценой сохранения масштабов государства на уровне полиса. В полисе 5–10 тыс. граждан; самые большие полисы — Афины и Спарта — примерно по 150 тыс. человек [Васильев, 2007, с. 310].

Оптимальное соотношение было достигнуто в V–IV вв. до н.э., затем баланс был нарушен — и Македонская монархия смогла победить демократию в старых полисах, а заодно и Персию. Создается империя Александра, а позднее — ряд эллинистических государств, которые что-то взяли от античной культуры, но представляли собой не синтез, а симбиоз разных культур (греческой и восточной). В них не было искомого баланса, не хватало крестьян — частных собственников земли, которых и в Греции становилось все меньше.

Уроки Рима

В Древнем Риме во многом повторилась та же история. Республиканские институты тем хуже справлялись с задачами общественного контроля за властью, чем могущественней и больше становилось государство. Рим формально еще оставался полисом, когда Гай Марий провел через Сенат закон о военной реформе, заменивший гражданское ополчение наемной армией. Армия тем самым вышла из-под контроля общества, поступив в распоряжение военачальников [Машкин, 1948, с. 226–227]. В итоге преимущества римлян в экономике и организации позволили создать колоссальную империю, но одновременно возможности контроля общества над военными были утрачены. Тем самым и конечная судьба Римской империи была предрешена.

Заметим, что примерно в то время (I–II вв. н.э.) в крупнейших цивилизациях — Римской империи (античная) и Китае (империя Хань), в которых доминировали разные модели социальной организации, показатели уровня жизни были весьма близки (300–440 международных долларов 1990 г.) [Мельянцев, 1996, с. 56].

Упадок и начало подъема в Западной Европе

Наступил экономический упадок, особенно в Западной Римской империи. Натуральное хозяйство теснило рыночно-денежные отношения. Многолюдные потоки менее развитых племен нахлынули на регионы юга Европы. Новое восточное религиозное учение — христианство долго не разделяло установки рыночной экономики как низменные и корыстные. Достижения античной эпохи в значительной степени были утрачены. В местах расселения варварских племен на сложившейся культурной почве со временем возникли классические формы западного феодализма.

Чтобы обозначить исходные позиции последующего развития европейской цивилизации, позволю себе выдержку из довоенной работы А. Пиренна (1939 г.), видного бельгийского историка:

«В эпоху Каролингов прекратилась чеканка золотых монет; была запрещена выдача денег взаймы под проценты; класс профессиональных купцов прекратил существование; исчезла возможность ввоза таких восточных товаров, как папирус, специи и шелк; денежное обращение было сведено к минимуму, миряне не умели ни читать, ни писать; система налогообложения была разрушена, а города превратились исключительно в крепости. Мы без малейших колебаний можем заявить, что имеем дело с цивилизацией, регрессировавшей до стадии чистого сельского хозяйства, не нуждавшейся более для сохранения общественных структур ни в торговле, ни в кредите, ни в регулярном обмене» (цит. по: [Мэддисон, 2012, с. 57]).

* * *

С XI–XII вв. в Западной Европе начинается медленный подъем экономики. Определенные улучшения наблюдаются в сельском хозяйстве: трехполье постепенно вытесняет двухполье, распространяется тяжелый плуг, в который запрягается несколько пар волов. Растет продуктивность крестьянского хозяйства. В XII в. хорошим урожаем зерновых считается «сам-шесть», тогда как в IX–XI вв. это было скорее исключением [Удальцов и др., 1941, с. 148]. Сказывался рост населения и завершение процессов развития феодализма, включая закрепощение крестьянства.

Но главными двигателями подъема являются торговля и города. Важно подчеркнуть роль именно торговли как признака и фермента рыночной модели. В ней торговля как раз формирует спрос и стимулирует производство, а значит, и ремесло. Замечу, что господствовавшая тогда феодальная система представляла собой иерархию, опиравшуюся в основном на натуральное хозяйство. Вот так иерархия и сетевая рыночная модель уживались друг с другом.

И в Древнем Китае, и в Европе XI–XVII вв. торговля и ремесло, играя подчиненную роль, ориентируясь на спрос и содействуя его увеличению, образовали определенное равновесие с феодальной иерархией. Равновесие состояло в том, что объемы производства регулировали численность населения. Если продуктов не хватало, а демографическое давление оказывалось чрезмерным, то численность населения уменьшалась. И доходы могли снова расти. Технологии менялись медленно. Цикл замыкался.

Рывок Европы

Прошло примерно 600 лет (от последнего крестового похода до промышленной революции в Англии), в течение которых, казалось бы, никаких заметных сдвигов в мировой экономике не происходило. А потом произошло чудо, которое показано на рис. 1, заимствованном у Кларка [Кларк, 2012, с. 16]. Позиция Кларка состоит в том, что до 1800 г. средние подушевые доходы в динамике почти не менялись. (В действительности какие-то изменения были: на 34?% душевой ВВП вырос в Европе с 1г.н.э. до1500г., а за 1500–1820гг. — еще на 56?% [Мэддисон, 2013, с. 113].)

«Мальтузианская ловушка» тысячи лет держала человечество в устойчивом равновесии. С началом промышленной революции технический прогресс нарушил равновесие нищеты. Начался рост, питаемый увеличением массы применяемых ресурсов и повышением эффективности их использования. Но одновременно он вверг человечество в драму «великого расхождения». Так Кларк называет увеличение неравенства между обществами (странами, цивилизациями), находящимися на разных ступенях развития. По его оценкам, разрыв между странами ныне составляет 50 : 1 [Кларк, 2012, с. 18, 30–34].

На самом деле и внутри многих обществ масштабы неравенства, особенно в период интенсивных переходных процессов, оказываются весьма болезненными. Сталкиваются интересы различных групп и слоев, в том числе отстаивающих традиционные и современные ценности в разных сторонах общественной жизни.

Таблица 1, заимствованная у Э. Мэддисона, характеризует различия в темпах развития между основными цивилизациями в группировке Мэддисона. Такой рост был в Великобритании с 1820 до 1870 г. (она шла впереди всех). Он же был в Европе и «боковых ветвях» западной цивилизации (США, британские доминионы, кроме Индии) до 1913 года.

В этот период рывок осуществлялся только Западом. Период 1913–1950 гг. («вторая Тридцатилетняя война», как назвал ее один из наших современников). 1973 г. — условно год окончания стадии индустриального развития (тройной скачок цен на нефть (1820–1973 гг.)). После этого начинается переход к инновационной стадии, который продолжается и ныне.

Данные до 1820 г. показывают, что рост после 1000 г. все же был («весь мир» — 13,4?%), но главным фактором была Европа (21,9?%). Если учесть упадок в Западной Европе в I тысячелетии н.э., то от низшей точки рост будет 28,1?%. Азия показала 12,7?%. На стадии индустриализации за период опережающего роста (1820–1913 гг.) Запад увеличил подушевой ВВП в 3,3 раза, а за 1820–2003 гг. — в 19,7 раза. Восточная Европа и Россия — в 2,3 раза до начала Первой мировой войны: периферия бросилась вдогонку, но отставала; за 1820–2003 гг. рост в 8,3 раза, разрыв увеличился.

Латинская Америка, кажется, одна по темпам роста душевого ВВП в 1500–1820 гг. опережает Европу (1,66 раза против 1,56 раза). Но это объясняется гибелью к середине XVI в. двух третей коренных жителей и практически полным вторичным заселением континента. В 1500 г. здесь жило 17,5 млн человек, в 1600 г. их осталось 8,6 млн, а в 1820 г. было уже 21,6 млн. Но в 1600 г. душевой ВВП был выше, чем 100 лет назад, при вдвое меньшем числе жителей (438 тыс. долл. против 416 тыс. долл. в 1500 г.) [Мэддисон, 2012, с. 143, табл. 2.7].

В момент завоевания конкистадорами здесь не были известны тягловый скот, колесный транспорт, металлические орудия труда. Индейцы оказались беззащитны перед завезенными болезнями.

Итак, 3 тысячи лет в уровне благосостояния человечества ничего принципиального не происходит. Зато за 200 лет после 1800 г. происходит колоссальный рывок, рост на порядок. Во всем мире, не только в Европе и Северной Америке.

Таблица 1

Подушевой ВВП в мире и важнейших регионах в 1–2003 гг. (международ. долл. 1990 г.)

Источник: [Мэддисон, 2012, с. 113].

Примечания к табл. 1:

1. 1820 г. — начало промышленной революции и индустриальной стадии развития, по Мэддисону.

2. До 1820 г. — стационарное развитие в условиях «мальтузианской ловушки», по Кларку.

1820–2003 гг. — период высоких темпов роста (современного роста, по С. Кузнецу).

Переход к рыночно-сетевой модели

Что же произошло? Не только душевой ВВП, по подсчетам Мэддисона, к 1999 г. вырос в 8,0 раз за 180 лет, но и продолжительность жизни в мире — с 26 до 66 лет. Гигантский рывок, до того не наблюдавшийся. Напрашивается простой вывод о новой технике и технологиях, которые вдруг стали появляться. А.И. Липкин пишет также о колоссальном позитивном воздействии культуры уникальной вассально-сеньоральной системы европейского феодализма [Липкин, 2012, с. 35–36]. Возможно.

Но я убежден, что «великое расхождение» состоятельности и нищеты никак не связано с феодализмом. Феодализм — сословная иерархия господства и подчинения, в принципе противостоящая сетевой рыночной модели, в которой агенты равноправны. Эти системы долго сосуществовали, но постоянно боролись друг с другом. Города против баронов — непременный лейтмотив эпохи. Абсолютные монархии привлекали города на помощь, но на деле сами до поры служили победе рыночных сил, городов, торговли и промышленности. Эти силы долго были на вторых ролях. Но приходит время, когда цепочка широко известных событий — Война Соединенных провинций Нидерландов за независимость в XVI–XVII вв., Английская революция, казнь Карла I по решению парламента и Славная революция 1688–1689 гг., Великая французская революция 1789–1793 гг., борьба за независимость и принятие Конституции, а затем Билля о правах в США — приводит к перемене ролей.

Доминирование переходит к рыночной демократии, капитализму. Побеждает вторая модель. Именно эти перемены — публичные символы того, что произошло после 600 лет медленных, противоречивых, порой латентных процессов формирования институтов созревающего нового общества. Доминирование второй модели, особенно развитие капитализма, вскрывает новые источники роста. Стимулы развития возрастают многократно.

Маркс ошибся!

Упомянув выше Великую французскую революцию и другие события той эпохи, я почувствовал соблазн поставить в тот же ряд Октябрьскую социалистическую революцию в России. По инерции, как учили меня и моих сверстников наши советские учителя. Ведь они утверждали, что Октябрьская революция — продолжение великих событий, второй этап, когда доминирующая роль переходит от буржуазии к пролетариату, от капитализма к социализму, от рыночной стихии к плановому хозяйству. Последнее, опираясь на индустриализацию, создает образ нового, более совершенного общественного строя, где не будет стихии эксплуатации человека человеком, где все будут равны. Это «открытие» Маркса, развитое Лениным, и т.?д. Но Маркс ошибся. Предсказанное им уничтожение рыночной экономики не состоялось. Более того, именно в сравнении с плановым хозяйством, возникшим после русской революции, она продемонстрировала свои преимущества и показала несостоятельность предсказаний марксистских авторитетов. И было бы удивительно, если бы бюрократическая иерархия, вновь появившаяся на смену сословной феодальной, смогла одолеть рыночную сетевую модель.

Тем более теперь, когда взамен индустрии однообразного массового производства типа фордовского конвейера стали приходить информационные технологии. Так что Октябрьская революция в России оказалась не следующей ступенью развития мировой цивилизации, а досадным тупиком, от последствий которого следовало бы побыстрей избавиться.

Уроки сетевой системы

Сам по себе длительный исторический процесс созревания в Европе сети рыночных институтов, если взглянуть на него именно с этой точки зрения, может повернуться к нам поучительной стороной. Особенно для граждан новой России. Ведь она сама еще толком не знает, такая ли уж она новая и можно ли толковать переживаемые ею испытания не как гибель надежд, а как источник уверенности в обретении свежих сил.

Периоды русской истории по Ключевскому

Для понимания особенностей российской истории необходимо хотя бы бегло, по ключевым институциональным изменениям, пройти ее основные периоды.

В.О. Ключевский выделяет четыре таких периода: 1)?Днепровская или Киевская Русь. 2)?Удельный период. 3)?Великорусский период, Московское государство. 4)?Империя. Дальше 1861 г. Ключевский не шел, считая, что история для историка не должна становиться автобиографией.

Возьмем за основу периодизацию Ключевского, добавив еще период советского эксперимента.

Киевская Русь (днепровский период)

Изначально Киевская Русь — ветвь европейской культуры, хотя и была ее удаленной периферией, вследствие чего развитие шло с запаздыванием. Торговый путь «из варяг в греки» определил торговлю и города как фундамент экономики. В те времена Византия была самой развитой страной Европы. Неудивительно поэтому ее преобладающее влияние на развитие Руси. От Византии Русь получила православное христианство.

Варяги, содействуя становлению государственности, принесли с собой «лествичное право» для княжеского рода, т.е. порядок очередности наследования. Этот порядок не способствовал привязанности князей к тем или иным волостям. Ряд выдающихся киевских князей — Олег, Святослав, Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Владимир Мономах — обозначили полосу процветания Киевской Руси, связанную также с успехами торговли по Днепру. В.О. Ключевский называл первый период русской истории днепровским.

Но затем между Рюриковичами возобладали междоусобицы, и после смерти Владимира Мономаха (1125 г.) обозначился упадок, период усиления феодальной раздробленности. Одновременно усиливалось давление кочевников, вызывавшее отток населения с юго-восточных окраин, граничивших со степью. Ордынские нашествия середины XIII в. — это только наиболее разрушительные удары.

Два обстоятельства оказали в данный период влияние на отклонение пути Руси от Европы. Во-первых, это, несомненно, влияние восточных, в конечном счете ордынских, набегов и нравов, абсолютная власть Великого Хана. Во-вторых, еще до татаро-монгольского завоевания шел процесс перехода от очередности наследования (как правило, к старшему из братьев) к удельному порядку; наследованию от отца к сыну или по завещанию. Этот переход вел к дроблению княжеств и ослаблению государства, но одновременно укреплялась патриархальная семья и свойственные ей иерархия и всевластие отца. В государстве, как в семье. В XII в. произошло относительное обособление трех частей рыхлой Киевской державы: Юго-Западной Руси (Галицко-Волынское княжество), подальше от степи; Новгорода и Севера; Верхневолжской, или Северо-Восточной Руси. У этих частей складывались и своеобразные модели управления. На юго-западе — двухполюсная модель, основывалась на взаимоотношениях князей и бояр с высокой самостоятельностью последних и при символической роли веча как народного представительства. Вторая модель — вечевая, однополюсная демократия с крупными землевладельцами и купцами на заднем плане, которые вечем и управляли. Это модель Новгорода, русского варианта полиса — города-государства. Третья модель — тоже однополюсная, княжеская — сложилась в Северо-Восточной Руси. Первым двум частям страны не суждено было стать центрами формирования будущего единого государства. Это участь выпала на последнюю часть, самую бедную и малоосвоенную, а ее модель правления во многом предопределила и будущую авторитарно-деспотическую систему власти всей России, на много веков отдалив нас от Запада и приблизив к Востоку [Ахиезер и др., 2008, с. 106–114].

Удельный период. Вотчина

На Верхней Волге начинается второй период русской истории — удельный. Он продолжается с ХIII до середины XV в. Удельным назвали новый порядок владения землей и территорией.

«Здесь, — пишет Ключевский, — особенно за Волгой, садясь на удел, первый князь его обыкновенно находил в своем владении не готовое общество, которым предстояло ему править, а пустыню, которая только... начинала заселяться... Край оживал на глазах своего князя: глухие дебри расчищались , пришлые люди селились на “новях”, заводили новые поселки и промыслы, новые доходы приливали в княжескую казну... Мысль: это мое, потому что мной заведено... — вот тот политический взгляд, каким колонизация приучала смотреть на свое княжество первых князей Верхневолжской Руси. ...на севере младшее княжество — постоянная отдельная собственность... князя, личное его достояние, которое передается от отца к сыну по личному распоряжению владельца или по принятому обычаю». Такое владение с XIII в. называют вотчиной, а позднее — уделом [Ключевский, 1956, т. 1, с. 338, 348–349].

В Днепровской Руси земли княжеского рода Рюриковичей, достававшиеся по очередному порядку на определенное время во владение отдельных князей, издавна назывались волостями, или наделками. Только с XIII в. младшие волости, т.е. не передававшиеся в порядке очередности, в Суздальском крае начинают называть вотчинами, а позднее — уделами в смысле отдельного владения, постоянного и наследственного. Таким образом, от очередного и временного владения волостями в Киевской Руси Рюриковичи в Северо-Восточной Руси переходят к вотчинам и уделам как их собственным владениям [там же, с. 338].

Я бы, однако, добавил, что удел — владение только князей, сопровождаемое и политической властью над территорией, которая, впрочем, сводится сначала только к праву сбора дани или подати. Вотчина же — это и владение боярина, близкое к европейскому аллоду, дающему право на ренту. Собственность и власть вместе — это «налог-рента», как любит писать Л.С. Васильев. Но в условиях Верхней Волги в XI в. грани между этими понятиями были малозаметны или нечетки, ибо на пустынных землях, осваиваемых для земледелия взамен более доходных торговых занятий, которые приходили в упадок под давлением кочевников, важно было найти людей, работников. Князья Северо-Востока этим много занимались, создавая первоначально привлекательные условия для жизни поселенцев. Уже к концу XII в., по изысканиям М.К. Любавского [Пайпс, 2004, с. 60], Ростовско-Суздальская земля стала наиболее плотно населенным районом России.

Для нас новый удельный порядок особо существенен. Вотчина — это не просто собственность, перешедшая от отца, а соединение власти и собственности. Понятие «власть-собственность» вообще популярно среди отечественных специалистов как обозначение русской особенности, в противовес частной собственности, распространенной в рыночной экономике. «Власть-собственность — это альтернатива развитой, т.е. европейской частной собственности, будь то античная или буржуазная... это не столько собственность, сколько именно власть» (как способность или право навязать свою волю другим) [Васильев, 2007, т. 1, с. 138–139].

«Вотчина, — пишет Р. Пайпс, — ...есть точный эквивалент латинского patrimonium и, подобно ему, обозначает собственность и полномочия, унаследованные от отца». И далее очень важно: «Когда не существовало твердых юридических дефиниций собственности и суда, где можно было отстоять свои притязания на нее, приобретение путем наследования было... наилучшим доказательством владельческого права. ...Между разными видами собственности не проводили никакого различия; вотчиной были и поместье, и рабы, и ценности, и права на рыболовство... Ею была и политическая власть, к которой относились как к товару. В этом нет ничего странного, если учесть, что в Древней Руси политическая власть по сути означала право налагать дань, которым обладала группа иностранных завоевателей...» [Пайпс, 2004, с. 62–63].

Переход к удельному порядку означал, по сути, замену права дани иностранных завоевателей на обложение земли данью своей знатью по происхождению. Это обычный порядок для большинства стран того времени. Особенность Северо-Восточной Руси состояла в том, что, во-первых, наследование реально определялось завещателем, и только когда он не выражал своего особого мнения — по обычаю, от отца к сыну. Завещание предполагало в принципе возможность подмены сына другим претендентом, по воле, например, сильного соседа. Во-вторых, важную роль сыграла однополюсная княжеская модель правления, утвердившаяся на Северо-Востоке. Княжеская модель изначально благоприятствовала авторитаризму. Князь — собственник земель и правитель государства — собирал в своих руках и власть, и собственность. Соединение власти и собственности родилось у нас именно в удельный период, и именно в Северо-Восточной Руси.

Получилось так, что уже в удельные времена у русских князей и знати сложилось своеобразное понимание собственности, в котором не принимались во внимание некоторые юридические тонкости, общепринятые на Западе. Насилие, произвол и беззаконие, если не было других ограничений, тенью стояли за теми, кто имел власть и уже поэтому распоряжался собственностью. Монголы подали пример.

Великое княжество Московское

Третий период нашей истории — великорусский, московский, по Ключевскому, с середины XV и до второго десятилетия XVII в. Великороссия — термин, отличающий этот регион от Малороссии и Беларуси — других частей Киевской Руси, поначалу более важных. До этого периода поток переселения русских с днепровского Юга в район междуречья Верхней Волги и Оки, смешивание его с местным финским населением (чудью) образовали «целую плотную народность — великорусское племя» [Ключевский, т. 2, 1957, с. 47]. Позднее это имя обозначило русскую нацию как основной массив в составе восточных славян. Еще раньше в этом регионе возникли удельные княжества русских князей. Город Ярославль назван в честь Ярослава Мудрого, который бывал здесь, на краю Киевской Руси. Его ровесники — Ростов и Суздаль.

Третий период ознаменовался тем, что на основе Великороссии в это время сложилось новое государственное образование, объединенное вокруг Москвы. Оно стало затем ядром распространившегося во все стороны Евразии огромного Российского государства. В этот же период определился, на мой взгляд, тип русского феодального государства как самодержавной иерархии господства и подчинения: московский государь правит с помощью аристократии, состоящей из удельных князей и бояр — вотчинников [Ключевский, т. 1, 1956, с. 33]. Московское государство растет и управляется как вотчина в смысле соединения власти и собственности. Вся земля, затронутая обработкой и вследствие этого ставшая княжеской собственностью, и все политические права принадлежат тому, в чьих руках — власть и собственность. Важно проследить, как и под влиянием каких обстоятельств формировалось это государство.

Хотя Москва оказалась в самом центре потока переселенцев, упоминания о ней появляются в середине XII в. Московское княжество, как одно из младших удельных княжеств, возникло позже других, в 1272 г. Но именно оно затем выросло, объединив практически все удельные княжества Великороссии, в будущее Русское национальное государство. Формирование его, а также его важнейших институциональных особенностей составило содержание третьего периода нашей истории.

Первым пунктом этого процесса считается [Ахиезер и др., 2013, с. 102] перенесение князем Андреем Боголюбским княжеской резиденции из Суздаля во Владимир, что положило начало выстраиванию однополюсной авторитарной модели. Боголюбский хотел с налету решить два вопроса: 1)?отделаться от еще бывшего в силе родового принципа очередности наследования и 2)?избавиться от споров со старым боярством основанных еще Новгородом вечевых городов — Ростова и Суздаля, которое тяготело к традиционным манерам правления. Реальная цель — единовластие. Это означало бы перенесение вотчинного режима с уровня удельных княжеств на великое княжество Владимирское, т.е. на более высокий уровень, с централизацией власти в его, Боголюбского, руках. С ходу решить эти вопросы не удалось4.

Но они оказались в повестке дня его наследников — московских князей.

Вторым пунктом в этом процессе стало ордынское наше-ствие (1239–1241 гг.) и установление в Северо-Восточной Руси монголо-татарского господства продолжительностью около 250 лет. Страшное опустошение, гибель и разорение значительной части населения были наиболее очевидным их результатом до конца XIII в. Только в XIV в. появились заметные признаки возрождения. В это время завершается удельный период — с дроблением уделов, обнищанием и духовным оскудением, но и с окончательным, хотя и постепенным изживанием традиций родовой очередности наследования. Оно заменялось новым порядком патриархальной семьи с самовластьем отца, наследованием от отца к сыну или по воле завещателя как привилегированной нормой. Разруха способствовала вытеснению прежних обычаев и как бы расчищала почву для усвоения новых институтов.

Третий пункт. Московский князь Иван Калита доказал преданность монголам, приняв участие в карательной экспедиции против тверского князя Александра. За это он получил ярлык на великое княжение. Владимирский великокняжеский стол потом был присоединен к Московскому княжеству, Москву это выдвинуло на позиции центра Северо-Восточной Руси. Иван Калита вместе с ярлыком выхлопотал право собирать для монголов дань со всех русских земель и самому пересылать ее в Орду, тогда как до этого ее собирали ханские чиновники. Теперь московские князья воспринимались как представители верховной власти и из собранного какую-то долю могли оставлять себе. Финансовые ресурсы позволяли скупать вотчины несостоятельных удельных князей, присоединяя их к Московскому княжеству. Вместе с ними на службу к московскому князю переходили князья и бояре прикупленных территорий. Таков основной механизм быстрого роста территории, политического и военного могущества Москвы.

Четвертый пункт. Если прежде бояре и служилые люди свободно переходили от князя к князю, то теперь, с переходом на московскую службу, от права дальнейших переходов пришлось реально отказаться. Москва создала прецеденты кары за попытки подобных переходов (в 1379 г. казнь боярина Вельяминова за попытку уйти к тверскому князю и чинить козни московскому).

Воспринимая подобные угрозы, бояре, служилые люди продолжали стекаться в Москву и хотели служить именно Москве. «Феномен московского “князебоярства”, как назвали его Ю. Пивоваров и А. Фурсов, мог стать реальностью только потому, что Москва добилась права быть порученцем и подручным Орды, власть которой сомнению не подвергалась. По сравнению с выгодами, проистекавшими из близости к московской, а через нее и к ордынской власти, преимущества прежних дружинных вольностей выглядели все более призрачно» [Ахиезер и др., 2013, с. 106]. Качественная перемена, состоит в том, что в руках московского князя появилась действенная сила принуждения, которую бояре и служилый люд, находившиеся в поле интересов Москвы, должны были принимать в расчет.

Пятый пункт. К концу XV в. на месте неустойчивого конгломерата удельных княжеств Великороссии, существовавшего здесь 200 лет назад, появилось единое и сильное Московское великое княжество, позволившее себе объявить о государственной независимости и затем реально отстоять свой новый статус. Важной стороной нового Русского независимого государства было утверждение единовластия московского князя как вотчинника над подвластными княжествами Великороссии — самодержавия московского государя. Он теперь обладал всей полнотой власти, по сути не стесненной законом.

Князебоярство

Выше мы упоминали термин «князебоярство» со ссылкой на Ю. Пивоварова и А. Фурсова. Те же авторы предложили понятие «Русская система» как некое институциональное образование, содействующее сохранению в России авторитаризма, моносубъектности «Русской власти» [Пивоваров, Фурсов, 1996; 1998; 1999].

В отношении князебоярства возможны два варианта истолкования. Первое состоит в том, что это слой служилых людей возле князя (великого князя, правителя) с разными заслугами и происхождением, которые обладают землей, как правило, полученной в качестве вознаграждения за службу и признаваемой князем их владением. Они образуют войско, постоянно несущее службу или собираемое для военных действий. Это — элита феодального общества. Ниже — крестьяне, работающие на их земле или принадлежащие им, образующие вместе с посадскими (горожанами) «тяглое» население. В таком толковании князебоярство — просто обозначение всего этого слоя.

Второе толкование позаимствуем из [Ахиезер и др., 2013, с. 106] — консолидированные околовластные структуры служилых людей (опричнина Ивана Грозного, петровская гвардия, сталинский партаппарат параллельно с органами госбезопасности), которые при рыхлости и неорганизованности общества являлись несущими конструкциями государственности, обеспечивающими неприкосновенность монопольной власти царей (императоров, генеральных секретарей и т.?п.) и блокировавшими возникновение вокруг них конкурентной среды.

Князебоярство во втором толковании, существенно осовремененном, представляет часть первого множества. Но выделение этой околовластной группы позволяет объяснить важную особенность московской, а затем и российской государственности, во всяком случае по сравнению с Европой.

Рыхлый, раздробленный конгломерат удельных княжеств Киевской Руси, периодически сплачиваемый выдающимися личностями на великокняжеском Киевском столе, для образования и укрепления единого государства должен был получить фигуру лидера, а в руках последнего — механизм принуждения к исполнению его воли другими князьями и боярами. После ордынского завоевания Северо-Восточной Руси самодержцем стал монгольский хан, но локальный центр власти выделился вместе с выданным за заслуги перед ханом ярлыком на великое княжение и правом собирать дань для монголов. Тогда же первоначальное «князебоярство» стало формироваться около московского князя, демонстрируя свой промежуточный характер «между домонгольскими боярско-дружинными вольностями и послемонгольским всеобщим государственным холопством» [Ахиезер и др., 2013, с. 107]. Москва тогда предлагала наилучшие условия службы, а те, кто хотел сохранить прежние вольности, видимо, скоро почувствовали, что это теперь влечет за собой существенные жертвы. Во всяком случае, раздробленность княжений и вотчин киевского и удельного времени, сопровождавшаяся постоянными междоусобицами, сменилась сплоченностью удельных князей и бояр под властью Москвы. После освобождения от монгольского господства институт, видимо, сохранился и укрепился. Периодически он слабел, засыпал, если ослабевала власть князя и бояре, сталкиваясь многими кланами, получали возможность проводить свои локальные интересы. Укрепление княжеской власти возрождало и силу околовластной группы давления, которая могла получать другое название, но призвана была выполнять те же функции. Этот механизм способствовал объединению княжеств Северо-Востока в единое государство, а затем его усилению, пока крайности правления Ивана Грозного не привели к противоположным результатам. Малюта Скуратов стал символической фигурой опричнины как другой формы князебоярства.

Понятно, что трактовка князебоярства как части элиты оставляет в составе знати вторую часть — оппозицию безграничной власти царя.

«Русская система»

Теперь о «Русской системе». Пивоваров и Фурсов в качестве ее стержня рассматривают «Русскую власть» — не политическую, не государственную или экономическую, но власть «в метафизическом облике». Власть вообще [Пивоваров, Фурсов, 1999, с. 180]. Я не очень понимаю подобные термины. Авторы предупреждают: не нужно навязывать конкретному обществу понятия и меры, подходящие для другого общества. «Россия, — пишут они, — это то, чему нет адекватных терминов, “чему названья в мире нет”». Но если такому специфическому для данного общества качеству и приписывается метафизический облик, то, значит, для него не нашли нужных понятий и определений, позволяющих судить о нем с рационально-логической, т.е. научной, точки зрения. Не вижу оснований, чтобы с такой мерой загадочности и мистицизма судить о России.

Сами авторы в своих работах подтверждают эту точку зрения. Они фиксируют в домонгольском обществе три субъекта: князь, бояре, общество, представленное вече. В других европейских странах эти субъекты систематически спорили между собой, как бы создавая основу для возможного разделения властей. Как мы уже отмечали, в Западной и Юго-Западной Руси преобладала двухполюсная модель (князь — бояре), в Новгороде — вече, один полюс. В Северо-Восточной Руси — тоже один полюс, но князь, который усиливался по причине необжитости края. В зародыше были все субъекты, с исходным неравновесием в пользу князя. Преимуществом хотел воспользоваться Андрей Боголюбский, но не вышло. Дело решило ордынское нашествие. Александр Невский и Иван Калита готовы были служить завоевателям, чтобы получить преимущество перед другими русскими князьями. Они должны были создать инструмент власти, принуждения, чтобы выполнять поручения монголов. И они его создали — князебоярство, свое московское князебоярство, более успешное, чем у других. Успех заключался в том, чтобы подавлять другие субъекты, где опираясь на традиции, а где действуя силой, создавая превосходство «в массе насилия» [там же, с. 182]. И против своих бояр, и против соседей. Носителем этой массы насилия и стало князебоярство. Скорее как группа в элите, чем как сама элита (второе определение князебоярства из приведенных выше).

В числе субъектов власти, со временем расставленных по местам, называют еще и церковь. Но на Руси — церковь православная, изначально подчиненная власти, присвоенной князем. Патриарх Никон был, пожалуй, единственным, кто пытался возвысить роль церкви до царской власти.

Что такое «Русская система», если иметь в виду ее отличие от других национально своеобразных систем? Это система правления, в которой власть единолична (моносубъектна) и для этого вооружена князебоярством.

Авторы дают иное определение: Русская система — это такой способ взаимодействия ее элементов — власти, населения и «лишних людей», для которых Русская власть является единственно социально значимым субъектом. «Лишний человек» — понятие, выражающее незавершенность, неопределенность, — характерен для этой системы. Не все подчинены власти высшего правителя. Например, если князебоярство — часть элиты, преданная князю, царю, президенту и готовая ради него (за достойное вознаграждение) нарушать законы и обычаи, то остальная часть элиты — рассадник «лишних людей», которые готовы печься и о своих интересах, и об интересах общества, о праве. Преданность князебоярства, возведенная в норму, в обычай, — это, видимо, особенность Русской системы, обретшая качества института, долгосрочного и устойчивого, постоянно воспроизводимого в данном обществе.

Изложенная схема, основанная на понятиях, введенных в научный оборот Пивоваровым и Фурсовым, представляется весьма конструктивной. Но авторы, предъявляя ее, правда, в несколько ином виде, подвергают критике применение к России других схем, например деления общества на классы. Они утверждают, что власть не допустила формирования у нас классового или сословного общества. Если что и было, то в неопределенном, незрелом виде, без реальной борьбы классов. Они находят, что русское общество, как его назвал А. Неусыхин, было дофеодальным, т.е. поздневарварским, неклассовым [Пивоваров, Фурсов, 1999, с. 185].

Я, пожалуй, соглашусь с этим утверждением в том смысле, что славянские племена, спустившиеся с Карпат и распространившиеся по Восточно-Европейской (Русской) равнине, оседлавшие Днепр и дошедшие до Верхней Волги, еще не дошли до феодализма. Чтобы до него дойти, нужны были государственные образования и органы управления ими, которые уже располагали бы и средствами принуждения. …Становление и развитие феодализма или античной рабовладельческой системы, а с ними — государства представляли собой процесс, поначалу похожий на войну, а затем на усмирение побежденных, принуждение их к уплате дани или податей. Где-то это была борьба племен, где-то внутриплеменные раздоры, где-то поединки или схватки, после которых поднимались над толпой или собранием головы проигравших. А победитель приступал к завоеванию единоплеменников. Без чего-то подобного не мог произойти переход к государственной организации, с лидером и элитой. Это уже был зародыш классовой структуры, в которой были разные слои, предназначенные для разных социальных функций, в том числе принуждения.

Своеобразие России Пивоваров и Фурсов хотят найти в том, что к ней не подходят известные по другим странам сетки понятий и мер. Вроде государство, но не совсем. Вроде классы или иные социальные группы, но какие-то другие. А что особенное? Власть — не политическая, не государственная, а метафизическая. «Она рушилась и рушила все вокруг себя всякий раз, как начинала преобразовывать русскую реальность на западный манер и воспринимать самое себя на такой же манер» [Пивоваров, Фурсов, 1999, с. 181].

В этом же видится контрпродуктивность русских реформ. Что-то плохо доходит до меня эта метафизическая мысль. Князебоярство — понимаю, конструктивная идея. Понимаю, что власть, а Русская власть особенно, хочет быть абсолютной, единоличной и для этого нуждается в мифах о своей особости. Русская власть носит у нас системообразующий характер. Русскую систему понимаю; как понимаю — сказано выше. Но для этого не нужна метафизика, как и убеждение, что «Умом Россию не понять<...> В Россию можно только верить».

Русский город N

Одно из главных отличий России от Европы состояло в том, что в ней не сложилась городская жизнь, которая в Западной Европе стала столь характерной составляющей общества еще с XI–XII вв., наряду с феодальными институтами и в борьбе с ними. Развиваются торговля и ремесленная промышленность, банки. Они возрождали античное наследие и воплощали распространение рыночной сетевой модели при доминировании до поры социальной иерархии.

Великороссия, привлекавшая славян из мест прежнего расселения, была, в отличие от них, сельской страной. Города играли более скромную роль, причем длительное время. М.И. Туган-Барановский так писал об этом:

«В России прежнего времени не было города в том смысле, в каком он был в Средние века в Западной Европе. Прежде всего городов в России было так мало, что они тонули в общей серой массе деревень. Но и те города, которые были, имели иной характер, чем города на Западе. Город на Западе был центром мелкой промышленности, работавшей не на торгового посредника, а непосредственно на потребителя. В России же город был преимущественно административным и торговым центром, а промышленность была раскинута главным образом по деревням. Во многих местах России издавна была развита кустарная промышленность — преимущественно там, где почва была мало пригодна для земледелия, и населению приходилось прибегать к подсобным заработкам. Но между западноевропейским городским ремесленником и русским деревенским кустарем было существенное различие: первый работал на местного жителя, на местный рынок, а второму приходилось работать на отдаленный рынок (ибо местного рынка не было), почему являлась необходимость в торговом посреднике. Таким образом, из отсутствия городов вытекала необходимость торгового капитала, и торговый капитал подчинял себе мелкого производителя. Купец был необходим для русского кустаря потому, что потребители кустарных изделий были развеяны по всей огромной территории России и прямые сношения с ними были невозможны для кустарей. Отсутствие городского ремесла имело своим естественным следствием особенно влиятельное положение в экономическом и социальном строе Московской Руси капиталиста-торговца. Политическое преобладание Москвы основывалось, между прочим, и на том, что Москва была торговым центром громадного края, промышленность которого находилась в непосредственном подчинении торговому капиталу, сосредоточенному преимущественно в Москве. Торговый класс был, вслед за земельным дворянством, самым влиятельным классом старинной Руси».

В то же время Московское государство совершенно не знало того социального класса, который сыграл такую огромную роль в истории Западной Европы, — класса свободных городских ремесленников. Российские исследователи, например Н.П. Павлов-Сильванский, находят в Древней Руси элементы феодального строя. Но цéха, городского ремесла — в том виде, как это сложилось на Западе, — Россия ни древняя, ни новая никогда не знала.

Россия не знала той стройной и законченной организации мелких промышленников, на почве которой возникла вся культура капиталистического Запада; городские общины не только завоевали свою свободу от власти феодалов, но и привели в конце концов к крушению абсолютной монархии. «Die stadtische Luft macht frei» (городской воздух дает свободу), — повторим то, что говорили в Средние века, и эта поговорка была полна глубокого смысла (хотя поначалу в нее вкладывался только тот смысл, что крепостной крестьянин, попав в город, сразу становился свободным. — Е. Я.). У нас не веял этот воздух торгово-промышленного города, добившегося обширных прав, — и поэтому не было почвы для свободы [Туган-Барановский, 1918, с. 108].

Русский город и выглядел совершенно иначе. Во-первых, он не играл никакой политической роли (кроме столицы). Никакого особого духа. Городом считалось поселение, где был воевода. Он и выполнял в основном военно-административные функции, в меньшей степени — торговые.

Во-вторых, городов было мало: при Иване III — 63 города, в начале правления Ивана IV — 69. В 1610 г., при значительном увеличении территории, — 138 [Пайпс, 2004, c. 277]. Если расширить определение города, посчитав им любой укрепленный пункт, содержащийся за правительственный счет, то в середине XVII в. в России было 226 городов с населением примерно 537 тыс. жителей. В Москве — 100–200 тыс., в Новгороде и Пскове — по 30 тыс., в других городах — не более 10 тыс. По застройке они практически не отличались от деревень.

Население страны состояло в основном из дворян и крестьян, землевладельцев и земледельцев. Добавим еще доли на духовенство и посадских, т.е. жителей городов. Образ посада, как его представляет Пайпс, это поселок около Кремля (т.е. городских укреплений). В посаде население делилось на три части — дворяне, крестьяне и посадские. Из них только последние были привязаны к городу. Промышленность, какая была, почти вся размещалась в деревне.

Уложение 1649 г. дает представление о том, как регулировалась жизнь посадских. Там мы находим юридические нормы, которые регламентировали жизнь посадских (горожан, граждан, городских обывателей, а с конца XVIII в. — мещан). Все это разные названия того сословия (социальной группы), которое жило за счет в основном торгово-промышленной деятельности в черте города.

Посадские были прикреплены (приписаны) к городской общине, как крестьяне к сельской общине; обязанность членов городской общины — платить налоги и нести разные натуральные повинности, круговая порука в исполнении обязанностей. В то же время записи в Уложении 1649 г. о посадских сделаны на основе их же прошений. Они были представлены в Земском соборе, который принимал Уложение. Но здесь и речи не могло быть о «духе свободы», который изливался бы из городов, как в Европе. Только после указов Екатерины II 1785 г. российские города обрели более свободный статус и стали постепенно накапливать внешние отличия от деревень.

Российская империя

Четвертый период русской истории Ключевский называет всероссийским, акцентируя внимание на включении в состав Московского государства других земель с восточнославянским православным населением, входивших в состав Киевской Руси, — Малороссию, Белоруссию, Новороссию. Я предпочел бы называть этот период имперским, так как, во-первых, в состав Российского государства еще раньше вошли территории, изначально не заселенные родственными славянскими народами (Казанское и Астраханское ханства с середины XVI в.). А во-вторых, с тех пор Россия продемонстрировала поразительный пример успешной территориальной экспансии, превратившей маленькое княжество в колоссальную империю, самое большое по площади государство мира. В 1300 г. Московское княжество располагает территорией в 20 тыс. кв. км. В 1462 г. Великое княжество Московское при вступлении на престол Ивана III имело территорию в 430 тыс. кв.км. Такова примерно площадь Великороссии — национального государства русских того времени. Иван III еще присоединил Новгород и Псков с их землями.

В 1533 г. при вступлении на престол Ивана IV московское царство располагало уже 2,8 млн кв. км. Это еще было национальное Русское государство. Захватив Казань и Астрахань, Иван IV открыл дорогу на восток и юг, положил начало экспансии. Уже тогда — это середина XV в. — Россия стала превращаться в империю, где, по определению, титульный народ, русские, захватами и присоединениями подчиняли своему господству другие народы и занимаемые ими территории [Ливен, 2005, с. 375].

В конце XVI в., к началу Смуты, территория Московского царства достигла уже 5,4 млн кв. км. В первой половине XVII в. охотники за пушниной практически без сопротивления прошли всю Сибирь до Китая и Тихого океана. Шедшие следом царские чиновники объявляли эти земли собственностью русского царя. За 50 лет к территории России было добавлено еще 10 млн кв. км [Пайпс, 2004, с. 116–119].С середины XVII в. до Первой мировой войны территория России выросла еще в 1,55 раза, с 14,1 млн кв. км в 1646 г. до 21,8 млн — в 1914 г. Территория СССР — 22 млн кв. км.

За тот же период население увеличилось с 7 млн до 178 млн человек. Только США в это время опередили Россию по темпам роста населения: с 1790 по 1915 г. их население выросло с 3,9 до 100,5 млн человек, в 1897 г. на территориях, присоединенных к России после 1646 г., проживало 76,9 млн человек, из них только 12,2 млн, или 15,7?%, были русскими. На территориях, входивших в состав России до 1646 г., проживало 52,0 млн. человек, из них 8,5 млн, или 16,3?%, были нерусскими [Миронов, 2003, т. 1, с. 20–21]. Всего, таким образом, в конце XIX в. нерусские составляли 56,8?% населения империи. Это был предел экспансии. До 1991 г. он уже практически не был превзойден.

Попробуем теперь, в свою очередь, разделить имперский период российской истории на подпериоды или этапы. Мне представляется полезным следующее членение: 1)?Допетровский этап. 2)?Петровский. 3)?Александровский (от Великих реформ до 1917 г.). 4)?Советский период.

Эти четыре этапа истории Российской империи характеризуются одним ключевым общим свойством: иерархическая структура господства-подчинения меняет формы, но сохраняется и даже упрочивается.

В допетровский период нашу страну никто не считал империей, хотя она уже ею была или становилась. На втором и третьем этапах, от Ништадтского мира до 1917 г., это была империя и формально. Но на третьем этапе, после отмены крепостного права и до Октябрьской революции, происходит процесс разложения имперских форм, развиваются рыночно-сетевые структуры, капитализм. Параллельно традиционные формы и поддерживающие их общественные силы сопротивляются переменам. Складываются политико-экономические группы и коалиции интересов, отражающие либо их взаимные выигрыши-проигрыши, либо компромиссы. Советский эксперимент как бы обозначал крах империи, формально ее не стало. Но после короткого постреволюционного расцвета социалистического романтизма восстанавливается и укрепляется административная и социальная иерархия, рыночные сети подавляются, возрождается дух экспансии, а со всем этим — все признаки империи. Когда советский эксперимент закончился, как-то большинство признало, что он продлил жизнь империи. Кратко пройдемся по этим этапам.

Допетровский этап

Условно он охватывает 1550–1700 гг., с завоевания Казанского и Астраханского ханств, и продолжает историю Московского государства, прежде всего в части господствующих внутриполитических отношений: вотчинный режим, самодержавие, боярство и дворянство, при усилении последнего — по замыслу царя, чтобы унять интриги бояр. Вытеснение вотчин поместьями, прямо обусловленными службой. Крестьянство, все более переходящее в крепостное состояние. Завоевание Сибири после Казани и Астрахани стало важнейшим фактом становления Российской империи. Смута, порожденная борьбой между монархией и боярством, стала тяжелым испытанием для государства, но и усвоением урока, что государство — это не только власть царя, но и организация жизни национального сообщества. В конечном итоге Смута оказалась только эпизодом русской истории. Новая династия, по сути, меняла прежние порядки и возобновляла экспансию.

Петровский этап (1700–1861 гг.)

Этот этап обозначился как поворот к Европе, прежде всего в заимствовании поверхностных порядков и в смене направления экспансии — с Востока на Запад и Юг. При этом основные внутренние институты не менялись. Более того, они использовались в достижении целей, выдвигавшихся монархией. Достаточно напомнить о строительстве Северной столицы или формировании горнозаводского Урала за счет переселения из Центральной России крепостных деревень. Эта эпоха — типичный пример цикла мобилизации через милитаризацию ради модернизации, с последующей демобилизацией. Но последняя была просто расслаблением, неизбежным после ухода великого деятеля, каким был Петр I. Расслабление не затрагивало принятых порядков: никакой либерализации. Попытка «верховников» ограничить власть монарха кончилась ничем. Гвардия играла роль охранителя именно порядков, защищая их консервативные стороны. Но продолжалось это недолго. Уже Елизавета Петровна дала пример усиления армии, обретшей способность одерживать победы на полях Европы. Самым ярким фактом этого этапа стало присоединение Левобережной Украины и Киева. Но последовавший период трудно считать демилитаризацией. Скорее, это был кризис личностей на престоле. Уже Елизавета использовала плоды преобразований своего отца в военной сфере, но еще более результативным было правление Екатерины II.

Великая государыня Екатерина II одержала новые победы на Юге и на Западе, подведя Россию к апогею могущества. Апогеем была роль России в победе над Наполеоном. А еще через 40 лет разразился кризис, приведший к поражению в Крымской войне 1854–1856 гг. Но еще до этого порядки стали меняться — упомянем Указ о вольности дворянства Петра III и Жалованную грамоту Екатерины II: дворяне перестали быть крепостными. Но крестьяне — нет.

Александровский этап (1861–1917 гг.)

Я назвал его так в силу чрезвычайной важности Великих реформ Александра II, положившего начало расставанию с империей, хотя царь-освободитель еще успешно продолжал колониальные войны на Кавказе и в Средней Азии. Более важно, что этот этап был завершающим в формальной истории Российской империи, но одновременно он открыл принципиально новую стадию развития в русской истории — переход от иерархической структуры, лица феодализма, к сетевой структуре, к рыночной экономике и капитализму. Это был снова поворот к Европе, но уже не поверхностный, а глубинный, затрагивающий основные институты общества. Эту стадию мы переживаем и сейчас.

Великие реформы разворачивались с большим трудом и имели драматическую судьбу. Сказывалась неготовность населения, даже подчиняться не насилию, но закону. Общество оказалось резко поляризовано. В борьбе противостоящих групп применялись террор и репрессии. Накал страстей исключал переговоры и соглашения. Только спустя 20 лет после реформ началось оживление в экономике, развитие промышленности и строительство железных дорог стали набирать темпы. В 1890-х годах по темпам, как мы видели, Россия вышла на первое место в мире вместе с США и Японией. Сеть железных дорог покрыла огромную страну, дотянувшись к концу XIX в. до Тихого океана. Созданы были мощная угольно-металлургическая база на Юге, нефтяная база в Баку, разветвленная легкая промышленность в Нечерноземном центре.

Аграрный вопрос

Но главным вопросом для России был аграрный. В сельском хозяйстве ко времени революции было занято три четверти населения, около 90?% жило в сельской местности. И в этом вопросе продвижение было гораздо слабее. Казалось бы, получив свободу в 1861 г., крестьянство, по сути, оплачивало свое освобождение. В 1882 г. по инициативе министра финансов Н. Бунге были снижены выкупные платежи, а полностью их отменили только в 1907 г., в ходе крестьянской волны революционных выступлений. С отменой крепостного права крестьяне потеряли до 20?% земли, выкупали землю по ценам на 25?% выше рыночных. Надельная земля до 1907 г. не была признана частной собственностью и по закону была исключена из рыночного оборота [Миронов, 2003, т. 1, с. 403–410].

И это не было следствием обмана. В сознании не только крестьян, но и интеллигенции преобладало отрицательное отношение к частной собственности на землю. Только в 1907 г. правые партии, защищая поместное землевладение, стали поднимать вопрос о праве частной собственности на землю. У левых и центристов оно никак не связывалось с правами человека. Реально только в Столыпинской аграрной реформе частная собственность получила должный вес в противопоставлении собственности общинной и как юридическая форма, а не просто как право пользования.

Все же в аграрном секторе в конце XIX в. происходили серьезные изменения, связанные с развитием рыночных отношений. Губернии разделились на производящие и потребляющие в плане продукции товарного зернового хозяйства. В производящих губерниях, располагавшихся на Юге, в Поволжье, отчасти в Сибири, развивались рыночные и капиталистические отношения, рос экспорт, применялись машины. Потребляющие губернии, бóльшей частью центральные и северные, в силу худших природных условий отставали, питали рабочей силой растущие города, поставляли им продукты животноводства, овощи. Здесь больше сохранялись старые порядки. В производящих губерниях развивались рыночные отношения и капитализм. В центре сохранялись пережитки крепостничества и феодализм.

Здесь, на большой доле территории страны, были живы феодальные традиции. Следовательно, здесь коренились и прежние институты, во многом предопределявшие поведение населения, в том числе и в других регионах. В частности, речь идет о терпимости большей части населения к произволу вышестоящих, к беззаконию; о готовности сносить эксплуатацию и несправедливость сильных мира сего. И в то же время в ответ проявлять, когда удастся, недисциплинированность, стремление уйти из-под контроля, не считаясь с законами, извлекать собственные выгоды, сговариваясь с другими, близкими по положению людьми.

Процитирую М.И. Туган-Барановского: «Еще одним коренным отличием исторических условий развития России сравнительно с Западом ...была необычайная сила и устойчивость в России принудительного труда. Нигде рабство не пустило таких глубоких корней в народную жизнь, как в России. И что всего замечательнее, рабство у нас не отмирало по мере поступательного хода истории, а все теснее и теснее сплеталось с нашим хозяйственным и социальным строем. В этом отношении чрезвычайно характерна история нашего крепостного права. В XV–XVI веках оно еще не сложилось в определенный социальный институт. В XVI и XVII веках закрепощение крестьянина заканчивается... Российское государство развивает все дальше свое политическое могущество, превращается в колоссальную империю, и все ниже и ниже падает крестьянин» [Туган-Барановский, 1918, с. 108].

Еще один важный момент: во второй половине XIX в. в России наблюдался очень большой рост населения. В 1811–1851 гг. население росло на 0,6?% в год, в 1851–1897 гг. — на 1,1–1,3?%, а в 1897–1913 гг. — на 1,7?%.

Для сравнения: в 1900–1910 гг. в Германии темп роста населения составлял 1,4?% в год, в Англии — 0,9?%, во Франции — 0,2?% [Демографическая модернизация России, 2006].

Конечно, это был прежде всего рост сельского населения (на 87?% в 1861–1910 гг.), что заставляет подумать о его связи с отменой крепостного права: общинная форма собственности на землю стимулировала рост, ибо каждый новый работник мог рассчитывать на автоматическое обеспечение землей. Началось аграрное перенаселение: к 1901 г. избыток рабочей силы в деревне составил 23 млн человек, к 1914 г. — 32 млн человек [Миронов, 2003, т. 1, с. 412]. Отток рабочей силы в города, в Сибирь лишь отчасти решал проблему.

Кризис в аграрной сфере нарастал. Только Столыпинская реформа, как представляется, давала адекватный ответ, стимулируя отток рабочей силы из регионов, где был ее наибольший избыток, и в города, и в новые районы земледелия. Но это требовало много времени, которого, как стало ясно позднее, уже не было.

Итоги великих реформ

Результаты развития России после 1861 г. и до начала Первой мировой войны в целом можно считать успешными вопреки общепринятой многообразной критике.

Особо следует отметить Столыпинскую аграрную реформу. Это означает, что Россия сильно продвинулась в деле перехода от иерархической к рыночно-сетевой системе социальной организации. В 1905–1907 гг. происходит первая русская революция, в результате которой Россия получает Конституцию (основные законы 23 апреля 1906 г., подготовленные на базе Манифеста 17 октября 1905 г.) и Парламент — Государственную Думу и Государственный Совет, наполовину назначаемый царем). Россия становится конституционной монархией.

Это, можно сказать, финальное достижение периода Империи.

В.А. Маклаков, лидер кадетов, уже в эмиграции так оценил это достижение: «Была объявлена настоящая конституция, и власть самодержца сделалась ограниченной по закону. Люди, которых воспитывали в убеждении, что Россия от неограниченного самодержавия неотделима, дожили до того, что слово “самодержец” стало историческим титулом, а термин “неограниченный” был вычеркнут, как не отвечающий существу нашего строя» (цит. по: [Там же, с. 138]).

К концу Александровского этапа, пусть трудно и драматично, Россия прошла большой путь от феодальной, образцово иерархической монархии к стране со сравнительно развитой, более или менее современной промышленностью, сетью железных дорог, покрывающей всю населенную территорию огромной страны. Аграрный сектор вступил в полосу преобразований, которые должны были завершиться появлением на карте мира большой страны, близкой по уровню к наиболее развитым странам, которые в то время можно было принять за образец. Благодаря становлению новой для нее рыночно-сетевой экономики и органично дополняющей экономику демократической политической системы, страна имела неплохую перспективу.

Срыв

Существовали многочисленные угрозы ее стабильному развитию, однако oни не предопределяли неизбежность краха государства: бóльшая часть трудностей перехода к рыночно-капиталистической системе была пройдена. Существовало как бы две основных траектории дальнейшего движения: либерально-демократическая, представленная центристскими партиями — кадетской и октябристской, за которыми стояла российская буржуазия, и левая социалистическая, представленная эсерами (социалистами-революционерами), претендовавшими на выражение интересов крестьянства, а также социал-демократами (большевиками и меньшевиками). Влияние кадетов и октябристов при стабильной обстановке было сильнее, и нормальное развитие в мирных условиях должно было еще больше его усиливать.

Однако имперско-консервативная элита, терявшая влияние в обществе, но усиливающая влияние на императора, хотела сохранить свои позиции. Она выбрала войну — самый трагический сценарий для нее самой и для России. Война обусловила крах. Миллионы крестьян, не удовлетворенных своим положением, получили в руки винтовки. В итоге из перипетий мировой и гражданской войн победителем вышла партия большевиков, готовая поставить крест на экономических и политических достижениях страны ради испытания своих радикальных идей. Начался социалистический эксперимент.

Советский период

Он продолжался 74 года. Много ли успели? Начиналось все с мечты: ликвидировать частную собственность; вместо рынка, который одних обогащает, а других обирает, введем народнохозяйственное планирование. Создадим условия для справедливости. Но этому будут сопротивляться буржуазия, помещики, кулаки. Поэтому для изменения общественных отношений нужно оружие. Приходится быть безжалостным. А изменятся общественные отношения — и люди станут другими. Освободившись от жадности, зависти, других пороков, люди станут добрее, справедливее, отзывчивее. Многие разделяли эту мечту. Я бы не писал эти строки, если бы, было время, сам в молодости в них не верил.

Людей было легко убеждать во вредности частной собственности, потому что в России она была внове. Большинство крестьян не имели ее и были привязаны к институтам общины. Мечта казалась правдоподобной. Все же оживление в экономике наступило только с НЭПом. Главные этапы строительства социализма — индустриализация, коллективизация, культурная революция. Репрессии, уничтожение «врагов». В итоге предприятия стали общественными, родилось планирование. Рыночная экономика была ликвидирована, остались разве что колхозные базары и кооперативные цехи. Общественные отношения изменились, а мотивы и поведение людей не стали лучше. Наоборот, появились новые пороки. Оказалось, институты меняются, изменяя поведение людей, но не обязательно к лучшему, а как выгоднее. Рыночная модель формирует поведение участников сделок лучше, способствуя увеличению общего эффекта. Короче, все более очевидной становилась несостоятельность социалистического эксперимента. Особенно ясно это становилось при сравнении послевоенных Европы и СССР.

И что особенно интересно, чем дальше, тем больше в бюрократической иерархии Советского Союза и других социалистических стран проглядывали свойства других иерархических систем, феодальной типа традиционной китайской. Идеи самого передового общественного строя превращались в своеобразную реставрацию хорошо известной по прошлому иерархии, в воспроизведение замшелой традиции. Отсталость, конечно, также играла свою роль: социализм находил отклик в сердцах крестьян-общинников.

Снова экспансия

Возродилось и стремление к экспансии. С самого начала пожелания поляков и финнов об обретении независимости еще были услышаны. Но затем сохранение прежних имперских завоеваний стали оправдывать идеей распространения самого передового строя, освобождения народов. В 1922 г. С основанием СССР была возрождена былая империя. Сговор с Германией относительно Прибалтики, Западных Украины и Белоруссии был следующим шагом. Война с Финляндией не стала еще одним в силу поражения. Вторая мировая война закончилась приобретением Восточной Пруссии (Калининградская область), Южного Сахалина и ряда островов Курильской гряды. Но это были мелочи в сравнении с построением сферы влияния, которая в лучшие времена охватывала всю Восточную Европу, Китай, Вьетнам, а позднее — Кубу, Афганистан, Эфиопию, Анголу и Мозамбик. Она продержалась недолго, но все же принесла СССР титул второй сверхдержавы.

Конец эксперимента

Открытие новых месторождений нефти в Западной Сибири и ее подорожание в разы с 1973 г. продлили жизнь и кажущееся процветание социалистического лагеря. В это время внутренний кризис уже с 1960-х годов разъедал систему, делая все более очевидной несостоятельность ее основных конструкций. Попытка Горбачева перестроить их, плюс значительное снижение мировых цен на нефть подвели систему к краху.

В госбюджете образовалась дыра, тень экономического кризиса надвигалась на страну. С 1990 г. начался открытый спад. Предпринимавшихся мер было недостаточно. Нужно было решаться на принципиальные изменения.

В сущности, перед страной стояли три задачи. Первая — экономическая реформа с переходом к рыночной экономике. Вторая — ликвидация империи. Третья — перестройка политической системы, демократизация.

Перемены начались по всем трем направлениям, с разным успехом.

По существу, в России начиналась новая эпоха, предполагавшая открытие для страны тех возможностей, которые предоставляли наиболее современные технологии и институты и которые уже демонстрировали свои преимущества в развитых странах с рыночной экономикой и демократией. Но надо напомнить, что эта эпоха началась у нас уже в середине XIX в. и страна до Первой мировой войны прошла немалый, хотя и противоречивый путь. Это был первый этап постфеодального развития. Вторым этапом был советский социалистический эксперимент. Ожидалось, что он принесет неоспоримые доказательства правоты марксистской доктрины. Напротив, он показал, весьма дорогой ценой, ее несостоятельность. С 1985 г. в СССР начались перемены, которые, по сути, являлись третьим этапом постфеодального, современного развития страны.

Рыночные реформы и трансформационный кризис

Первая из задач этого этапа — рыночные реформы начались в 1992 г., после того как в августе 1991 г. провалился вооруженный путч ГКЧП и к власти пришел Б.Н. Ельцин. Его убедили, что реформы в экономике наиболее важны, и их стал готовить Е.Т. Гайдар. Программа этих реформ готовилась параллельно в нескольких центрах, в том числе группой Гайдара, а также группой, работавшей в союзном правительстве. Летом 1990 г. под покровительством Горбачева и Ельцина и по инициативе их помощников Н. Петракова и Г. Явлинского была образована группа по подготовке согласованной программы перехода от плановой к рыночной экономике, которую назвали «500 дней». В ней, а также в программе Гайдара предлагался комплекс взаимосвязанных мер: 1)?либерализация цен; 2)?борьба с открытой инфляцией, которую вызвала бы либерализация цен; 3)?открытие экономики, свобода торговли, включающая внешнюю; 4)?приватизация. Гайдар и его команда выполнили эту программу. К середине 1994 г. была завершена массовая приватизация. В 1997 г. гиперинфляцию удалось снизить до 11?% в год. Но в 1998 г. разразился финансовый кризис, который позволял делать вывод о том, что план Гайдара, принесший нелегкие испытания для народа, потерпел неудачу. На самом деле кризис 1998 г. имел серьезные внешние причины, кроме того, его подтолкнули некоторые ошибки реформаторов. Ситуация, однако, быстро изменилась после объявления дефолта и глубокой девальвации рубля. Тогда казалось, что все усилия реформировать российскую экономику пошли прахом. Но на деле с этого момента начался восстановительный рост, последствия кризиса 1998 г. были быстро преодолены.

Восстановительный рост продолжался до 2008 г., будучи поддержан с 2003 г. высокими темпами роста цен на нефть. Стало очевидно, что реформы 1990-х годов в целом были удачными, в России была воссоздана рыночная экономика. В 2008 г. ВВП РФ превысил уровень 1990 г. на 8?%.

Россия — национальное государство

В конце 1991 г. в Беловежской Пуще три крупнейшие восточно-славянские республики СССР — Россия, Украина и Белоруссия подписали соглашение о его роспуске и замене Содружеством Независимых Государств (СНГ). Главной силой была Украина, где незадолго до этого прошел референдум о независимости. Ельцина, видимо, подталкивало еще желание избавиться от остатков союзного центра и от Горбачева. Но, думаю, он был отягощен мыслью, что в каком-то смысле роспуск СССР — это потеря для России. СССР и был Россией, завершающим этапом существования великой империи. Многие русские испытывали ущемление своего достоинства. И можно было не сомневаться, что конец империи не наступит так просто. Будет еще много событий, напоминающих об империи и о тяготении к каким-то ее символам.

Но, по сути, должно было быть ясно, что восстановление экономики России, повышение благосостояния ее народа, его культурное развитие будут облегчены в новых условиях. Стоит отметить, что в Российской империи число лиц нерусских национальностей превышало число русских. Это создавало большие проблемы. Та же ситуация была и в СССР.

После распада СССР Россия впервые за долгие годы стала национальным государством: в 1991 г. русские составляли 85?% ее населения. К 2010 г. их доля сократилась до 80?%, но все равно мы теперь являемся национальным государством в мире национальных государств. Это не исключает идентичности всех жителей России как гражданской, а не этнической нации. Напротив, гражданская нация предполагается.

Многие обстоятельства говорят в пользу того, что Россия в XXI в. будет нуждаться в притоке мигрантов, прежде всего из окружающих стран, хотя это и будет вызывать определенные напряжения. Тем не менее для России естественно во всех отношениях жить под лозунгом не «Россия для русских», а, как предложил В. Бондаренко, «Россия для всех».

Россия и демократия

Из трех задач, стоявших перед Россией с начала новой эпохи, две решены: есть рыночная экономика, пусть недостаточно эффективная; и есть национальное государство; империя навсегда ушла в прошлое. А вот третья задача — создание развитой демократии как политической системы — пока не решена.

Но, может быть, это и не нужно? Может быть, демократия не подходит врожденным свойствам русских и других народов, ныне населяющих Россию? Думаю, это не так. Выше я приводил доводы, высказывавшиеся многими авторитетами, о том, что без надзора и принуждения русские не могут. Считайте, в бóльшей мере, чем другие народы. Между тем многие из них знали крепостное право, но от него избавились и выстроили у себя институты свободы и правопорядка.

Подводя итоги

Пришла пора делать выводы из сказанного выше. Те выводы, которые касаются дальнейшего развития нашей страны.

Преимущества европейской цивилизации

Наш анализ показал, что для современных условий наиболее эффективна европейская цивилизация. Она доказала свое превосходство за последние 200–250 лет, в том числе фактом мощного рывка после начала в Англии промышленной революции. Ее опора на рыночно-сетевую модель социальной организации предполагает широкую свободу предпринимательства, конкуренцию и верховенство права. В политической сфере эти элементы дополняются свободными выборами, многопартийностью, свободой слова. В итоге такая система создает наилучшие условия для роста производительности и генерации инноваций для рынка. Страна, которая хочет быть достойно представлена в современной экономике, должна формировать у себя подобную систему, добиваться соответствующих изменений в своей культуре. Глобализация, существенно влияющая на мировую экономику в последние десятилетия, есть реальный процесс распространения этой системы в мире.

* * *

Самодержавие и крепостничество оказали огромное влияние на его развитие, сделав особенно глубокими отличия России от Европы.

Правда в том, что в силу стечения обстоятельств в определенный момент истории самодержавие и крепостничество закрепились у нас, вошли в традицию, в какой-то момент потребовалось прикреплять людей к земле, чтобы решать проблему рабочей силы в боярских и дворянских имениях в стране с огромными просторами, где вольные люди всегда могли найти себе применение в других местах. Эти институты стали традицией, к которой граждане относятся примирительно просто потому, что это уже давно было у нас. Но пришло время, когда страна нуждается в обновлении, в свободе и правах человека, хотя для нас это непривычно, особенно для правителей.

К этому добавим, что самодержавие, или авторитаризм, препятствует верховенству права, утверждению законности и независимости суда. Точнее, чем ближе мы подходим к нашему времени, тем больше власти стремятся формально соблюдать законы, даже использовать их, вводя в законодательство удобные для себя нормы, чтобы потом манипулировать ими. Реальное уважение права заменяется господством формалистики.

В России перемены конца XX в. начались с попыток провести демократизацию. Для этого было сделано немало, причем с осторожностью, чтобы не вызвать у противников чрезмерно жесткой реакции. Все же августовский путч 1991 г. был такой реакцией, правда неудачной. Но следующее правление Б. Ельцина, больше ориентированное на рыночные реформы, не уделяло должного внимания демократическим преобразованиям. В Конституции 1993 г. президент получил чрезмерные полномочия, которые в последующие годы еще расширились.

В начале «нулевых» годов, уже при следующем президенте — В.В. Путине, конфликт между бизнесом и бюрократией был разрешен в пользу бюрократии, в законодательство были внесены изменения, которые еще больше ограничили демократические свободы. Короче, я бы сказал, выражаясь в терминах В. Меркеля и А. Круассана, что при режиме «дефектной» демократии и в настоящее время задача демократизации становится все более актуальной. Без этого трудно будет повысить эффективность рыночной экономики, сделать ее более конкурентоспособной. Демократия — сложный политический механизм, требующий отлаженности и серьезных культурных изменений. Но он необходим России, и она может его построить.

Россия накануне подъема (вместо заключения)

Не так давно коллеги подготовили сборник моих трудов и пришли ко мне с просьбой дать ему название. В нем уже были слова «Российская экономика...». Просилось продолжение фразы с предупреждением об угрозах нового кризиса. Об этом пишут многие. А я добавил «накануне подъема». Почему? Во-первых, я оглядывал бегло историю России, изложенную выше. И мое впечатление таково, что те процессы и события, которые нужно пережить стране, чтобы дойти до крупных культурных сдвигов и приобрести свойства, важные для жизни вблизи от современной технологической границы, нашей страной уже пережиты. Мы как бы выходим на финишную прямую. Надо взять последний барьер, обеспечить в стране верховенство права и достроить демократическую политическую систему. И возможности для подъема откроются. Они находятся в самом переходе от плановой к рыночной экономике, в открытии простора для энергии и инициативы предпринимателей и граждан, для ума и знаний ученых и изобретателей. Этот простор еще не открыт в должной мере.

Литература

Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? М.: Новое издательство, 2008.

Ахиезер А., Клямкин И., Яковенко И. История России: конец или новое начало? 3-е изд., испр. и доп. М.: Новое издательство, 2013.

Васильев Л.С. История Востока: в 2 т. Т. 1. М.: Высшая школа, 2003.

Васильев Л.С. Всеобщая история: в 6 т.: учеб. пособ. для вузов. Т. 1: Древний Восток и Античность. М.: Высшая школа, 2007.

Вишневский А.Г. Серп и рубль: консервативная модернизация в СССР. М.: ОГИ, 1998.

Демографическая модернизация России, 1900–2000 / Под ред. А.Г. Вишневского. М.: Новое издательство, 2006.

Киреевский И.В. В ответ А. Хомякову // Киреевский И.В. Критика и эстетика. М.: Искусство, 1979.

Кларк Г. Прощай, нищета! Краткая экономическая история мира / Пер. с англ. Н. Эдельмана. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.

Ключевский В.О. Соч. Т. 1–3. М., 1956–1958.

Ливен Д. Империя, история и современный мировой порядок // Ab Imperio. 2005. № 1.

Липкин А.И. «Духовное» и «политическое» «ядра» «локальной цивилизации» и их столкновение в истории России. Препринт

WP17/2012/01. М.: Изд. дом ВШЭ, 2012.

Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. Т. 1, 2. М., 1954.

Малявин В.В. Китайская цивилизация. М.: АСТ, 2001.

Мартынов С.Д. Государственный человек Витте. СПб.:Людовик,2006.

Машкин Н.А. История Древнего Рима. М.: ОГИЗ, 1948.

Мельянцев В. Восток и Запад во втором тысячелетии: экономика, история и современность. М.: Изд-во Московского университета, 1996.

Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): в 2 т. 3-е изд. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.

Мэддисон Э. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории. М.: Изд-во Института Гайдара, 2012.

Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. М., 1997.

Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в древней Руси. СПб., 1907.

Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в удельной Руси. СПб., 1910.

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров, 2004.

Пайпс Р. Собственность и свобода. М., 2008.

Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская система // Рубежи. 1996. № 3.

Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская система: генезис, структура, функционирование (тезисы и рабочие гипотезы) // Русский исторический журнал. 1998. Т. 1. № 3.

Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Русская система и реформы // Pro et Contra. 1999. Т. 4. № 4.

Плимак Е.Г., Пантин И.К. Драма российских реформ и революций. М.: Весь мир, 2000.

Попов Г.Х. Отмена крепостного права в России // Истоки. Вып. 2. М.: Экономика, 1990.

Сидоровнин Г.П. П.А. Столыпин: жизнь за Отечество. Саратов, 2002.

Соколофф Ж. Бедная держава / Пер. с фр. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

Струве П.Б. Наблюдения и исследования из области хозяйственной жизни и права древней Руси. Сб. Русского института в Праге, 1929. Развитие советской экономики. М.: Соцэкгиз, 1940.

Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. М.: Территория будущего, 2009.

Удальцов А.Д., Косминский Е.А., Вайнштейн О.Л. История средних веков. М.: ОГИЗ Госполитиздат, 1941.

Туган-Барановский М.И. Основы политической экономии. 3-е изд. Петроград: Право, 1918.

Федоров Б.Г. Петр Аркадьевич Столыпин. М.: РОССПЭН, 2002.

Хромов П.А. Экономическая история СССР. Период промышленного и монополистического капитализма в России: учеб. пособ. М.: Высшая школа, 1982.

Экономическая история: хрестоматия / Отв. ред. А.Д. Кузьмичев, С.К. Никитина; сост. Л.И. Бородкин и др. 2-е изд. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2008.

Примечания

1 Статья написана на основе доклада, представленного Е.Г. Ясиным на XV Международную апрельскую конференцию НИУ ВШЭ в апреле нынешнего года.

2 Sokoloff G. La puissance pauvre. Une historic de la Russie de 1815 à nos jours. Paris, 1993. P. 787–790; в рус. пер.: Соколофф Ж. Бедная держава. М.: Изд. дом ГУ ВШЭ, 2007.

3 Bloch M. Feudal Society. L., 1964. P. 452. 12.

4 Интересно, что заговором против Боголюбского руководил игумен Феодул. Девичья фамилия моей жены была Федулова. Село Добрынское, откуда родом были ее родители, находилось напротив знаменитой церкви Покрова-на-Нерли и было чуть ли не наполовину заселено Федуловыми.

Опубликовано в журнале:

«Вестник Европы» 2014, №40-41

Россия > Госбюджет, налоги, цены > magazines.gorky.media, 19 августа 2014 > № 1193074 Евгений Ясин

Украинская смута глазами Клио

Адам КУЗНЕЦОВ

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?..

Оставьте старый спор славян между собою...

Александр Пушкин

Долог и труден путь каждого народа от племенного устройства социума до государственного. Триста-четыреста лет ушло у иудейских племен от вторжения на берега Иордана до создания собственного царства. Примерно столько же — на превращение латинов в Древнеримскую республику, вестготов — в Испанское королевство, гуннов — в Венгерское, франков — во Французское, германцев — в Немецкое, норманнов — в Британское. Процесс этот продолжается и в наши дни. Спотыкаясь — на ощупь — сквозь кровавое противоборство прокладывают свой путь к государственной форме бытия курды, пуштуны, тамилы, палестинцы.

Украинская народность долго вызревала на территориях, принадлежавших Польско-Литовскому королевству, Крымскому ханству, Турецкой империи, княжеству Московскому. Первая серьезная попытка украинцев обрести государственную независимость имела место в середине XVII века и была связана с именем гетмана Богдана Хмельницкого. О нем знаменитый историк Ключевский писал:

«Успехи Богдана превзошли его помышления: он вовсе не думал разрывать с Речью Посполитой [то есть Польшей], хотел только припугнуть зазнавшихся панов, а тут после трех побед почти вся Малороссия очутилась в его руках... Он очень досадовал на московского царя за то, что тот не помог ему с самого начала дела, не наступил тотчас на Польшу... грозил сломать Москву, добраться и до того, кто на Москве сидит. Простодушная похвальба сменялась униженным, но не простодушным раскаяньем. Эта изменчивость настроения происходила не только от темперамента Богдаа, но и от чувства лжи своего положения. Он не мог сладить с Польшей одними казацкими силами, а желательная внешняя помощь из Москвы не приходила»1.

В таком же двойственном положении оказался следующий лидер — гетман Мазепа. Историк Костомаров так описывает его метания между вторгшимися шведами, Петром Первым и Запорожской Сечью: «Перед царем, выхваляя свою верность, он лгал на малорусский народ и особенно чернил запорожцев, советовал искоренить и разорить дотла Запорожскую Сечь, а между тем перед малоруссами охал и жаловался на суровые московские порядки, двусмысленно пугал их опасением чего-то рокового, а запорожцам сообщал тайными путями, что государь их ненавидит и уже искоренил бы их, если бы гетман не стоял за них и не укрощал царского гнева»2.

После двух веков существования в рамках Российской империи мало что изменилось для тех украинцев, которые рвались к независимости. После Февральской революции в 1917 году гетман Скоропадский искал помощи у германского кайзера, сменивший его Симон Петлюра вступил в союз против большевиков с польским маршалом Пилсудским, двадцать лет спустя Степан Бандера надеялся избавиться от власти «москалей» с помощью Гитлера.

Создание независимой Украины в 1991 году не смогло прервать эту традицию. Разнородное сорокамиллионное население не чувствовало достаточной прочности в государственной постройке, привычно искало опоры либо на Западе, либо на Востоке. Прозападный президент Ющенко, играя на карте украинского национализма, приказал установить памятник Мазепе и обращался к Православной церкви с просьбой снять анафему с гетмана, объявленную ему за измену царю Петру Первому в 1708 году. Пришедший ему на смену Янукович, поколебавшись, засадил бывшего прозападного премьер-министра Юлию Тимошенко в тюрьму и шатнулся в сторону России. Тогда прозападные украинские радикалы и националисты вышли на киевский майдан и испустили свой традиционный клич: «Москалей нэ трэба!» Если к Хмельницкому и Мазепе спешили с посулами и дарами посланцы из Варшавы, Кракова, Вильнюса, Стокгольма, Вены, то к нынешним самостийщикам ринулись с кренделями и долларами доброхоты из Вашингтона, Лондона, Брюсселя, Парижа.

Вот к этим послам «свободного мира» стоит приглядеться внимательно.

Они объявляют себя защитниками демократии и прав человека во всем мире. Японо-американский философ Фрэнсис Фукияма объяснил им, что история подошла к концу, что идеальная форма сосуществования людей найдена, что ее можно учредить даже у народов, не знающих еще колеса, и остался лишь пустяк: насадить свободный рынок и свободно избираемых правителей во всех уголках планеты Земля. Ради этой великой цели можно порой и нарушать какие-то пункты и статьи международного права.

Например, пункт о соблюдении суверенитета независимых государств и неприкосновенности их границ в принципе заслуживает поддержки. Но иногда и на него можно закрыть глаза. Вот советники двух политических недорослей, Билла Клинтона и Тони Блэра, никогда не бывавших ни в Косове, ни в Белграде, объяснили им, что выступить в защиту албанских мусульман от недоброго сербского лидера Милошевича может принести несколько сотен голосов мусульманских избирателей. И на суверенную Сербию, никогда ни словом, ни делом не угрожавшую ни Америке, ни Англии, десять недель сыплются новейшие ракеты и бомбы — о, исключительно с гуманитарной целью защиты обижаемых косоваров! Результат: разрушенные дома, мосты, вокзалы, больницы, две с половиной тысячи погибших сербов и создание посреди Европы независимого мусульманского государства Косово, которое наконец смогло преуспеть в своем уникальном бизнесе: переправке проституток из стран Восточной Европы в страны Западной.

Трагедия 11 сентября потрясла американцев, возбудила ярость и справедливую жажду мести в миллионах сердец. Но кому мстить? Большинство террористов-самоубийц, захвативших американские лайнеры, были родом из Саудовской Аравии. Их главарь, миллионер Осама бен-Ладен, много лет возглавлявший беспощадную войну против Америки и Израиля, глава «Аль-Кайды», с руками по локоть в крови погибших от взрывов дипломатов и моряков, — тоже саудовец. Но нет: в Саудовскую Аравию вложено слишком много американских денег, она исправно поставляет нам нефть и выступает союзником в опасном регионе. Зато рядом есть два безусловно злодейских режима: талибы в Афганистане и Саддам Хусейн в Ираке. Ударим по ним, поможем учредить в этих странах власть святой западной демократии и заодно покажем всему миру, что с нами шутки плохи.

В результате после десяти лет оккупации «демократический» Ирак превратился в вулкан межрелигиозной и этнической вражды, взрывы бомб террористов-самоубийц уносят сотни жизней каждую неделю. Тринадцать лет войны в Афганистане привели к тому, что талибы окрепли, разбогатели, выйдя на первое место в Азии по выращиванию и экспорту опийного мака, и только и ждут ухода американцев, чтобы снова воцариться в Кабуле.

И что же наши идолопоклонники демократии? Усвоили уроки, убавили пыл, осознали, что не каждый народ и не в каждый исторический момент способен учредить у себя этот сложный вид государственного правления?

Да ничего подобного!

В 2011 году наперегонки кидаются бомбить злодея Каддафи и его суверенную Ливию. Подбодренные такой поддержкой, в страну слетаются джихадисты и алькайдовцы со всего мира. В аэропорту Триполи приземляется вечный седовласый подросток, американский сенатор Мак-Кейн, трясет руки «героям», свергнувшим диктатора, обещает помощь деньгами и советниками. Для его двухмерных мозгов, видимо поврежденных во вьетнамском плену, представить, что враги злодея Каддафи могут оказаться в десять раз страшнее него, — непосильное усложнение картины мира.

Ливия, конечно, погружается в смуту со стрельбой, взрывами и поджогами. «Борцы за свободу» убивают американских дипломатов в Бенгази, сотрудников Красного Креста, тысячи беженцев пытаются спастись морем и тонут на пути в Италию. Но сенатору Мак-Кейну не до того. Он уже в Киеве, на майдане, помогает свергнуть «злодея» Януковича, посмевшего предпочесть сотрудничество с Москвой союзу с Брюсселем.

Казалось бы, что должны были сделать первым делом в Киеве провозвестники святой демократии — американский госсекретарь Керри, его помощница Виктория Нулан, британский министр иностранных дел Хейг и десятки других «спасителей», приземлившихся за баррикадами из горящих шин? Не следовало ли им организовать семинары по политическому ликбезу и объяснить украинцам, веками жившим под властью королей, ханов, императоров, большевиков, что устраивать кулачные драки в парламенте-раде есть атавизм, несовместимый с правилами демократического правления? Что если вы недовольны законно избранным президентом, то нужно дождаться перевыборов и усадить в кресло нового, а не свергать неугодного силой? Может быть, разумная Ангела Меркель могла бы позвонить Юлии Тимошенко и посоветовать ей не заявлять публично во время предвыборной гонки на пост президента: «Я не признаю ничьей победы на выборах, кроме своей, потому что знаю цену всем другим кандидатам»?

Увы, такого разумного подхода от западных политиков сегодня ждать не приходится. Они зависят от голосов избирателей, чья политическая ментальность формировалась ковбойскими фильмами, в которых хороших парней всегда легко было отличить от плохих, а победа добра достигалась при помощи меткой стрельбы и быстрой езды на лошади. Образованная часть избирателей, конечно, брала в колледжах курсы политических наук (political science), но, похоже, никто уже не считает нужным учить политическую азбуку. А как было бы хорошо, если бы муза Клио появилась на кафедрах истории западных университетов и повесила бы на стенах крупные плакаты обязательные к заучиванью:

А. Опыт всех мировых революций — американской (1776), французской (1789), итальянской (1849), мексиканской (1854), турецкой (1909), российской (1917), германской (1918), испанской (1936), китайской (1949), снова российской (1991) и т. д. — ясно показывает, что после свержения существовавшей верховной власти вы получите либо гражданскую войну, либо распад государства, либо террор, либо все эти три беды в разных сочетаниях.

Б. Свергнуть властителя можно за один день, но на переход от единовластия к республике всегда уходит около ста лет. Примеры: Афинская республика, Древний Рим, Англия, Франция, Германия, Испания, Россия.

В. Народы часто отказываются от демократических форм и смиряются с деспотической властью не потому, что они темны и запуганны, а потому, что, зная свою застарелую взаимную беспощадную вражду, ясно понимают: альтернатива деспотизму — кровавый хаос и война всех со всеми.

Но ведь слушаться старушку Клио — это означает снова садиться за парты, изучать исторические реалии всех этих неблагодарных племен, неспособных оценить дары демократии, заучивать их головоломные названия: албанцы, боснийцы, галичане, запорожцы, молдаване, русины, хорваты, черногорцы — и несть им числа. То ли дело отстаивать священные принципы! Например, право народов на самоопределение. Тем более что мы оставим за собой обязанность решать, кто и от кого имеет право отделяться.

Да, мы поддержали отделение косоваров от Сербии и даже слегка побомбили ее для этого. Неважно, что Косово — такое же священное место для сербов, как для израильтян — Иерусалим. Что косовары-албанцы появились здесь лишь после Второй мировой войны, спасаясь от собственного коммунистического диктатора Энвера Ходжи, и потом, стремительно размножаясь, вытеснили приютивших их сербов. И что становиться обратно албанцами они никак не хотят, потому что им очень понравилась вся индустриальная инфраструктура, выстроенная в Косове сербами.

Мы будем неустанно требовать самоопределения палестинцев. Этот многострадальный народ почему-то отказывается ассимилироваться в других арабских странах, где говорят на их языке и верят в того же Аллаха. Мы будем кормить их в лагерях для беженцев до тех пор, пока в израильтянах не проснется совесть и они не дадут свободу угнетенным и оккупированным. То, что палестинцы открыто объявляют своей главной целью физическое уничтожение восьми миллионов израильтян, не должно нас остановить. И то, что в независимой Газе они немедленно попали под власть террористической организации «Хамас», тоже не должно рассматриваться как аргумент «против». Палестина будет принадлежать палестинцам!

Мы благосклонно отнесемся к стремлению других народов выделиться из имеющихся государств — до тех пор, пока они останутся в сфере нашего влияния и подчинения. Пусть путем проведения всенародного референдума квебекцы отделяются от Канады, каталонцы — от Испании, шотландцы — от Англии, фламандцы — от Бельгии, даже венецианцы — от Италии (дуют и такие ветры). Вот попытки курдов выделиться из Турции и Ирака как-то не вызывают у нас энтузиазма. Ведь для них придется отнять территорию от «нашей» Турции и «нашего» Ирака, а захотят ли они сами стать «нашими» — гарантии нет. Зато самоопределение тираспольцев, абхазцев, осетин, крымчан — это уже такое возмутительное нарушение всех международных норм, что ни один западный лидер с ним никогда не смирится. И станет набирать голоса избирателей, противоборствуя очередному удобному «злодею» — российскому президенту Путину.

Ох, этот Путин! Вот он — враг священных принципов свободы и демократии, ухитряющийся без бомбежки чужих столиц достигать своих целей. Жаль только, что у него от советских времен остался мощный ядерный арсенал. Не то бы наши гуманитарные ракеты и бомбардировщики давно вылетели в направлении Москвы, как они уже вылетали в сторону Могадишо, Белграда, Кабула, Багдада, Триполи. Не дал, злодей, нам хотя бы разбомбить Дамаск!

Ах, как хорошо, как удобно иметь универсального суперагрессора, борьба с которым оправдывает — затеняет — все наши отступления от высоких принципов. Раньше мы лелеяли такие обременительные правила, как «презумпция невиновности», «тайна банковских вкладов», «священное право собственности», не отступали от них даже в противоборстве с безжалостными главарями мафиозных кланов. Теперь все стало гораздо проще! Без суда и следствия, без улик и свидетелей мы включим соратников Путина в черные списки и обрушим на них всевозможные кары, как это делала когда-то большевистская ЧК — по классовому признаку! — да еще назовем это красивым словом «санкции».

То, что за этим красивым термином прячутся и огромные финансовые потери для западного мира, теряющего выгодные связи с бескрайним российским рынком, нужно старательно и изобретательно замазывать. Поневоле задаешься вопросом: каким образом США, погрязшие в шестисоттриллионном государственном долге, могут позволить себе вмешиваться в военные конфликты по всему свету, содержать крупные войсковые соединения в Японии, Южной Корее, Германии, на Ближнем Востоке, рассылать авианосцы и атомные крейсера по всем океанам, обещать миллиардные дотации разным неустойчивым режимам. Оказывается, они нашли трюк, которому могли бы позавидовать персонажи О’Генри и Ильфа–Петрова: раз за разом поднимая потолок государственного долга, грабить неродившихся внуков, переваливая на них заботы о выплате непосильных займов и неоправданного транжирства налоговых ресурсов.

Один за другим разгораются кровавые межплеменные пожары в Африке: Берег Слоновой Кости, Руанда, Чад, Эфиопия, Дарфур, Нигерия... Не могло бы наше ЦРУ и здесь отыскать руку Москвы, происки все того же Путина? Не то разные темные силы могут потребовать возложения санкций на нас самих — за преждевременное навязывание священной демократии незрелым народам.

Шумят, грозят, протестуют политические недоросли — «народные витии». Никогда не признают простой истины: своими подзуживаниями и несбыточными посулами они раздули очередной пожар в очередной стране, разрушили шаткую постройку незрелой Украинской республики, лишили миллионы людей укрытия от социальных бурь.

Когда в Канзасе очередное торнадо разнесет в щепки городок, выстроенный не из железобетона, а из досок и картона, никто не осудит соседние города, давшие приют бездомным. Но Россию, давшую укрытие двум миллионам соотечественников в Крыму, оставшимся без социальной крыши над головой, будут проклинать неустанно. Потому что посмели истолковать право народа на самоопределение по-своему. И потому что краткосрочный политический капиталец можно зарабатывать на антироссийской брани легко и безотказно.

Конечно, пропагандная война вокруг разгоревшегося кризиса ведется свирепо и с реальностью считается мало. Каждая сторона спешит изобразить своих противников кровожадными негодяями, зловредными заговорщиками, грабителями и насильниками. На самом же деле, как это всегда и бывает при любой политической смуте, в глубине народного сознания идет невидимая война между страстными упованиями и неодолимыми страхами. Население западных районов Украины верит, что союз с культурной и пока благополучной Европой принесет им желанное облегчение. Население восточных страшится, что ни их донецкий уголь, проклинаемый защитниками чистой атмосферы, ни их подсолнухи и кавуны не смогут конкурировать с продукцией развитых европейских стран и им придется опуститься еще ниже в болото безработицы и нищеты, оказаться на одном уровне с Албанией, Грецией, Болгарией.

Чем кончится противоборство, никто предсказать не может. Хотелось бы надеяться, что украинцы преодолеют очередной порог на трудном пути к строительству своего устойчивого государства. С другой стороны, нелегко представить себе, чтобы шесть миллионов, живущих по берегам Северского Донца, сказавших на своих референдумах такое решительное «нет», согласились снова подчиниться киевским властям. И, конечно, вспоминаются печальные строчки Бродского: «Но Клио выбирает почему-то из многих — наихудший вариант».

___________________

1 В. О. Ключевский. Собрание сочинений. М.: Госполитиздат, 1957. Т. 3. С. 116.

2 Н. И. Костомаров. Русская история в жизнеописаниях ее деятелей. Глава 16. Мазепа. Цитируется по: http: //русскоедвижение.рф/index.php/history/52-articles/9452.

Опубликовано в журнале:

«Нева» 2014, №8

Несмотря на то, что в настоящее время четыре региона ВОЗ из шести (Американский, Европейский, Западнотихоокеанский и Юго-Восточной Азии), сертифицированы как территории, свободные от полиомиелита, сохраняется риск международного распространения инфекции.

По данным Всемирной организации здравоохранения по состоянию на 16.07.2014 в Экваториальной Гвинее (Центральная Африка) зарегистрировано 5 случаев заболеваний полиомиелитом, вызванных диким полиовирусом 1 типа (инфекция не регистрировалась в стране с 1999 года). Генетические исследования показали, что эти случаи связаны со вспышкой полиомиелита в Камеруне.

Ранее ВОЗ информировала о выделении дикого полиовируса 1 типа виз пробы сточной воды, взятой в марте 2014г. в Бразилии в Международном аэропорту Виракопос в штате Сан Пауло. Выделенный вирус генетически совпадает с вирусом, который в настоящее время циркулирует в Экваториальной Гвинее.

По информации ВОЗ существует высокий риск международного распространения полиовируса с территории Экваториальной Гвинеи для населения других государств, что требует проведения скоординированных международных ответных мер.

В ответ на вспышку полиомиелита в Экваториальной Гвинее проведены три общенациональные кампании иммунизации бивалентной пероральной полиовакциной детей до 15 лет, на июль-август запланированы еще две общенациональные кампании, причем первый раунд охватит все население страны. Кампании массовой иммунизации против полиомиелита также планируется провести в Центральноафриканской Республике, Демократической Республике Конго и Габоне.

В 2013-2014гг. полиомиелит регистрировался в 10 странах (Пакистан, Нигерия, Афганистан, Экваториальная Гвинея, Ирак, Камерун, Сирия, Эфиопия, Сомали, Кения). Согласно заключению ВОЗ, Пакистан, Камерун и Сирийская Арабская Республика представляют наибольший риск дальнейших случаев вывоза дикого полиовируса в 2014 году.

В целях предупреждения заболевания полиомиелитом, вызванным диким полиовирусом, лицам, выезжающим в эндемичные и неблагополучные по данной инфекции страны, рекомендуется привиться от полиомиелита минимум за 4 недели до поездки.

Судан занимает второе место по объему инвестиций в Эфиопию после Китая с показателем US$2,4 млрд., сообщил Авад аль-Карим Саида, президент Общества инвесторов Судана. Он рассказал, что суданские инвесторы в Аддис-Абебе сталкиваются с различными проблемами, в том числе с отсутствием совместного суданско-эфиопского банка, растущими таможенными сборами на сырье и, например, с тем что большинство земель, выделенных для реализации инвестиционных проектов, находятся в отдаленных регионах слишком далеко от столицы.

Кроме того, Саид сообщил, что недавно было подписано межправительственное соглашение об экспорте соли в Эфиопию. Другое подписанное соглашение позволяет эфиопским паломникам использовать Порт-Судан для поездок в Мекку в Саудовской Аравии.

Несмотря на трудности, сообщил он, в целом процедура получения инвестиционных разрешений и лицензий в Эфиопии является достаточно простой, в отличие от Судана, где, по его словам, инвесторы страдают от бюрократической волокиты, сопровождающей процесс выдачи разрешений, что вынуждает суданские и международные компании, покидать страну.

По словам председателя Общества инвесторов Судана, около 800 суданских бизнесменов зарегистрированы в Министерства промышленности Эфиопии, которое отвечает за реализацию инвестиционной политики в стране. Саид отметил, что некоторые инвесторы приходят в Эфиопию в поисках нового бизнеса и постоянного проживания, в то время, как другие покидают Судан по личным причинам. Кроме того, он сообщил, что правительство Судана согласилось направить в Эфиопию медицинских работников, чтобы помочь преодолеть нехватку специалистов медицинских профессий в этой стране.

Ожидается, что парламент Эфиопии обсудит новый законопроект об инвестициях, который, в случае одобрения, поднимет планку требования к минимальному объему инвестиций с US$200 тыс. до US$3 млн.

Что реально поражает в Ираке - это цены. Казалось бы, разорванная на три части, уже 11 лет беспрерывно воюющая страна. Однако, бензин стоит доллар за литр, такси на небольшое расстояние - 100 рублей, обед в нормальном ресторане на одного - долларов 25. Отель, что-то приличное - 150 долларов, в Багдаде вообще от двухсот.

Страна фактически ничего не производит, даже вода и кока-кола у торговцев турецкая, в магазинах - турецкие и иранские товары. 98 процентов доходов Ирака дает экспорт нефти, и это видно во всем. В воюющей стране куча гастарбайтеров, в Эрбиле и Багдаде в ресторанах работают официантами и уборщиками грузины с индийцами за 500-700 долларов в месяц, в домах прислуга из Эфиопии - местные за такое бабло не идут.

При этом, депутат парламента Ирака получает зарплату в 30 000 (!) долларов с так называемыми "охранными" - из них он нанимает себе телохранителей, поскольку представители власти - мишень для боевиков. Всюду столько охранников и секьюрити с автоматами (они есть даже у мелких продуктовых магазинов), что ощущение - половина населения работает в нефтяной промышленности, а половина - в охране.

Воровство и шпиономания на всех уровнях, и согласно рейтингу коррупции Transparency International, Ирак находится, в самом низу таблицы. Разумеется, при Саддаме Ирак не был идеальным государством, но то, что на скорую руку создали взамен американцы - это не демократия, а кровавое шутовство. 

George Zotov

Рост населения и истощение водных ресурсов грозит Египту увеличением импорта продовольствия

Устаревшие ирригационные системы и политика правительства Египта по их консервации последние 15 лет вынудили фермеров заполнять каналы сточными водами, несмотря на близость самой длинной реки в мире. Фермеры сообщают, что сточные воды разрушают насосы, ломают машины, плохо влияют на производство. В то время как правительство Египта борется с истощением воды в единственном источнике, Ниле, оно заставляет фермеров выращивать больше пшеницы, согласно дорогостоящей продовольственной программе. Фермеры и эксперты утверждают, что эти две цели противоречат друг другу. Усилиям максимально использовать драгоценные сельхозугодья препятствовали десятилетия урбанизации, которая ускорилась с 2011, когда свержение президента Хосни Мубарака привело к вакууму в системе безопасности страны.

Правительство, стремящееся стимулировать восстановление экономики после многих лет политической нестабильности, хочет сократить импорт продовольствия, который составляет $4.5 млрд. Большая часть этой суммы идет в субсидии, которые гарантируют всеобщий доступ к хлебу стоимостью 1 цент США (0.05 египетских фунта) за буханку. Это делает Египет ведущим импортером пшеницы в мире, закупающим около 10 млн. тонн в год.

По мнению экспертов, проблема зависимости от импорта будет ухудшаться, поскольку рост населения опережает способность сельскохозяйственного сектора улучшать производство по причине нехватки земли и воды.

Согласно трейдерам, Египет уже выращивает большое количество пшеницы - 7 млн. тонн в год, потому что цены, которые Каир платит своим фермерам, выше рыночных. Субсидии на хлеб поощряют египтян потреблять больше пшеницы на человека, чем в любой другой стране, и спрос будет увеличиваться вместе с ростом 87-миллионного населения.

Справочник ЦРУ по странам мира определяет прирост населения в Египте на уровне 1.6 млн. человек в год.

Согласно данным Всемирного совета по воде, фермы употребляют 85 % воды в стране, что выше мировых средних показателей. По мнению экономистов, улучшение урожайности и распределение большего количества земли между фермерами могут повысить производство, но эти меры не будут поспевать за растущим спросом. Урожайность пшеницы в Египте уже одна из самых высоких в мире, но дальнейшее производство пшеницы ограничено конкуренцией между фермами и городами за землю и воду.

Долина Нила, почти единственное место в стране с пахотными землями, составляет 5% от земель Египта, но имеет население 95% от общего населения страны.

Вновь избранный президент Абдул-Фаттах Ас-Сиси провел совещание с главными министрами, чтобы детально обсудить план сделать около 1 млрд. га пустынной земли пригодной для сельского хозяйства. Согласно экономистам, на "нереалистичный" план потребуется 80 млрд. кубических метров воды год, что больше, чем содержат воды Нила во всем Египте. Более скромные планы восстановления земель на юге Египта и на северном побережье откладывались в течение многих лет из-за отсутствия воды.

Политика ограничения производства риса и выращивания сахарной свеклы вместо сахарного тростника, которые требует обильного полива, помогла, но не относится к пшенице, главному потребителю воды.

Эксперты говорят, что выполнимые решения включают переоснащение ирригационных систем или выращивание более прибыльных зерновых культур, таких как фрукты, которые нуждаются в небольшом количестве воде, но требуют сложной логистики и хранения. Эксперты также предупреждают, что глобальной продовольственной безопасности угрожает дефицит воды.

На Египет оказывают особое влияние проекты стран, расположенных в верхнем течении Нила, по разведке и добыче нефти и газа, а также быстро растущее население и изменение климата. Египет - страна, которая зависит от одного источника воды, Нила, который делят между собой одиннадцать стран. Таким образом, со стратегической точки зрения Нил - что-то вроде проблемы национальной безопасности для Египта. Поскольку все соседи, кроме Эфиопии, были колонизированы, Египет заключил соглашения, по которым ему предоставляется три четверти из 74 млрд. кубических метров ежегодного используемого потока реки. Но региональная гегемония Египта исчезает, другие страны, расположенные на реке, начинают изучать потенциал Нила в своих интересах. В 2011 Эфиопия получила поддержку соседних стран и начала разрабатывать самый большой проект по гидроэнергетике в Африке, вызывав панику в Каире.

В июне прошлого года президент Мохаммед Мерси сообщил, что варианты проекта строительства дамбы находится на рассмотрении, что если будет потеряна хоть одна капля Нила, то ее придется восполнить собственной кровью в качестве альтернативы.

В последнее время Каир смирился, президент Ас-Сиси посетил Эфиопию этим летом для проведения переговоров по частичному завершению строительства дамбы. По мнению экспертов, дамба будет удерживать 10 млрд. кубических метров в год в течение семи лет, еще больше будет теряться при испарении. Египет утверждает, что нуждается в своем историческом вето на проекты на реке Нил, потому что расположенные вверх по течению страны лучше обеспечены водой. В Египте обеспечение водой составляет 700 кубических метров в год на душу населения, что ниже черты бедности в 1 000 кубических метров. Проблема усугубляется в связи с ростом населения.

Некоторые метео агентства прогнозируют, что изменения климата могут затронуть и Египет. Межправительственная группа экспертов по изменению климата ООН предупредила, что к концу 21-го века вероятно сокращение объема осадков на севере Африки, также к концу века ожидается повышение атмосферной температуры в Египте на 1-2 градуса по Цельсию. Более жаркая погода означает, что будет больше потеряно воды вследствие испарения, а уменьшение количества осадков снизит уровень воды в Ниле. Учитывая строительство дамбы и демографическую ситуацию, развивать сельское хозяйство будет крайне сложно. В ближайшее десятилетие фермеры должны будут научиться рационально использовать водные ресурсы.

Министр энергетики Российской Федерации Александр Новак провел рабочую встречу с Министром водных ресурсов, ирригации и энергетики Федеративной Республики Эфиопии Алемайеху Тегеню Арга.

Стороны обсудили пути взаимодействия в электроэнергетической сфере, направления сотрудничества в разведке и добыче углеводородов, а также в развитии солнечной энергетики.

«За многие годы сотрудничества мы накопили весомый положительный опыт совместной работы с Эфиопией. Вместе с тем, ресурс далеко не исчерпан. Наша цель – вывести российско-эфиопское сотрудничество на качественно новый уровень», - отметил Александр Новак.

Чжучжоуская электровозостроительная компания при Китайской южной локомотивостроительной корпорации "Наньчэ" заключила контракт о поставках в Эфиопию 35 электровозов переменного тока. Первые машины отправятся в африканскую страну в октябре 2015 г.

Подвижной состав планируется использовать на трансграничной железнодорожной линии между Аддис-Адбебой (Эфиопия) и государством Джибути. В настоящее время с помощью китайских специалистов идет строительство этой железной дороги. Магистраль планируется ввести в эксплуатацию до 2016 г.

Напомним, что по итогам 2013 г., объем торговли между КНР и странами Африки достиг рекорда в $210,2 млрд. Это на 5,9% больше, чем в 2012 г. В прошлом году Поднебесная направила в африканские государства товары на $92,8 млрд с приростом на 8,8% в годовом выражении. В обратную сторону была поставлена продукция общей стоимостью $117,4 млрд с увеличением на 3,8%.

В настоящее время предприниматели Китая инвестировали в создание на территории государств Африки более 2000 предприятий. Эти компании работают в сфере сельского хозяйства, обрабатывающей промышленности, финансов, торговли, логистики и др.

Согласно информации, опубликованной в саудовской газете Arab News, известный китайский автомобильный концерн BYD Co., Ltd рассматривает возможность организации сборочного производства на территории Саудовской Аравии.

По словам Ибрагима Кахтана, генерального директора саудовского филиала BYD, новый автомобильный завод позволит снабдить местный рынок китайскими автомобилями, а также обеспечит молодым саудовцам новые рабочие места.

Кахтан добавил, что компания BYD планирует создать сборочную линию в партнерстве с единственным дилером BYD в Королевстве, однако подробности будущего сотрудничества не разглашаются.

Ибрагим Кахтан отдельно отметил, что на данный момент на территории Ближнего Востока и Африки работает 4 автомобильных завода BYD: в Ираке, Египте, Судане и Эфиопии.

Помимо автомобилей с ДВС (двигатель внутреннего сгорания), BYD производит и электромобили, которые представлены на европейском и азиатском рынках. Однако, в связи с отсутствием на Ближнем Востоке необходимой для электромобилей инфраструктуры, в этот регион они не поставляются.

Среди преимуществ китайских автомобилей можно выделить передовые технологии, используемые при производстве, и конкурентоспособные цены. В Саудовской Аравии цена на собираемые китайские машины будет колебаться в промежутке от SR30.000 до SR75.000.

Даниил Алферов

Министр нефтяной промышленности Судана Маккави Мохамед Авад объявил, что правительство к концу 2016 года подпишет с группой китайских компаний соглашение, по которому нефтепровод, доходящий до границы с Южным Суданом, перейдёт под контроль Хартума, сообщает газета Sudan Tribune.

Авад заявил об этом на совещании министров экономического блока под председательством второго вице-президента страны Хассабо Абдул-Рахмана.

Хартум использовал нефтепровод как инструмент давления на Джубу в период конфликта, когда президент Судана Омар Хасан аль-Башир несколько раз отдавал распоряжения о его закрытии, чтобы блокировать транспортировку нефти из Южного Судана, не имеющего выхода к морю. В ответ Южный Судан несколько раз заявлял о намерениях построить альтернативный трубопровод, идущий через Эфиопию или Кению.

Нефтепровод протяжённостью 1610 км проходит через месторождения Хеглига (Heglig), Хартум и НПЗ Эль-Обейда к порту Башайер, расположенному на побережье Красного моря южнее города Порт-Судан. Мощность нефтепровода стоимостью $1 млрд составляет 250 тыс баррелей в день. Его строительство вели несколько специализированных иностранных компаний под контролем Greater Nile Petroleum Operating Company (GNPOC). Трубопровод официально открыт 30 июня 1999 года.

Гигантомания, очевидно, у китайцев в крови. Только в древности они были больше по оборонной части (Великая китайская стена, армия терракотовых воинов…), а сегодня, в XXI столетии – переключились на транспортные сооружения.

Этой весной мир всколыхнуло дерзкое заявление о грядущем проекте, который намерена воплотить Поднебесная: ни много ни мало, строительство железной дороги из Китая в Америку, по территориям России, Аляски, Канады; а главное – под Беринговым проливом. Конечно, к великим стройкам строителям коммунизма не привыкать, а численность жителей Поднебесной сейчас такова, что они могут соорудить даже Очень Большой Муравейник, но все, всё же…

Тоннель под Беринговым проливом – проект с солидной историей. Кто только не мечтал о реализации это плана! Сама идея железной дороги (не под землей) была озвучена американским политиком У. Гилпином еще в XIX в., а в начале XX в. всерьез обсуждалась царским правительством.

Идея всплывала то здесь, то там на протяжении всего прошлого столетия, оставаясь совсем не к месту в мире железного занавеса и холодной войны; а в первоапрельском номере Sunday Times от 2008 г. было заявлено, что строительство туннеля «Чукотка-Аляска» - предмет одной из ближайших встреч В. Путина и Дж. Буша, в то время как русский олигарх Роман Абрамович делает инвестиции в самую большую в мире машину для прокладки тоннелей.

И вот сегодня, когда и Россия, и США, пожалуй, меньше всего заняты подобной жюльверновщиной, вопрос поднял новоиспеченный мировой колосс. Китай. За заявлением, очевидно, нет никакой политической или рекламной подоплеки: Китай действительно чувствует в себе силы сделать большое дело и спокойно заявляет об этом.

Мало того! Сказано, что проект железной дороги и туннеля – лишь один из четверки амбициозных «дорожных» планов Китая, которые, так или иначе, уже претворяются в жизнь.

Сестра грядущей дороги «из чукчей в эскимосы» – дорога, которая соединит Урумчи с Германией, пройдя через постсоветскую Среднюю Азию, Турцию и Иран. Еще одна – «двухголовая» – ляжет по всей Европе, пройдя из Лондона через Париж, Берлин, Варшаву и Киев, а в Москве разделится на две ветки, направляющиеся, соответственно, в Китай через Казахстан и через Сибирь в Хабаровск. Наконец, четвертый проект в этом большом пуле – «железка», которая свяжет усилиями китайских рабочих всю Азию: от китайского Куньминя через Вьетнам, Камбоджу, Таиланд и Малайзию – в Сингапур. Конкретно этот проект будет начат уже в июне!

Соединить Евразию с Северной Америкой инженеры мечтали ещё в 19 веке.

Воистину, времена Срединной Империи возвращаются: Китай хочет быть сердцем вселенной, куда ведут все дороги. Даже цифра четыре, традиционно означающая все стороны света, здесь выглядит символически. Но и это еще не все.

В транспортных планах Китая – Черный континент. Почва для прокладки дорог готовилась в ходе недавнего визита в африканские страны премьера Госсовета КНР Ли Кэцяна. Кенийская The Daily Nation хвастается, что китайцы проложат 600 км. железнодорожных путей от кенийской столицы Найроби до порта Момбаса. Другая дорога, длиной 740 км., соединит столицы Джибути и Эфиопии.

В грядущем единая железнодорожная сеть соединит 7 стран на востоке континента.

Положа руку на сердце: не каждый из россиян знает, где находит Джибути. Вернемся к нашим чукчам и эскимосам. Протяженность дороги из КНР в США составит 13 тыс. км. Рекорд Транссиба будет побит. Поезд будет проходить это расстояние со скоростью около 350 км/ч., т.е. ханьцы смогут добраться до янки за пару дней (при том, что самолет из Пекина в Нью-Йорк летит около полусуток). Самый сложный участок – туннель – составит 200 км., что беспрецедентно. Туннель под Ла-Маншем короче в четыре раза. По заявлению China Daily, технологии такого строительства у КНР уже есть. Общая сложность постройки сравнима с прокладкой дороги в вечной мерзлоте по Тибету.

Протяженность магистрали КНР-США составит 13000 км. Скорость составов - 350 км/ч.

Помимо собственных инженерных решений, Китай предлагает полное финансирование проекта; иными словами, мы получим дорогу полностью за китайские деньги. Так сказать, Китай – миру. Какова же выгода для китайцев? Очевидно, она в перспективах торговли. Но не только. Ведь логично предположить, что оплата России, а также Канаде транзита по их территориям очень существенно скажется на цене тех товаров, что Китай повезет по этой дороге.

Вэн Мэншу, академик Инженерной академии КНР, китайский эксперт в области железных дорог, поясняет, что в основе этих масштабных проектов лежит принцип «обмен технологии на ресурсы». А именно, производя строительство магистралей, китайцы будут вести переговоры со странами, через территории которых пройдут дороги, о доступе к освоению местных богатств (нефти, газа и проч.; например, для Бирмы Вэн Мэншу упоминает руду).

Таким образом, новые наполеоновские планы Китая выстраиваются в русле его общей стратегии. Проникновение во все уголки Земли; диверсифицированная покупка ресурсов, «связывание» партнеров экономической выгодой покупать именно у Китая, и все больше! Плюс к этому – моральные выгоды от статуса сверхдержавы, строящей чудо света. Для внутренней и внешней политики это тоже капитал, и немалый.

Политические аспекты проекта – отдельный вопрос. Пока еще ни о каком согласовании ни со Штатами, ни с Россией речи не шло, Китай ограничился декларацией.

Но очевидно, что за заявлениями КНР стоит уверенность. Если дать китайцам строить дорогу – они построят ее. Если не дать – «мягкая сила» Китая станет искать для себя другие пути. Но в готовности Поднебесной к большой игре, чтобы стать новой Срединной Империей XXI века – сомнений нет.

Павел Степаненко

По мере того, как война, проводимая силами США и НАТО в Южной и Центральной Азии, сходит на нет, внимание переносится на африканский континент, считает журналист и основатель блога StopNATO Рик Розофф.

По его мнению, во второй декаде XXI века Соединенные Штаты стараются вести войны без рисков для себя настолько, насколько это максимально возможно. Вместо крупного контингента сухопутных войск, бронетехники и артиллерии США стали использовать беспилотники, оборудованные ракетами класса "воздух-земля", и проводить секретные спецоперации для уничтожения противников за рубежом.

Розофф приводит в качестве примера статью, опубликованную 26 мая в The New York Times. В материале сообщалось, что Минобороны США выделило несколько десятков миллионов долларов на подготовку сотен элитных диверсионно-десантных отрядов на севере Африки – в Ливии, Мали, Мавритании и Нигере. По информации издания, большая часть обучения будет проводиться американскими силами специального назначения – "зелеными беретами" и "Дельтой".

В той же статье говорится о том, что Пентагон выделил 16 миллионов долларов для обучения и вооружения элитных войск для проведения операций против повстанцев в Ливии; 29 миллионов досталось Мавритании; Нигеру – 15 миллионов долларов; сумма, выделенная для Мали, не разглашается.

Также в начале мая Пентагон подписал с Республикой Джибути десятилетний контракт на продолжение использования базы Кэмп-Лемоньер, где с 2003 года находятся тысячи американских военнослужащих, включая спецназ, совместно с объединенной целевой группой специальных операций — “Африканский Рог”. Вашингтон использовал Джибути и Эфиопию для атаки дронов на территории Сомали и Йемена. Также США использовали Нигер для осуществления полетов беспилотников над Мали в качестве поддержки Французских сил на севере страны в 2013 году.

В том же месяце Минобороны США подписало контракт стоимостью 8,5 миллионов долларов на снабжение ведущих борьбу с угандийской националистической повстанческой группировкой американских войск в Южном Судане, ЦАР, Конго и Уганде силами AAR Airlift Group, размещенных во Флориде.

В апреле 2014 года Африканское командование вооружённых сил США (АФРИКОМ) провели ежегодные противоповстанческие военные учения в Нигере с участием тысячи солдат США и НАТО, а также Буркина Фасо, Чада, Мавритании, Нигерии и Сенегала.

АФРИКОМ на сегодняшний день является единственным зарубежным военным командованием, учрежденным Пентагоном после окончания периода холодной войны.

Вашингтон продолжит вести кровопролитные войны чужими руками от Сирии до Украины, но их операции сосредоточены на Африке, утверждает Рик Розофф, приводя в пример полугодовую войну АФРИКОМ-НАТО против Ливии.

Китайская компания построит электрифицированную железную дорогу Эфиопия – Джибути. Реализацией проекта занимается Китайская гражданская инженерно-строительная корпорация (ССЕСС). Инвестиции в строительство запланированы в объеме $ 4 млрд.

Длина железной дороги Эфиопия – Джибути составит 740 км. Скорость движения по магистрали – 120 км в час. Сдача объекта в эксплуатацию намечена на октябрь 2015 г.

Ранее сообщалось, что по итогам 2013 г., объем торговли между Китаем и Африкой достиг рекорда в $210,2 млрд. Это на 5,9% больше, чем в 2012 г. В прошлом году КНР направила в африканские страны товары на $92,8 млрд с приростом на 8,8% в годовом выражении. В обратную стороны была поставлена продукция общей стоимостью $117,4 млрд с увеличением на 3,8%.

В настоящее время предприниматели Поднебесной инвестировали в создание на территории государств Африке более 2000 предприятий. Эти компании работают в сфере сельского хозяйства, обрабатывающей промышленности, финансов, торговли, логистики и др.

ВЛАСТИ ЮЖНОГО СУДАНА ПРЕКРАТИЛИ ВОЙНУ С МЯТЕЖНИКАМИ

В Аддис-Абебе подписано соглашение о мире

Президент Южного Судана Сальва Киир подписал с лидером повстанцев Риеком Машаром соглашение о перемирии, которое поставило точку в войне, раздиравшей самое молодое государство планеты в течение 5 месяцев. Действующий глава государства Киир и Машар, в прошлом занимавший пост вице-президента, поставили подписи под документов на церемонии в Аддис-Абебе, передает CNN.

На президента Южного Судана было оказано мощное международное давление. Призывы закончить кровопролитие делали, среди прочих генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун и госсекретарь США Джон Керри. После подписания соглашения о мире Керри заявил: "Народ Южного Судана страдал слишком много и слишком долго. Только в этом последнем кризис более одного миллиона человек были лишены крова, еще больше сейчас сталкиваются с перспективой голода...". По его словам, обе стороны конфликта в массовом порядке нарушали права человека. Керри приветствовал примирение сторон, заявив, что оно "может означать прорыв в будущее" для народа Южного Судана.

Созданную в июле 2011 года страну захлестнула волна насилия в декабре 2013 года Это произошло после того, как Киир обвинил Машара в попытке свергнуть его посредством переворота. Машар опровергал это. В ходе начавшихся после путча боевых действиях были проведены массовые убийства мирных жителей. Насилие началось на этнической почве: племя нуэр поддерживает лидера мятежников, в то время как президент родом из племени динка. В вооруженном конфликте были убиты тысячи людей. Стороны подписали первоначальный мирный договор в январе, но он был нарушен уже через несколько дней.

Экспортно-импортный банк Китая выделил кредитную линию для строительства в Эфиопии сахарного завода. Инвестиции в проект составят $647 млн. Соответствующее кредитное соглашение было подписано с Коммерческим банком этой африканской страны.

За строительство будет отвечать китайская инжиниринговая корпорация САМСЕ. Завод планируется возвести в районе Welkait на северо-западе Эфиопии. Предприятие сможет перерабатывать 24 000 т тростника в сутки.

Кроме того, впервые КНР экспортирует в Эфиопию трамваи, производством которых занимается Чанчуньская вагоностроительная акционерная компания, принадлежащая китайской корпорации "Бэйчэ". Всего в африканскую страну планируется поставить 41 трамвай. Первая партия техники поступит в Эфиопию в начале сентября 2014 г.

Ранее сообщалось, что по итогам 2013 г., объем торговли между Китаем и Африкой достиг рекорда в $210,2 млрд. Это на 5,9% больше, чем в 2012 г. В прошлом году КНР направила в африканские страны товары на $92,8 млрд с приростом на 8,8% в годовом выражении. В обратную стороны была поставлена продукция общей стоимостью $117,4 млрд с увеличением на 3,8%.

В настоящее время предприниматели Поднебесной инвестировали в создание на территории государств Африке более 2000 предприятий. Эти компании работают в сфере сельского хозяйства, обрабатывающей промышленности, финансов, торговли, логистики и др.

Группа отелей Marriott International в ближайшие годы планирует открыть семь новых отелей бренда Residence Inn на Ближнем Востоке и в Африке.

Как сообщает Imexre.com со ссылкой на издание Arabian Business, компания открыла свой первый отель Residence Inn в 2012 году в Бахрейне. Новые отели данного бренда откроются к концу 2014 года в Джизе, Саудовской Аравии и Кувейте. В дополнение к этому, компания откроет еще семь отелей бренда в регионе, в том числе в Найроби и Алжире, к концу 2018 года. В скором времени компания Marriott International предоставит более подробную информацию относительно открытия новых отелей.

Вице-президент отельного бренда Residence Inn Дайан Майер (Diane Mayer) так прокомментировала данную новость: “Мы наблюдаем повышение потребительского спроса на уникальный продукт, представленный нами на отельном рынке региона. В течение 2014 и 2015 годов мы намерены продолжать экспансию рынка отельной недвижимости Ближнего Востока и Африки, в частности, в сегменте отелей для путешественников, бронирующих номера на средний и продолжительный срок».

Госпожа Майер также заявила, что компания добавит еще шесть комплексов апартаментов с обслуживанием Marriott Executive Apartments в Саудовской Аравии, Ираке, Габоне и Аддис-Абебе в свое портфолио в ближайшие годы.

В настоящее время компания Marriott International управляет шестью комплексами апартаментов с обслуживанием Marriott Executive Apartments в четырех странах региона.

Президент Южного Судана Салва Киир в среду отстранил главнокомандующего армии от должности на фоне беспорядков в стране, передает агентство Франс Пресс со ссылкой на местное телевидение.

Официальной причины отставки генерала Джеймса Хотмэя (James Hotmai) не называется.

Ранее сообщалось, что вооруженные повстанцы 16 апреля убили 200 человек в ходе захвата города Бентиу, около 400 человек получили ранения. Правительственные войска Южного Судана потеряли контроль над административным центром штата Эль-Вахда, где сосредоточены основные запасы нефти страны.

В декабре 2013 года в столице Южного Судана Джубе начались вооруженные беспорядки. В боях участвовали подразделения армии, принадлежащие к различным племенным группировкам. Позже столкновения произошли и в других частях страны. Президент Южного Судана Салва Киир и лидер повстанцев Риек Машар смогли договориться о прекращении боевых действий. В начале января представители конфликтующих сторон официально начали прямые мирные переговоры в эфиопской столице Аддис-Абебе.

Республика Южный Судан появилась на политической карте мира 9 июля 2011 года после того, как в январе более 98% участников референдума по самоопределению Южного Судана высказались за его отделение от остальной части Судана.

Вооруженные повстанцы убили 200 человек в ходе захвата города Бентиу, сообщает в понедельник агентство Франс Пресс со ссылкой на ООН.

"Сообщается, что более 200 мирных граждан были убиты и около 400 получили ранения в мечети", — цитирует агентство заявление миссии ООН в Южном Судане.

Повстанцы 16 апреля совершили вооруженное нападение на нефтяной центр Бентиу. Правительственные войска Южного Судана потеряли контроль над административным центром штата Эль-Вахда, где сосредоточены основные запасы нефти страны.

Бентиу, один из основных нефтяных центров страны, уже оказывался в руках повстанцев. В декабре 2013 года повстанческие группировки захватили город. Через месяц правительственные войска вернули его под свой контроль.

В декабре 2013 года в столице Южного Судана Джубе начались вооруженные беспорядки. В боях участвовали подразделения армии, принадлежащие к различным племенным группировкам. Позже столкновения произошли и в других частях страны. Президент Южного Судана Салва Киир и лидер повстанцев Риек Машар смогли договориться о прекращении боевых действий. В начале января представители конфликтующих сторон официально начали прямые мирные переговоры в эфиопской столице Аддис-Абебе.

Республика Южный Судан появилась на политической карте мира 9 июля 2011 года после того, как в январе более 98% участников референдума по самоопределению Южного Судана высказались за его отделение от остальной части Судана.

По меньшей мере 20 человек погибли в результате стрельбы вблизи базы ООН в южносуданском штате Джонглей, сообщает в пятницу агентство Франс Пресс со ссылкой на постпреда США при ООН Саманту Пауэр.

Ранее сообщалось о 14 пострадавших.

Инцидент произошел в городе Бор в четверг, когда во время молодежного митинга началась стрельба. На данный момент неизвестно, кто именно открыл огонь. Как сообщало агентства Франс Пресс, на базе ООН в городе Бор укрывается более пяти тысяч мирных жителей. Всего же в лагерях для беженцев по всему Южному Суданом под защитой ООН находятся свыше 75 тысяч человек.

Пауэр осудила произошедшее на базе миротворцев в южносуданском штате Джонглей, назвав нападение "наглой, нечеловеческой атакой на невооруженных граждан" и вопиющим случаем.

Ранее случившееся осудил генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун, напомнив всем сторонам, что нападения на миротворцев ООН "неприемлемо и представляет собой военное преступление". Пан Ги Мун также призвал правительство Южного Судана предпринять немедленные шаги для обеспечения безопасности всех пунктов миссии ООН по защите гражданского населения в стране.

В декабре 2013 года в столице Южного Судана Джубе начались вооруженные беспорядки. В боях участвовали подразделения армии, принадлежащие к различным племенным группировкам. Затем столкновения произошли в других частях страны. Президент Южного Судана Салва Киир и лидер повстанцев Риек Машар позже договорились о прекращении боевых действий. В начале января представители конфликтующих сторон официально начали прямые мирные переговоры в эфиопской столице Аддис-Абебе.

«Второе дыхание» китайской стратегии «нить жемчуга». Часть 2

Нина Лебедева

Иностранные наблюдатели не могли не заметить, что с введением особого режима антипиратской кампании вокруг Африканского Рога Пекин стал проявлять повышенный интерес к порту в Адене, куда перевозились горючее, пресная вода и продовольствие для судов, которые делали частые заходы в порт Cалала на побережье Омана.

В целом, с начала нового тысячелетия китайский флот уже проделал несколько грандиозных плаваний, включая одно вокруг света, посетив 23 страны Азии, Африки, Америки, Европы и Океании. По непроверенной информации, китайские суда пересекали Магелланов пролив. Подобные заокеанские вояжи были не только акциями морской дипломатии и демонстрации флага в ведущих портах мира, но и, похоже, сбором информации о крупнейших каналах – Суэцком, Панамском и др., к которым Пекин присматривался давно в связи с расширявшимися нефтяными и ресурсными интересами.

И ныне можно констатировать, что Пекин явно перекраивает мировую карту транспортных потоков по всем азимутам. Так, на изломе веков Пекину удалось перехватить у США концессии сроком на 50 лет на эксплуатацию Панамского канала и аренду сроком на 25 лет портов в Бильбао и Кристобаль по обе его стороны. К концу 2014 г. будут завершены значительная модернизация межокеанского канала и строительство идущих вдоль него трубопроводов, железной дороги и шоссе. После углубления дна канал сможет пропускать большее число судов в сутки с дедвейтом до 120-130 тыс.т. Существенно, что выдавливание китайцами США из Панамского канала означало не только победу в конкурентной борьбе, но и снижение позиций Вашингтона в Латинской Америки в целом.

Столь же тщательно осваивал Китай зону Суэцкого канала. В район Порт Саида в начале 2000-х гг. внедрились несколько китайских компаний с надеждой в дальнейшем создать здесь «свободную экономическую зону». Переговоры между Египтом и КНР, которые проводились в это же время, завершились подписанием соглашения, разрешавшего кораблям китайской компании COSCO (China Ocean Shipping Co) использовать портовое оборудование вдоль всего канала. К 2012 г. в Порт Саиде действовали два сооружения для разгрузки контейнеров с дешёвыми китайскими товарами. После «арабской весны» возникли проблемы в его использовании из-за ограничений трафика, разгула пиратства возле Сомали и в Аденском заливе, а также возможных актов терроризма, как это чуть не случилось в августе 2013 г., но попытка была удачно предотвращена.

Чтобы обезопасить от возможных рисков выстраиваемую систему контроля над сетью транспортных коммуникаций, Пекин инициировал в 2012 г. альтернативу Панаме и Суэцу – строительство «сухого канала» через Колумбию. Проект, однако, оказался дорогостоящим и невыгодным – по железной дороге один состав перевозит 6-7 тыс.т, а средняя грузоподъёмность одного парохода составляет около 70 тыс.т. И о нем забыли.

Непосредственно к зоне Индийского океана китайские власти проявили завидную последовательность, особенно в последние годы. Модернизированный Китаем в первое десятилетие ХХI века крупный порт в Гвадаре был передан в феврале 2013 г. под управление китайской государственной компании “Chinese Overseas Port Holding” в связи с недовольством пакистанских властей итогами шестилетней деятельности сингапурской фирмы. Гвадар, который, по информации СМИ, может быть быстро трансформирован в военную базу, а также строящийся опорный пункт с огромными хранилищами, многочисленными причалами для одновременного приёма более 30 судов и нефтеперерабатывающим заводом в Хамбантоте на юге Шри Ланки (пакет инвестиций в проект — 1,2 млрд. долл.). Все это, а также другие объекты по северной дуге океана несколько ослабляют угрозы потокам энергоресурсов в Китай через Индийский океан.

И тем не менее Пекин продолжал искать новые возможности закрепиться на восточном побережье африканского континента, ставшим важнейшим источником разнообразных ресурсов для мощного подъёма китайской экономики. В 2011 г. Пекину удалось заключить соглашение о строительстве базы на Сейшелах для заправки и отдыха с перспективой расширить ее функции. Но китайцы потерпели поражение на Мальдивах, где с одной стороны, им было отказано в праве на создание базы, а с другой,- всячески приветствовали их экономическое внедрение.

После длительных дискуссий с правительством Кении, Пекин приступил в 2013 г. к строительству в Ламу (к северу от Момбасы) огромного комплекса — крупного порта с причалами на 32 корабля, трёх международных аэропортов, железнодорожной линии в 1 тыс.миль и шоссе в 1,1 тыс.миль для транспортировки нефти и прочих ресурсов из Судана, Эфиопии и других районов Восточной и Центральной Африки. В Ламу проектируется также нефтеперерабатывающий завод. В перспективе планируется связать этот комплекс с подобными объектами на атлантическом берегу Африканского континента.

Пожалуй, лишь «Малаккская дилемма» все еще остаётся самым «крепким орешком» для китайских стратегов, что вынуждает их на продолжение поисков ее решения. По большому счету и поныне проблема также остра и не снята с повестки дня, хотя в 2014 г. вступили в строй нефтепроводы от берегов Мьянмы в Бенгальском заливе до провинции Юньнань, открыты более 60 пунктов-ворот на построенных китайскими рабочими дорогах между китайскими провинциями и приграничными странами АСЕАН. У Китая появилась возможность стать полноправным пользователем Малаккского пролива в силу активизации его участия в международных акциях против пиратов (без формального присоединения к ReCAAP – Соглашению по региональному сотрудничеству по борьбе с пиратами и вооружённым разбоем против кораблей в Азии), которые, по мнению военных в Пекине, менее опасны для кораблей Китая, чем возможность блокировки пролива США самостоятельно или совместно с их верным союзником Японией.

Китай заполучил в 2012 г. статус постоянного наблюдателя в общерегиональной организации сотрудничества 19 стран Индийского океана (АРСИО), чего он добивался с 2000 г., но не в созданном Индией в 2008 г. Морском симпозиуме Индийского океана из-за противодействия Дели.

Китай планомерно создаёт очаги своего влияния, изобретает различные варианты обходных путей, но далеко не всегда достигая желаемого. Так, проект постройки канала через перешеек Кра в самой узкой части на территории Таиланда и Мьянмы, к которому Пекин проявлял повышенный интерес ещё в минувшем веке и был готов выделить свыше 25 млрд. долл, вот уже в который раз откладывается. Его прокладка сократила бы в два раза путь по сравнению с Малаккским проливом и подняла бы пропускную способность до 200 судов в сутки. Выдвигались несколько вариантов строительства, к участию в котором желали бы примкнуть (наряду с главным исполнителем — Китаем) ЕС и США, Япония и Индия, Вьетнам и Камбоджа и др. Лишь Сингапур реагировал негативно, опасаясь конкуренции и потери части доходов из-за снижения числа кораблей в Малаккском проливе.

Среди причин неоднократных переносов начала сбора средств на строительство таиландские власти, помимо мирового экономического кризиса, называли: рост сепаратизма на юге страны; сложности юридического оформления владения будущим каналом и сохранения суверенитета над ним (следуя поговорке — «кто платит, тот и заказывает музыку»); опасения чрезмерного активизма и влияния Китая со стороны возможных региональных участников проекта, реализация которого займёт примерно 10-15 лет.

Продолжая испытывать давление «Малаккской дилеммы», Китай разумно стремится расширить спектр рычагов для её преодоления и продвижения своих интересов и открывает для себя новые геостратегические направления:

1). Пекин сумел добиться хороших результатов в освоении Северного морского пути (СМП), интерес к которому, как и к Арктике в целом, он не скрывал с начала ХХI века, установив в 2004 г. первую полярную исследовательскую станцию Най-Алесунд на Шпицбергене, приступив к строительству неядерного ледохода и заполучив в мае 2013 г. статус постоянного наблюдателя в Арктическом совете. Уже в августе того же года первый китайский сухогруз «Юн Шен» достиг Роттердама, успешно совершив переход по СМП на две недели раньше, чем если бы использовались маршруты Индийского океана и Суэцкого канала. Американский журнал “The Wall Street Journal” 20 августа 2013 г. прокомментировал это плавание как заметное достижение, которое не только сэкономило китайцам свыше 820 тыс. долл. на топливе, оплате труда моряков и т.п., но и снизило риски транспортировки сырья, нефти и грузов через ЮКМ и Малаккский пролив. По оценкам китайских экспертов, транзит по СМП может составить к 2020 г. 15% объема внешней торговли Китая. Обращает на себя внимание и оборотная цель «открытия» СМП для Китая – установить по СМП регулярные, менее затратные связи с Гренландией и Исландией. После подписания соглашения о Зоне свободной торговли (ЗСТ) с Исландией в 2013 г. Пекин намерен начать разработку шельфовых углеводородов. Гренландия уже не одно десятилетие является объектом внимания многих горнорудных компаний. Среди наиболее активных фирм из Австралии, США и др., жаждущих обрести права на разработку урана и редкоземельных металлов, есть и Китай. Через участие в проекте английской компании “London Mining”, занимающейся в Исуа разработкой железной руды на юго-западе острова, Пекин уже вложил в его финансирование 2,3 млрд. долл., а также строит порт, аэродром и дороги. В перспективе при успешном завершении данного проекта у Пекина будут основания плавно перейти к самостоятельной добыче золота и медной руды, а на гренландском шельфе – нефти и газа.

2). Впереди на очереди ещё одна многообещающая задача – китайская компания построит межокеанский канал в Никарагуа стоимостью в 40-50 млрд. долл. и получит концессию на его эксплуатацию сроком на 100 лет. Несмотря на протесты местных «зелёных» из-за опасений, что сооружение канала может нанести ущерб окружающей среде, конгресс и правительство Никарагуа летом 2013 г. одобрили проект с надеждой получить значительную прибыль. По оценкам, этот современный канал (благодаря его пропускной способности крупных судов с грузоподъёмностью в 270 тыс.т — а за такими будущее), по всей видимости, станет конкурентом Панамскому. Но его строительство сможет обеспечить уже в 2014 г. рост экономики страны на 10%. Китаю БНК (Большой Никарагуанский канал) позволит надвое рассечь Тихий океан и открыть стратегически важный и более короткий маршрут в Атлантику, страны Латинской Америки и Западной Африки.

3). Китай стремится изменить баланс сил в свою пользу в Южных морях Тихого океана. Здесь взамен экономической помощи, подачкам местной верхушке, инвестициям в местное слабое производство и рыболовство, небольшой военной помощи в охране ИЭЗ, передачи военной техники и иным методам китайской «мягкой силы» Пекин пытается заполучить право на создание пунктов опоры и военные базы на Фиджи и Тонга.

Некоторые западные аналитики сразу же окрестили политику Пекина в Океании местным вариантом стратегии «нити жемчуга». Достаточно долго используемая в Индийском океане стратегия, судя по многим примерам, уже вышла за его границы. Накопленный опыт и разнообразные механизмы её реализации оказались вполне эффективными для внедрения в иные регионы, чтобы продвигать и здесь глобальные и региональные интересы Пекина.

* * *

Возвращаясь к китайским учениям начала 2014 г., нельзя не сделать некоторые комментарии по поводу бурной реакции на них со стороны Австралии, США, Индии и др. Её сердцевину составляет привычный набор призывов к большей сплочённости против «китайской угрозы», поднятию уровня многосторонних манёвров в регионе, расширению информационных связей “navy-to-navy”, необходимости плотного мониторинга передвижений китайского флота.

В “Australian” прозвучали намёки на нежелательность вторжения китайских кораблей в восточные пространства Индийского океана, которые, между прочим, являются международными. Высказывались также пожелания общими усилиями интегрировать Китай в глобальную «систему правил», в том числе и на море, все ещё жёстко устанавливаемых Вашингтоном, что трудно соотнести с реальным продвижением Поднебесной к статусу второй глобальной державы.

В практическом плане тренды к сближению Индии с Австралией, Японией и Индонезией получили дополнительный импульс к развитию. А США даже при сохранении в ближайшие годы нынешних преимуществ на морях, как представляется, не смогут задержать Китай в пошаговом обретении контроля в точках глобальной значимости и протягивании новых «нитей жемчуга» в глобализирующемся мире.

На протяжении двух десятилетий ученые спорили о вероятных последствиях глобального потепления в отношении уровня распространения малярии - заболевания, которым ежегодно заражаются более 300 млн. человек в мире. Американским ученым удалось доказать, что климатические изменения окажут сильное влияние на распространение заболевания. Впервые экологам из Мичиганского университета удалось привести доказательства того, что повышение температуры влияет на распространение малярии в районах возвышенности.

Исследование, основанное на анализе данных из горных районов Эфиопии и Колумбии, позволяет предположить, что будущее потепление климата приведет к значительному увеличению случаев заболевания малярией в густонаселенных районах Африки и Южной Америки, если усилия по мониторингу и контролю заболевания не смогут изменить ситуацию.

Ученые увидели неоспоримое свидетельство того, что количество случаев малярии в теплое время года увеличивается на больших высотах, что является четким сигналом того, что изменение климата приведет к распространению малярии в горных местностях.

Более 20 лет назад малярия была идентифицирована как болезнь, очень чувствительная к изменениям климата. Дело в том, что повышение температуры способствует размножению паразитов Plasmodium, которые вызывают заболевание.

Специалисты ГНИЦ профилактической медицины Министерства здравоохранения подсчитали, что в 2012 году из-за преждевременной смертности и инвалидизации россияне потеряли почти 37 млн лет жизни.

В своей работе эксперты провели оценку потерянных лет жизни на основе показателя DALY (годы жизни, скорректированные по нетрудоспособности) – определяющего сумму лет жизни, утраченных из-за преждевременной смерти и нетрудоспособности.

В 2012 году в России показатель DALY достиг 36 864 309 лет, из них 24 321 992 (65,9%) лет — в результате смерти мужчин и 12 542 317 (34,1%) лет — из-за ранней смерти женщин, пишет ДокторПитер со ссылкой на исследование российских ученых.

Самый высокий процент потери лет жизни среди мужского населения отмечается в возрастной группе от 51 до 60 лет (24,61%), и примерно равные потери в возрастных группах 31-40 лет, 41-50 лет и 61-70 лет. Среди женщин максимум приходится на возрастные группы 71-80 лет (22%), 51-60 лет (20%) и 61-70 лет (17%).

Как отметили эксперты, российские данные соответствуют с аналогичными данными в Малайзии и Бразилии, а в некоторых регионах нашей страны могут равняться DALY в Эфиопии.

Россия > Медицина > remedium.ru, 7 марта 2014 > № 1029581

По информации, опубликованной в средствах массовой информации со ссылкой на Американскую академию неврологии, в Калифорнии в течение года регистрируются случаи заболеваний детей с клиническими симптомами, похожими на полиомиелит. При проведении лабораторных исследований в некоторых случаях был выделен энтеровирус не полиомиелитной этиологии.

По мнению американских специалистов, в связи с тем, что полиомиелит искоренен на большей части Земного шара, могут активизироваться другие энтеровирусы, способные поражать спинной мозг и вызывать полиоподобные симптомы. В частности, за прошедшее десятилетие были выявлены новые штаммы энтеровирусов, которые являются причиной вспышек полиоподобной инфекции у детей в Азии и Австралии.

В целях оценки возможных рисков и необходимости принятия дополнительных мер по предупреждению завоза и распространения заболеваний на территории Российской Федерации Роспотребнадзором в американский центр профилактики и борьбы с инфекционными болезнями направлен официальный запрос относительно данной ситуации.

По данным Всемирной организации здравоохранения в 2013 году в мире было зарегистрировано 243 случая полиомиелита, вызванного диким штаммом полиовируса. Эпидситуация по полиомиелиту в прошедшем году была осложнена вспышками, вызванными полиовирусом 1 типа в Сирии и ряде африканских стран (Сомали, Кении, Эфиопии). Кроме того, полиовирус 1 типа до настоящего момента продолжает выделяться из окружающей среды в Израиле, хотя случаев полиомиелита в этой стране зарегистрировано не было.

В России последние случаи полиомиелита, вызванные диким штаммом, регистрировались в 2010 году и были связаны с завозом вируса из Средней Азии.

В Российской Федерации в рамках надзора за полиомиелитом и другими полиоподобными заболеваниями проводится мониторинг за заболеваемостью острыми вялыми параличами (ОВП) и энтеровирусной инфекцией.

Следует отметить, что в прошедшем 2013 году в нашей стране существенно осложнилась эпидситуация по заболеваемости энтеровирусной инфекцией: показатель заболеваемости в целом по России по сравнению с предыдущим годом вырос в 3,3 раза; в ряде субъектов регистрировались вспышки данной инфекции. В текущем году тенденция роста заболеваемости энтеровирусной инфекцией сохраняется.

Эпидемиологическая ситуация находится на контроле Федеральной службы по надзору в сфере защиты прав потребителей и благополучия человека.

Китайская Народная республика не подавал иск к Украине в Лондонский арбитраж. Об этом комментарии ЛІГАБізнесІнформ сообщил заместитель министра иностранных дел Украины Виктор Майко.

Виктор Майко отметил, что между украинской (Государственная продовольственно-зерновая корпорация Украины) и китайской (ССЕС) компаниями в прошлом году возник спор на счет комиссионных, которые нужно выплатить китайской стороне. Этот спор не рассматривается в Лондонском международном арбитражном суде, а решается в другом третейском суде - в рамках Международной ассоциации торговли зерном и кормами.

Поставки в КНР осуществляются вовремя, в январе 2014 года они были проведены даже с опережением графика. Китайская Народная республика заинтересована в дальнейшем развитии сотрудничества с Украиной в сфере сельского хозяйства и новых поставках зерна. Никаких претензий к Украине не выдвигаются. Вскоре в Украину также прибудет представитель китайской компании, чтобы обсудить вопросы, связанные с выполнением контракта.

"МИД создает режим наибольшего содействия экспорту украинской продукции за границу. Интересы Украины в рамках реализации контракта с Китаем не пострадают. А заявления о якобы наличии претензий КНР к Украине могут навредить имиджу страны как делового партнера", - отметил заместитель министра.

Поставки, осуществленные в третьи страны вместо Китая, имели место, но были связаны с отсутствием необходимой лицензии на поставки в КНР у китайской компании. Китайская сторона обратилась к украинской компании с просьбой найти возможность поставить зерно в третьи страны, пока не будет получена лицензия.

Ранее посол Китая в Украине Чжан Сиюнь на встрече с Виктором Майко подтвердил, что у Китая нет претензий к Украине по предоставленному ей кредиту в $3 млрд. за поставки сельскохозяйственной продукции.

Напомним, вчера, 25 февраля, народный депутат от партии Батькивщина Геннадий Москаль заявил, что Китай подал в Лондонский международный арбитражный суд иск к Украине на возмещение убытков на сумму $3 млрд. Политик отмечает, что в период правления экс-президента Януковича у Китайской народной республики был взят кредит на $3 млрд. в обмен на поставки зерна. Однако Украина поставила зерна лишь на $153 млн., нарушив договор. Вместо этого украинское зерно поставлялось в Эфиопию, Иран, Швейцарию, Египет, другие страны и повстанцам в Сирию.

Китай будет судиться с Украиной за невыполнение контракта по поставке зерна на 3 миллиарда долларов, сообщает агентство УНИАН, со ссылкой на заявление первого заместителя главы комитета Верховной рады Украины по вопросам борьбы с организованной преступностью и коррупцией Геннадия Москаля.

По данным депутата, Китай уже подал в Лондонский международный арбитражный суд иск к Украине на возмещение убытков на указанную сумму.

Как отмечается в документе, сумма в 3 миллиарда долларов была предоставлена Государственной продовольственно-зерновой корпорации (ГПЗКУ) для закупки зерновых с дальнейшей их поставкой в Китай.

"Вопреки договоренностям, Китаю было продано зерна на сумму только 153 миллиона долларов", — сказано в сообщении.

При этом, указывает депутат, в обход договоренностей с Китаем, но на китайские деньги, по данным Москаля, ГПЗКУ поставила в Эфиопию зерновые на 28 миллионов долларов, в Монако — на 14 миллионов долларов, в Саудовскую Аравию — на 7 миллионов долларов, Иран — на 24 миллиона долларов, Кению — на 11 миллионов долларов, на Филиппины — на 1,5 миллиона долларов, в Швейцарию — на 61,9 миллиона долларов, в Египет — на 26,3 миллиона долларов и сирийским повстанцам — на 325 тысяч долларов.

Ссылаясь на таможенные документы, Москаль сообщает, что закупки зерновых в Украине осуществлялись ГПЗКУ как для выполнения китайского контракта, а впоследствии получателем зерновых становилась не китайская компания или указанные ею предприятия.

По данным агентства, в 2012 году ГПЗКУ и Экспортно-импортный банк Китая договорились о предоставлении украинской корпорации кредита в размере 3 миллиарда долларов, которые планировалось направить на форвардные и спотовые закупки зерна для дальнейшей поставки в Китай. Первый транш в размере 1,5 миллиарда долларов компания получила в начале 2013 года. Вторая половина кредита, согласно договору, является товарной и Украина обязана на 1,5 миллиарда долларов закупить китайские товары.

Второй пилот, оказавшийся угонщиком самолета компании Ethiopian Airlines, следовавшего рейсом Аддис-Абеба — Рим, угрожал уничтожить авиалайнер, сообщил журналистам в Женеве один из итальянских пассажиров рейса.

По словам 25-летнего экономиста Франческо Куомо, проблемы начались после полуночи, когда командир корабля оказался перед запертой дверью в кабину пилотов. Он требовал открыть дверь и даже пытался ее выбить, однако закрывшийся в кабине второй пилот не хотел впускать командира.

"В этот момент через динамики мы услышали сообщение на ломаном английском языке, смысл которого, однако, был ясен. Это была угроза падения самолета. Затем из кабины послышался шум и удары, и в салоне появились кислородные маски. Потом ситуация нормализовалась, но напряжение у всех было очень велико", — приводит слова пассажира итальянское информагентство Ansa.Экипаж авиалайнера, следовавшего из Аддис-Абебы в Рим, подал сигнал о захвате воздушного судна. Лайнер Boeing 767-300 приземлился в Женеве в 6.10 по местному времени (9.10 мск). Угонщиком оказался второй пилот самолета, являющийся гражданином Эфиопии. Он сдался полиции и попросил политического убежища в Швейцарии.

По сообщениям местных СМИ, два истребителя ВВС Италии перехватили угнанный самолет в небе над Сицилией и сопровождали его вплоть до воздушного пространства Франции. Там они передали авиалайнер самолетам французских ВВС.

Все пассажиры севшего в Женеве самолета покинули борт, никто из них не пострадал. По данным итальянских авиационных властей, на борту находились 193 пассажира, в том числе 138 итальянских граждан. В римском офисе компании Ethiopian Airlines РИА Новости заявили, что не располагают информацией относительно гражданства пассажиров рейса. Сергей Старцев.

Угонщик самолета, вынужденного в понедельник сесть в аэропорту Женевы, задержан, пишет газета Tribune de Geneve со ссылкой на представителя аэропорта Бертрана Штампфли (Bertrand Stаmpfli).

Ранее сообщалось, что экипаж авиалайнера компании Ethiopian Airlines, следовавший из Аддис-Абебы в Рим, подал сигнал о захвате самолета. Согласно информации с сайта Женевского аэропорта, лайнер Boeing 767-300 приземлился в Женеве в 6.10 по местному времени (9.10 мск).

Все пассажиры угнанного и севшего в Женеве самолета уже покинули борт, никто из них не пострадал, передают швейцарские СМИ

Данные радиопереговоров со швейцарскими авиадиспетчерами свидетельствуют, что предполагаемый "воздушный пират" попросил политическое убежище у властей страны.

По результатам 2013 года, ПАО "Государственная продовольственно - зерновая корпорация Украины" поставила на внешние рынки свыше 2 млн. тонн зерновых. Таким образом, корпорация успешно реализовала свои внешнеторговые планы на этот период, а также исполнила обязательства по торговым и кредитным соглашениям с КНР. Об этом сообщил первый заместитель главы правления ПАО "ГПЗКУ" Роберт Бровди.

Как отметил Роберт Бровди, более 50 % в структуре экспорта госкорпорации составила продовольственная и фуражная пшеница, почти 42% - кукуруза, остальные - ячмень и соя. Кроме зерна, ПАО "ГПЗКУ" реализовала заграницу более 14,3 тыс. тонн готовой продукции в виде пшеничной муки. В целом, по его словам, география внешней торговли корпорации охватывает 19 стран Ближнего и Среднего Востока, Восточной и Юго-Восточной Азии, Северной Африки, Европейского Союза.

"На днях из нашего порта в Николаеве отбыло судно в Бангладеш с последней партией зерна по межправительственному соглашению. Таким образом, корпорация завершила этот год успешным выполнением двух больших межправительственных соглашений на поставку украинской пшеницы - 140 тыс. тонн в Эфиопию и 200 тыс. тонн в Республику Бангладеш",- заявил первый заместитель главы правления ПАО "ГПЗКУ". По его словам, по результатам 2013 года к активам ГПЗКУ следует занести также привлечение значительных кредитных ресурсов в аграрный сектор Украины, выполнение программ поддержки сельхозпроизводителей путем форвардных закупок, успешный выход и продвижение на внешним рынках готовой продукции отечественного производства, начало модернизации собственных элеваторов и зерноперерабатывающих предприятий.

"Уходящий год стал для корпорации чрезвычайно напряженным, но результативным. ГПЗКУ удачно интегрировалась на высококонкурентный внутренний рынок торговли зерном и успешно вышла на традиционные для Украины внешние ранки сбыта. Корпорация уже за первые месяцы самостоятельной внешнеторговой деятельности вошла в число топ-экспортеров, а также первой из отечественных компаний открыла для украинского зерна самый мощный в мире китайский рынок. В целом, на этот период мы ставили перед собой достаточно амбициозные цели, большинство из которых нам удалось достичь," - подчеркнул Роберт Бровди.

Российские туроператоры обеспокоены новым порядком обслуживания, который в их отношении вводит Литва, утверждая, что это новшество повлечет за собой подорожание виз и резкое сокращение потока российских туристов в Литву. МИД Литвы заверяет, что нововведения приведут к положительным изменениям.

Российский "Роспотребнадзор" отменил запрет на импорт продукции литовской молокоперерабатывающей компании “Рокишский сыр” - об этом компанию информировало таможенное ведомство России.

В связи с тем, что в Литве при неясных обстоятельства происходит падеж диких кабанов, свиноводы опасаются, что из-за возможной вспышки африканской чумы свиней будут утрачены российский и китайский рынки, сообщила в четверг литовская деловая газета «Verslo zinios».

Бизнес-консультанты открывают перед литовскими предпринимателями самые экзотические края – Нигерию, Эфиопию и Малайзию. В Малайзию уже отправили первые посылки с литовскими сладостями.

Десять тысяч человек из-за вооруженных беспорядков бежали из Южного Судана в Судан, передает в воскресенье агентство Франс Пресс со ссылкой на представителя управления Верховного комиссара ООН по делам беженцев (UNHCR).

"Десять тысяч, это то, в чем мы уверены, это люди, которые пересекли границу, бежали от конфликта", — заявил агентству представитель UNHCR Николас Брасс.

В ночь на 16 декабря 2013 года в Джубе начались вооруженные беспорядки. В боях участвовали подразделения армии, принадлежащие к различным племенным группировкам. Затем столкновения произошли в других частях страны. Президент Южного Судана Салва Киир и лидер повстанцев Риек Машар позже договорились о прекращении боевых действий в связи с подготовкой к переговорам об урегулировании конфликта. В начале января представители конфликтующих сторон официально начали прямые мирные переговоры в эфиопской столице Аддис-Абебе.

Правительство Японии намерено предоставить 83,4 миллиона долларов гуманитарной помощи для стабилизации ситуации в африканском регионе Сахель, сообщают в субботу японские СМИ.

Подобное решение было обнародовано премьер-министром Японии Синдзо Абэ в ходе встречи с президентом Кот-д'Ивуара Алассаном Уаттарой в пятницу.

В частности, около 7,7 миллиона долларов будет выделено непосредственно Кот-д'Ивуару для содействия экономическому развитию страны. Остальные средства будут распределены между другими странами для стабилизации ситуации в регионе, строительства инфраструктуры и улучшения кадрового потенциала.

Как отмечает телеканал NHK, в ходе своего визита в Кот-д'Ивуар Синдзо Абэ также провел встречи с лидерами Нигерии и Ганы, однако подробности переговоров не обнародованы. Кроме этого, японский премьер посетил торжественный банкет, на котором присутствовали около 500 политических деятелей и представителей компаний из Японии и африканских стран.

Поездка Абэ в страны Африки к югу от Сахары с 9 по 15 января является первым визитом главы японского правительства в данный регион за последние 8 лет. В ходе своего турне японский премьер должен посетить Мозамбик, Эфиопию и Кот-д'Ивуар. В 2006 году эти африканские страны посещал Дзюнъитиро Коидзуми. Кроме этого, Синдзо Абэ совершит официальный визит в Оман. Екатерина Плясункова.

Исследователи насчитали почти миллиард курильщиков во всем мире

Число курящих людей в мире постоянно растет и в настоящее время приближается к миллиарду, сообщает в среду телерадиовещательная корпорация Би-би-си со ссылкой на данные американских исследователей.

В 2012 году, по данным исследователей Института показателей и оценки здоровья (Institute for Health Metrics and Evaluation) Вашингтонского университета, хотя бы одну сигарету в день выкуривали 967 миллионов человек, в то время как в 1980 году в мире насчитывалось 721 миллион курильщиков. Вредной привычке в 2012 году были подвержены трое из десяти мужчин (31%) и одна из 20 женщин (6%), хотя в 1980 году доля курящих мужчин и женщин составляла 41% и 10% соответственно.

По данным исследователей, проанализировавших показатели потребления табака в 187 странах, число курильщиков растет, несмотря на антитабачные меры, предпринимаемыми правительствами многих государств. "Несмотря на колоссальный прогресс, который удалось достичь благодаря борьбе с табакокурением, еще много нужно сделать", — отметил один из авторов научного доклада, профессор Кристофер Мюррей (Christopher Murray).

Больше всего курильщиков из числа жителей страны насчитывается в государстве Восточный Тимор, которое находится в Юго-восточной Азии. На втором месте по числу курильщиков — Индонезия, на третьем — Кирибати, на четвертом — Армения, на пятом — Папуа-Новая Гвинея. Реже всего табачные изделия потребляют в островном государстве Антигуа и Барбуда, Сан-Томе и Принсипи, Нигерии, Эфиопии и Гане.

Врачеватель

Валентин Покровский — о том, как советские врачи спасали Ландау и ставили точку во вьетнамской войне, о бомбоубежище размером с бочку, чумных крысах на обеденном столе, о Лигачеве, оказавшемся медицинским светилом, а также история про то, как презерватив угодил в прямой эфир

Бактерии и вирусы свободно путешествуют по миру. Им неведомы пограничные визы. Если они нападают, то не жалуют ни резидентов, ни президентов. Немудрено, что эпидемиологи и инфекционисты мыслят глобально: с их точки зрения, наша планета вовсе не так уж велика. Об этих врачах известно меньше, чем, например, о знаменитых хирургах. Ведь если они добиваются успеха, это значит, что в мире ничего не произошло. Между тем им приходится разгадывать сложнейшие загадки, чтобы проследить пути инфекций. Академик РАМН, директор ЦНИИ эпидемиологии Роспотребнадзора, c 1987 года президент Академии медицинских наук СССР, первый президент Российской академии медицинских наук Валентин Покровский — один из таких детективов от медицины.

— Валентин Иванович, в медицинском мире о вас ходят легенды. Правда ли, что без вашего участия не удалось бы поставить точку во вьетнамской войне?

— Как в каждой легенде, тут только доля правды. На самом деле было так: в Ханое заболел член политбюро компартии страны, который вел в Париже переговоры об окончании войны между Северным и Южным Вьетнамом. Для вьетнамцев это была важная персона, на которую возлагались большие надежды. Перед подписанием мирного договора объявили месячный перерыв. За это время он успел тяжело заболеть, как позже выяснилось, пневмонией. Но тогда диагноз не был ясен. Нас, двух советских профессоров, командировали туда.

— И вы отправились на фронт?

— Можно сказать и так. Было довольно сложно, потому что в это время американцы бомбили Ханой. Мы прилетели во Вьентьян на Ил-18, потом нас пересадили на маленький самолетик. Пассажиров было четверо: я, профессор Валентин Анисимов, журналист Генрих Боровик и еще какая-то молодая женщина, о которой нам сказали, что она едет навещать мужа. Когда стали подлетать к Ханою, я глянул вниз и сначала не понял: на земле всюду как будто разбросаны какие-то тарелки. Спрашиваю пилота: «Что это такое?» Он только повел плечом: «Как что, воронки от бомб». Вдобавок ко всему вокруг нас все время летал американский истребитель. Кстати, потом СССР даже направил ноту американцам по поводу этого самолета. Те ответили, что он охранял нас на случай возможных провокаций со стороны китайцев. Так, под защитой американских воздушных сил, мы и долетели до Ханоя. Потом две ночи провели в бомбоубежище. Мы жили в государственном особняке, поэтому помещение было достаточно терпимое, не такое, как у простых вьетнамцев. Во всяком случае там были кровати солдатского типа, на них хотя бы можно было полежать. Потом, когда мы начали выходить на улицу, я увидел, где прятались от бомбежек обычные люди — в бочках, закопанных в землю. Когда объявляли тревогу, каждый залезал в свою и прикрывался крышкой.

Кроме нас к пациенту прилетели тогда консультанты из Китая. Мы с ними не встречались, обе группы врачей работали по отдельности. Китайцы делали все возможное, чтобы не выпустить его из Вьетнама во Францию. У нас было твердое задание — сделать так, чтобы он смог вылететь в Париж и подписать мирное соглашение. Мы выполнили эту задачу: он поправился. Помню, когда пришли его осматривать в первый раз, у него был озноб и он лежал одетый, а в комнате стояли обыкновенные бытовые обогреватели, которые тогда имелись в каждой советской квартире. Даже такой человек находился отнюдь не в люксовой обстановке.

— Вам тоже было не привыкать к простому быту военных времен…

— Мое детство пришлось на военные годы. Помню, мы пилили дрова, выбегает моя тетушка и кричит мужу: «Павел, Паша! Война!» На меня это тогда не произвело никакого впечатления, а он был инвалидом Первой мировой и хорошо знал, чем это может кончиться. Конечно, военное время было нелегкое. Мы недоедали, сидели без электричества. Я вырос в поселке Клязьма у Ярославской железной дороги, 26—27-й километр. Теперь уже Клязьмы нет, есть город Пушкино, микрорайон Клязьма. Немцы в 1941 году почти дошли до этого места.

Отец мой погиб на фронте. Вернее, пропал без вести. По всей видимости, выходя из окружения. Потом уже, после войны, нам пришло письмо от жителя Тулы, который спрашивал, жив ли Иван Павлович. Мы узнали, что они шли вместе до Ельца, а потом их дороги разошлись. Отец отправился через линию фронта на Москву, а тот повернул в Тулу и остался жив. Кто знает, что произошло с отцом? Могли убить немцы, могли и наши. Мог попасть в плен и сгинуть там. Судьба его неизвестна. К сожалению, мама тоже погибла, в 1969 году ее в Москве сбил троллейбус.

— Окончив школу, вы отправились поступать в медицинский?

— Не сразу. Сейчас могу признаться, что по большому счету мне было безразлично, куда идти. Серебряная медаль давала право поступления без экзаменов, я обдумывал разные возможности. И в МГИМО, помню, ходил, и в Институт кинематографии… В конце концов мама и тетушка, которая тоже меня воспитала, уговорили: лучше нет профессии, чем врач. Я учился очень плохо. Лекции пропускал, вечно у меня были хвосты. Но все же умудрился окончить первый курс прилично, с единственной тройкой по анатомии — выехал на школьных знаниях. Удивляюсь, как еще не ушел из института. Ну а на втором курсе уже начались интересные специальности — физиология, гистология… Я остался и дальше учился хорошо. Правда, перед окончанием выяснилось, что красный диплом мне не могут дать из-за той самой тройки по анатомии. Пришлось пересдавать. Строгий профессор Иванов поставил мне четверку, но на прощание констатировал: «Анатомию вы не знали, не знаете и теперь уже знать не будете». Так, без знания анатомии, я и пошел в жизнь.

— Как решили, что будете заниматься инфекциями?

— Моя будущая жена была старостой кружка по инфекционным болезням. Я провожал ее на собрания, а сам шел гулять в Сокольники — дожидался, чтобы проводить домой. Потом пришла осень, с неба стало капать, на улице сыро. И я тоже отправился в кружок. Сходил раз, другой — на меня обратил внимание заведующий кафедрой: что за молодой человек сидит и ничего не делает? Поручил подготовить доклад. И мне понравилось. Едва окончив ординатуру, я защитил кандидатскую диссертацию — в аспирантуре не был ни дня. Кстати, тогда ходило такое поветрие: мол, инфекционисты скоро будут не нужны. К этому вроде и шло — после войны ликвидировали сыпной тиф, резко снизилась заболеваемость другими инфекциями. Друзья спрашивали: ну что ты пошел на умирающую специальность? Однако сейчас мы знаем, что инфекции еще поживут как минимум несколько веков и без нас.

После института я работал на кафедре инфекционных болезней — сначала ассистентом, а затем и. о. доцента. Позже заведовал курсом инфекционных болезней Стоматологического института. Затем меня сделали главным внештатным инфекционистом Минздрава и замдиректора НИИ эпидемиологии. При этом я очень много ездил по стране. Тогда началась эпидемия менингококковой инфекции. А я как раз писал докторскую диссертацию на тему «Бактериальный гнойный менингит». В 50-е больных менингитом было очень мало. Но где-то в конце 60-х разразилась огромная эпидемия. Раньше больным менингитом в спинномозговой канал вводили пенициллин. Это сопровождалось целым рядом неприятностей: сама пункция очень болезненна, возможны последующие осложнения — глухота, паралич. К тому же не все врачи владели техникой люмбальной пункции — когда игла вводится в пространство спинного мозга на поясничном уровне. Я предложил применять массивные дозы пенициллина, вводя его внутримышечно, а позднее и внутривенно. Говорили — вот, мол, люди будут умирать от таких доз, это недопустимо… Но годы прошли, и сейчас высокодозное лечение антибиотиками используют всюду. И даже часто не помнят, кто это предложил...

А в середине 60-х из Ирана в Каракалпакию была занесена холера. Один из молодых сотрудников, которого я определил на эту тему, был Виктор Васильевич Малеев, нынешний главный инфекционист Минздрава. Он был очень недоволен — тем, кто занимался менингококковой инфекцией, досталась вся слава: они писали статьи, выбирали темы кандидатских. А он все изучал литературу: больных-то не было! Но зато когда к нам пришла холера, он оказался на высоте.

А я продолжал колесить по стране. Помню, был в Уфе на конференции, готовился к докладу. Вдруг телефонный звонок от министра: «Прошу вас немедленно вылететь в Минск!» Оказалось, заболел 1-й секретарь ЦК КП Белоруссии Мазуров. Поэтому когда в 1971 году мне в очередной раз позвонили из министерства, я не удивился. Однако на этот раз министр встретил меня словами: «Я очень рад, что вы согласились быть директором института эпидемиологии! Впрочем, это особого значения не имеет, потому что мы вас вчера утвердили на коллегии». И я вплотную занялся эпидемиологией. Объехал практически весь Советский Союз и страны Ближнего Востока. Помню, мы изучали эпидемии модного сейчас энтеровируса — в Болгарии, Бурятии, Монголии. А возбудитель выделить не могли. Позже его обнаружили австралийские вирусологи. Много раз я бывал во Вьетнаме — мы даже написали книгу вместе с заместителем тамошнего министра здравоохранения профессором Ами. Каких только инфекций не было в этой стране! В 70-е годы там свирепствовала чума. Вот однажды обедаем мы в соломенной хижине на одной из каучуковых плантаций. Вдруг сверху на потолке слышится какая-то возня и на пол падает крыса. По виду — чумная. Известный эпидемиолог Владимир Николаевич Никифоров, рассказывая эту историю, всегда немного приукрашивал для пущего эффекта: мол, она упала не на пол, а на стол.

Был я на эпидемиях менингококковой инфекции в Мали, Эфиопии, Монголии…

— Не страшно было рисковать здоровьем?

— Помню, приехали в Астрахань на эпидемию холеры. Первым делом я направился в инфекционный корпус, где лежали тяжелые больные. На крыльце меня встречают врачи во главе с заведующей отделением Ниной Вевюр. Все в противочумных костюмах, в очках и масках, в сапогах и резиновых перчатках. И это не такие перчатки, в которых сейчас моют посуду. Тонкой резины тогда не делали. Температура 40 градусов в тени. Первое, что я сделал, — пошел в палату как был, даже без халата. Долго смотрел больного. Нина тихонько ушла, вернулась уже не в сапогах, а в туфельках. Постепенно, один за другим, все медики сняли противочумные доспехи. Потом я стал разбирать с ними методы лечения, вдруг вижу: один врач вынимает сигарету, мнет ее в руках и сует в рот. Я тут же указал на него: а вот так можно заразиться! Руки-то немытые.

Совсем исключить риск было нельзя. Например, при чуме обязательно должен быть защитный костюм или хотя бы сапоги. Эпидемиологи это, конечно, знали. Ну а над неосведомленными могли и подшутить. Приезжаю я как-то вечером в клинику нашего института, смотрю: врачи сидят, смеются. Оказывается, приехал на консультацию известный нейрохирург, захотел поглядеть на больного столбняком, которого ни разу не видел. Мои ребята ждали его появления, умирая со смеху. Когда я увидел его, то тоже не сдержал улыбки: он был одет в полный противочумный костюм. Оказалось, профессор спросил их перед тем, как идти к пациенту: «Я не заражусь? А как же вы-то?» Они и нашлись: «Ну, мы ж привитые. А вам опасно. Давайте мы вас оденем как следует!» И вырядили его в полный противочумный костюм. Надо отдать ему должное — он не обиделся на шутку и смеялся вместе со всеми.

Конечно, есть болезни, способ передачи которых нужно вычислить. Например, болезнь легионеров — легионеллез. Когда в 1976 году ее открыли в Америке, в Филадельфии, какие только источники инфекции не подозревали: и морепродукты, и многое другое. Только потом поняли, что она передается через кондиционеры с потоком воздуха. Так же мы потом искали легионеллез в Армавире. Диагноз поставили, а путь заражения подтвердить не могли. Пришлось жечь дымовые шашки, чтобы посмотреть, как шли потоки воздуха. И все совпало: инфекция по больным распространялась так же, как шел дым.

А в Москве была просто детективная история, связанная с бруцеллезом. Тоже никак не могли понять, как он передавался. Мы перевернули все, но на источник вышли совершенно случайно. Заболел важный человек — начальник всесоюзного угрозыска. Мы не знали, как он его подхватил. Я спрашиваю: «В таком-то районе были?» — «Нет». Поздно вечером он звонит мне: «Точно, был в районе редакции «Правды»! Выступал оппонентом на защите диссертации и сидел у открытого окна». Оказалось, одна из организаций, расположенная неподалеку, захотела подпольно приготовить вакцину против бруцеллеза. У них сорвался шланг, и они не придумали ничего лучше, чем проветрить помещение, открыв окна. Первым заболел сантехник, который прилаживал шланг на место, а директора этого учреждения я два года назад встретил в санатории: он до сих пор лечит суставы после той инфекции.

— Слышала еще об одной детективной истории, связанной с приключениями менингита в России…

— Особый штамм менингококка, отличный от того, что разгуливал у нас, завезли к нам ребята из Южного Вьетнама. Они ехали поездом через Китай. Там были случаи со смертельным исходом. Первая больная слегла где-то в Сибири. Ее сняли с поезда, а остальные разъехались в разные профтехучилища СССР. Разбираться срочно отправили группу эпидемиологов на военном самолете. Помню, там были микробиолог Наталья Николаевна Костюкова, вирусолог, клиницист, я. Сначала думали, что это чума. Потом поняли, что это не так, но пришлось отслеживать пути и контакты этих вьетнамцев по всей стране.

— Правда ли, что вы были первым врачом в СССР, поставившим диагноз СПИД?

— Первого больного мы видели в ЦКБ в Кунцеве вместе с профессором Николаем Сергеевичем Потекаевым. Это был африканец с выраженной саркомой Капоши — одним из симптомов СПИДа. Мы тогда не владели лабораторными методами исследования, чтобы подтвердить этот диагноз, и поставили его по клиническим признакам. Прошло немного времени — и нам попалась еще пара таких больных. Они были африканцами. Затем пришел черед и первого нашего соотечественника, больного СПИДом. Этот Володя был военным переводчиком в Африке и «дружил» с местным полицейским. Он поступил к нам в больницу на Соколиной горе. Сначала врачи долго не могли понять, в чем дело. Определить болезнь помогла случайность. Через год он попал с заболеванием прямой кишки в Институт проктологии. Мой сын Вадим Покровский, который тогда уже занимался СПИДом, как раз читал там лекцию о ВИЧ-инфекции. Молоденькая врач, прослушав доклад, заинтересовалась и решила обследовать этого больного на СПИД. Старшие товарищи только подшучивали над ней. Она повезла больного к Потекаеву: тот сказал, что это очень похоже на саркому Капоши. Образец крови отправили к нам, в Институт эпидемиологии. К тому времени у нас уже были диагностические тесты. Мы провели исследование, и тест оказался положительным. Так был выявлен первый наш соотечественник со СПИДом. Мы проверили его контакты в нашей стране — оказалось, что от него уже пошла цепочка ВИЧ-инфицированных. Он руководил небольшой группой солдат по охране аэродрома и «любезничал» с этими ребятами. После того как мы их проверили, оказалось, что он заразил больше десятка человек.

— Как удавалось ставить такие диагнозы? Ведь официальная точка зрения была — в СССР и секса-то нет, не то что гомосексуализма, значит, и СПИДа быть не должно…

— Действительность быстро избавляла от ханжества. Сначала ВИЧ-инфекция встречалась только в изолированных группах, потом, что называется, пошла в массы. Помню, мы вместе с сыном Вадимом провели исследование в одном учебном заведении, где училось много иностранцев. Руководство пошло нам навстречу, и мы провели серологический анализ крови практически у всех учащихся. Оказалось, 8—10 человек из них были инфицированы вирусом иммунодефицита человека. Эти люди приезжали сюда на учебу и вели себя отнюдь не как монахи. Кстати, у нас тогда были споры с иностранными врачами. Мы сразу стали ставить диагноз ВИЧ-инфекция, понимая, что носитель вируса иммунодефицита человека может еще долго не болеть СПИДом. А они никак не могли понять, почему мы даем сводку о пятнадцати ВИЧ-инфицированных, а больных СПИДом — только два. Прошло года три, и к нам начали приезжать из-за рубежа специалисты, убеждавшие, что ВИЧ-инфекция и СПИД не одно и то же. Хотя тут мы их могли бы поучить. Но, как бы то ни было, ВИЧ пополз в нашу популяцию, и постепенно проблема приобрела колоссальное значение. Должен сказать: изучение вируса иммунодефицита человека дало толчок к развитию всей иммунологии и вирусной химиотерапии. С самого начала считалось, что люди с ВИЧ-инфекцией могут прожить не больше 10—12 лет. Однако потом представления изменились. Я сам наблюдал больных, которые после заражения не принимали никакого лечения лет по 15 и тем не менее находились в полном здравии. Возможно, причина кроется в особенностях иммунитета. Но для основной массы ВИЧ-инфицированных нужны мощные химиопрепараты, подавляющие репродукцию вируса. Именно они позволяют увеличить сроки жизни пациентов на 15—20 лет. Более того, в крови людей, получающих лечение, содержится такое небольшое количество вируса, что они становятся незаразными. И в Африке, и в Европе рост заболеваемости СПИДом из-за этого уменьшился.

— Значит, апокалиптические прогнозы, сулившие населению Земли поголовное заражение ВИЧ, не оправдались?

— Не оправдались. И не только потому, что появились мощные лекарства, подавляющие вирус. Не надо забывать, что изменилось само общество. Страх перед СПИДом сделал свое дело. Люди стали более ответственными. Знаете, когда в российских СМИ впервые произнесли слово «презерватив»? Я был приглашен в прямой эфир одной из московских радиостанций. Ведущая спросила, есть ли способ защититься от ВИЧ. Когда я вышел из студии, редактор была в истерике: «Как можно было говорить такие вещи! Если бы я знала, никогда бы вас не пустила в эфир!» Кстати, сейчас в прессе пошла волна новых пуритан, протестующих против самого слова «презерватив». У них свои аргументы: мол, нельзя снижать рождаемость.

— Вернемся к СПИДу. Все осознали масштаб проблемы, когда в Элисте в 1988 году были заражены и погибли дети…

— На место с комиссией выехал мой сын Вадим. Там произошло два на первый взгляд не связанных между собой события. В Элисте выявили ВИЧ-положительную женщину. И в то же время от СПИДа умер годовалый ребенок, с которым она не имела никаких контактов. Распространенность вируса иммунодефицита человека была тогда небольшая, и эпидемиологи предположили, что эти два случая не стали простым совпадением. Однако никак нельзя было понять, что их связывало. Выяснили только, что женщина и ребенок за несколько месяцев до этого одновременно лежали в больнице. Это и была зацепка, позволившая раскрутить дело дальше. Обследовав детей, прошедших через этот стационар, нашли еще несколько ВИЧ-позитивных. Так стало ясно, что инфекция передавалась через шприцы, которые не обработали должным образом. Не было стерилизации, если честно. Тогда обнаружить вспышку помог случай. Не найдись в одном городе сразу двух случаев ВИЧ-инфекции и не приди в голову Вадиму связать смерть ребенка с заражением женщины, эта вспышка еще долго продолжала бы тлеть, нанося огромный урон. Когда я на конгрессе в Канаде рассказывал об этом случае, один местный эпидемиолог признался, что похожая история, по-видимому, произошла однажды и там. Правда, источник инфекции не удалось установить.

— Почему же умер ребенок? Вы же сами говорили, что ВИЧ живет в организме десятилетиями…

— Это была тяжелая форма: слишком большую дозу вируса он получил. Кстати, недавно умер Анатолий Потапов, который был министром здравоохранения в те годы. Мы с ним всегда находились в очень хороших отношениях. Но из-за вспышки в Элисте даже поссорились. Ему не хотелось признавать, что детей заразили в больнице. Местные придумывали то какую-то баранью болезнь, то еще что-то. Только через несколько лет он заметил в разговоре: «Ну не мог я как министр тогда поступить по-другому». И я его понимаю.

— Часто вам приходилось спорить с начальством?

— Конечно, наши выводы часто бывают неудобными. Поэтому в здравоохранении и не любят санэпидслужбу. Эпидемиологи говорят правду, а чиновники всячески занижают показатели заболеваемости. Помню, на заре моей научной деятельности я отправился изучать опыт борьбы с дизентерией в Узбекистане. Мы приехали в один район, где, по отчетам, удивительно быстро снизили заболеваемость этим недугом. Сразу завернули в инфекционную больницу, прошли по палатам — оказалось, там полно больных дизентерией. Почему же по отчетам эта болезнь практически исчезла из района? Выяснилось, что в больнице уже год не делают бактериологических исследований — сотрудница ушла в отпуск. А по правилам без подтверждения лабораторным путем нельзя поставить диагноз. Вот и получилось, что по бумагам заболеваемость дизентерией упала практически до нуля, область вышла в передовые и ее стали ставить всем в пример.

— Не жалко было расставаться с разгадыванием инфекционных кроссвордов, когда вас в 1987 году выбрали президентом Академии медицинских наук СССР?

— Я понимал, что быть президентом академии — это чиновничья работа. Но науку бросать не хотел и решил, что останусь директором института. Кандидатуру президента любой академии наук, даже отраслевой, утверждали на самом верху. Для этого я должен был встретиться по лесенке с инструктором, с начальником отдела, с Лигачевым и так далее вплоть до утверждения на Политбюро. Затем было партсобрание академиков, на котором выступил министр здравоохранения Борис Васильевич Петровский. Формулировка использовалась такая: «Есть мнение». И это было не только со мной: так всех тогда выбирали.

— Однако вскоре все изменилось — через несколько лет распался СССР…

— Это было сложное время. Многие врачи предлагали: давайте создадим Российскую академию медицинских наук, а академия СССР умрет сама собой. По этому пути пошли другие академии. Например, создали на ровном месте отдельную Российскую сельскохозяйственную академию, а позже слили знаменитую ВАСХНИЛ с этой никому не ведомой организацией. В результате академиками стали люди, которые по качеству работ никогда не могли бы претендовать на место во всесоюзной академии. Но мы решили не сдаваться. По моему представлению Борис Ельцин подписал указ о том, что Российская академия медицинских наук является правопреемницей всесоюзной академии. Туда мы вписали еще один пункт — наша академия уравнивалась в правах с РАН. Три месяца так и было, но академики «большой» академии подняли скандал. Это меня возмутило: как же можно было выступать против своих собратьев-ученых? Впрочем, тогда мы с министром здравоохранения Андреем Воробьевым добились главного — чтобы финансирование Российской академии медицинских наук шло напрямую из Минфина, а не через Министерство здравоохранения. Почему нам важно было прямое финансирование? Представьте, что я министр здравоохранения. У меня большие проблемы в регионах. Куда я прежде всего пошлю деньги? Конечно, туда. А наука может подождать. Академия медицинских наук всегда финансировалась по остаточному принципу — мы никогда не могли получить свой бюджет целиком.

— Почему академики «большой» академии не желали, чтобы вас уравняли в правах?

— Они хотели быть элитой, а нас считали ремесленниками. Тот факт, что сейчас, при реорганизации, их все же сравняли с нами, — для них оскорбление. Я такого отношения не понимаю. Поэтому в свое время отказался вступать в «большую» академию наук, хотя мне и предлагали подать заявление. Наверное, я был единственным в своем роде. Знаете, как говорят: «Мухи летят на мед, академики на звания».

— Нобелевский лауреат Виталий Гинзбург рассказывал, что во время выборов в академической больнице загодя оставляли свободные койки — для неизбранных. А жена другого нобелевского лауреата, знаменитого физика Льва Ландау, в своей книге обвиняла врачей этой больницы в том, что они неправильно лечили мужа после страшной аварии.

— Насчет Ландау не соглашусь — для него сделали все возможное. Когда в 1962 году Ландау попал в аварию, его поместили в 50-ю больницу и там сразу же наладили дыхательную аппаратуру. Эта история происходила у меня на глазах. Ландау лечили lege artis для того времени — то есть по всем правилам искусства. Все остальное вранье.

— Вернемся к Российской академии медицинских наук. У вас как у президента академии всегда были хорошие отношения с министрами здравоохранения. Когда начался конфликт?

— Я и вправду дружил со многими министрами — с Танечкой Дмитриевой, Андреем Воробьевым, Юрием Шевченко, Володей Стародубовым. Даже с Михаилом Зурабовым у меня никаких конфликтов не было. Правда, он считал, что наша академия не нужна. В открытую говорил, что это лишняя надстройка. Но жить академии не мешал. Справедливости ради нужно упомянуть, что и он оказался не очень полезным российскому здравоохранению. Как говорится, классиком не стал. Но настоящий конфликт академии с министерством разгорелся, когда на должность министра пришла Татьяна Голикова. Тут началась жесткая конфронтация — не только с академией, но и с Роспотребнадзором. Впрочем, в то время президентом РАМН был уже директор Онкоцентра, знаменитый хирург Михаил Иванович Давыдов.

— Как, по вашему мнению, будет развиваться ситуация с РАМН в условиях нынешней реформы, когда РАМН присоединилась к РАН?

— Медицинские академики настроены по-разному. Многие довольны — они хотят стать не просто академиками РАМН, а академиками РАН, что гораздо престижнее. Я равнодушен, поскольку когдато сам отказался вступать в «большую» академию. Хуже всего положение членов-корреспондентов. Пока никто не знает, что с ними делать. А ведь наиболее производительная сила в науке вовсе не мы, академики. Всем известно — лучше всего работают доктора наук, которые хотят стать членами-корреспондентами, а также членкоры, которые хотят стать академиками. И вот эти наиболее активные ученые оказались между небом и землей. Однако больше всего я волнуюсь за медицинские научно-исследовательские институты. Боюсь, в результате реформы их превратят в клинические больницы. Примеры такие имеются. В свое время Евгений Иванович Чазов создал 4-е управление, которое было фактически на уровне научно-исследовательского института. Сейчас оно превратилось в зачахшую районную больницу. Иногда я бываю там, но все уже не то. Разве можно это сравнить с тем временем, когда я приезжал туда на консилиумы из пяти-шести светил, где у постели больного разгадывались сложнейшие медицинские загадки и где мы учились друг у друга…

Алла Астахова

Досье

Валентин Иванович Покровский

Родился 1 апреля 1929 года в Иванове. В 1946 году окончил школу с серебряной медалью и поступил в 1-й Московский медицинский институт имени И. М. Сеченова. После защиты кандидатской диссертации работал доцентом кафедры инфекционных болезней.

В 1968 году назначен заместителем директора, а с 1971 года — директором Центрального НИИ эпидемиологии Минздрава СССР, ныне — ЦНИИ эпидемиологии Роспотребнадзора. В этой должности работает до сих пор.

В 1987 году избран президентом Академии медицинских наук СССР, позже — Российской академии медицинских наук.

В 1996 году получил премию правительства Российской Федерации за разработку и практическое освоение комплекса лечебных мероприятий при холере и других острых кишечных инфекциях.

В 1999 году получил премию правительства РФ за разработку средств, повышающих защитные силы организма.

В 1997 году получил Государственную премию Российской Федерации за разработку и внедрение в практику методов специфической диагностики и лечения ротавирусной инфекции, микоплазменной пневмонии, легионеллеза, пневмоцистоза.

Награжден орденами «За заслуги перед Отечеством» III и II степени (1994, 1999), орденом Ленина (1986), орденом Трудового Красного Знамени (1971).

Сын — Покровский Вадим Валентинович, академик РАМН, заместитель директора ЦНИИ эпидемиологии Роспотребнадзора, возглавляет Федеральный научно-методический центр по профилактике и борьбе со СПИДом.

Россия > Медицина > itogi.ru, 25 ноября 2013 > № 948559 Валентин Покровский

Помощник Министра Анатолий Гулин принял участие в парламентских слушаниях в Государственной Думе на тему: «Государство и «Российский Красный Крест». Поиск оптимальных правовых механизмов сотрудничества и взаимодействия».

«Красный Крест - это общественная организация и ее роль многогранна, ее деятельность условно можно разделить на внутригосударственную и международную. Но, к великому сожалению, сегодня мы наблюдаем стагнацию этой когда-то мощной организации. Российский «Красный Крест» находится в состоянии кризиса», - прокомментировал Анатолий Гулин.

В задачи «Красного Креста» входит работа с пострадавшими в местах чрезвычайных ситуаций, санитарно-просветительская работа, организация волонтерских движений, работа по пропаганде безвозмездного донорства и многое другое, но сейчас эти задачи не выполняются, - отмечали участники слушаний.

Ситуацией с российским Красным Крестом обеспокоен Международный Красный крест. Позиции РКК на международной арене крайне слабы, что влияет на имидж России. Единственный госпиталь Российского Красного Креста им. Деджазамача Балчи, находящийся в г.Аддис-Абебе (Эфиопия) и являющийся символом гуманитарного присутствия России в центральной части Африки, приведен организацией в состояние запустения.

«Руководство РКК настаивает на том, чтобы организация продолжала оставаться общественной, но опыт работы организации в течение последних 25 лет показал несостоятельность такого формата», - подчеркнул Анатолий Гулин.

Необходимость преобразования российского Красного Креста в государственно-общественное объединение, чтобы государство участвовало в принятии управленческих решений была поддержана большинством участников Парламентских слушаний.

Политические выгоды нищеты

Игорь ЕФИМОВ-­МОСКОВИТ

1. «С каждым годом богаче»

Много лозунгов сменила за 60 лет советская пропаганда. Но лозунг «поднять уровень материального благосостояния трудящихся» оставался практически неизменным и не отменялся ни разу ни Сталиным, ни Хрущевым, ни Брежневым. Перед каждым праздником, после каждого партийного съезда или пленума только и было слышно:

Поднять!

Еще выше!

На небывалую высоту!

Партия торжественно клянется, что уже нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме!

И хотя все знают, что за последние 20 лет никакого реального улучшения в жизни советских граждан не произошло, сам призыв обычно не ставится под сомнение. Ведь причины его невыполнения так очевидны: неизлечимые язвы и хвори плановой экономики, низкая квалификация хозяйственных руководителей, непомерные расходы на оборону, гигантское разрастание партийно-бюрократической машины. Поэтому принято считать, что хоть в этом лозунге пропаганда не лжет. Что власть и хотела бы поднять жизненный уровень, да просто не знает, как это сделать.

И действительно, если народ станет жить чуть побогаче, разве может это чем-то повредить всесильной партократии, им управляющей? Казалось бы, и управлять сытым народом станет легче, и трудоотдача его должна будет возрасти. Возрастет трудоотдача — увеличится объем производимой продукции, соответственно и главного вида ее — оружия, расширятся военные поставки всему миру, усилится международное влияние. Логически рассуждая, мы должны прийти к выводу, что именно властолюбие и стремление к мировой гегемонии должны толкать партократию на какие-то шаги по улучшению хозяйственно-экономической машины. И что если побочным результатом этого улучшения окажется рост благосостояния народа, никакого неудовольствия у кремлевских властей это вызвать не может.

Однако то, что представляется самоочевидным в критериях традиционного политического мышления, часто оказывается неверным в критериях коммунистического двоемыслия. Среди спасательных понтонов, подводившихся в 70-е годы под корабль советской экономики, выделим три основных и рассмотрим судьбу каждого из них.

2. Понтон первый — подрядный метод

Впервые он стал применяться в строительстве под названием «метод бригадира Злобина». Смысл его состоит в том, что бригаде рабочих разрешается взять подряд на возведение дома полностью — от закладки фундамента до внутренней отделки. И оговоренную плату бригада получит только после сдачи дома комиссии. Успеет сделать за полгода — прекрасно. За четыре месяца — тем лучше для нее. Таким образом, величина месячного оклада рабочего оказывалась в прямой зависимости от эффективности и качества его труда.

Поначалу метод стал давать поразительные результаты. Ничего нового в нем, конечно, не было — на Руси испокон века работали артелью. В артели все друг у друга на виду, ее не обманешь, как можно обмануть любого начальника. Так и в подрядной бригаде ленивым и неспособным просто невозможно было удержаться — их никто не стал бы терпеть там. Производительность труда в этих бригадах оказывалась всюду на 35 – 40% выше средней, и, что еще более важно, качество исполнения просто не шло ни в какое сравнение.

Новый почин стали усиленно пропагандировать, кампания быстро набирала силу. Партийное руководство требовало повсеместного распространения «подряда». Выпускались такие, например, постановления: «Руководители, которые не могут обеспечить перевод 30% бригад на хозрасчетный (то есть подрядный)метод, не соответствуют занимаемой должности». Из строительства подряд пытались перетаскивать и в другие отрасли промышленности. В сельском хозяйстве аналогичный метод давно существовал под названием «аккорда» и теперь тоже стал насаждаться повсеместно. Полеводческой бригаде выделялась техника, выделялась земля, семена, а окончательный расчет с ней производился осенью в зависимости от снятого урожая. И здесь тоже аккордные бригады ухитрялись снимать с гектара чуть не вдвое больше зерна, чем обычные бригады, работавшие на соседних полях по обычным условиям пооперационной оплаты: отдельно за пахоту, за сеяние, за боронование, за уборку.

Одна беда — ни подрядные, ни аккордные бригады никак почему-то не приживались. Было непонятно, кто мешал им превратиться из исключений в правило. Рабочим новый метод сулил большие заработки, начальство требовало его распространения, но люди упорно предпочитали работать по старинке, и число хозрасчетных бригад росло только на бумаге.

Наконец, в 1977 году в газетах начали прорываться признания, приоткрывшие реальную причину. Дело в том, что администрация предприятий оказывалась как бы между двух огней. С одной стороны, со всех них: с начальников строительных управлений, директоров заводов, председателей колхозов — требовали увеличения числа подрядных бригад. Но, с другой стороны, с них еще более строго требовали выполнения плана. Плановые же задания всегда задаются с запасом, не обеспечиваются в достаточной мере техникой, сырьем, рабочей силой, а контролируются, главным образом, не по реальным результатам, а по квартальным и годовым показателям.

В конце каждого квартала в кабинете промышленного руководителя звонит телефон и голос секретаря райкома кричит примерно следующее: «Ты что, опять план заваливаешь? По десяти объектам недовыполнение... Что значит «нет людей, нет техники»?.. Ты коммунист или размазня? Чтоб завтра же ликвидировать прорыв. Ответишь партбилетом!» И руководитель в лихорадочных поисках добавочных средств и трудовых ресурсов кидается в первую очередь туда, где они есть, где положение наилучшее, — на участки хозрасчетных бригад. Он отнимает у них бетон, кирпич, металлоконструкции, людей, перебрасывает все это на «горящие» объекты, обещая потом все компенсировать, но никогда не имея возможности исполнить свое обещание. Точно так же и в колхозах в пылу уборочной надо прежде всего отчитываться перед начальством количеством убранных гектаров. Поэтому председатели в решающие моменты отнимают комбайны у аккордных бригад, сокращают выдачу горючего, чтобы убрать поля отстающих, даже если урожай на них по весу равен посеянным семенам.

Таким образом и строительные рабочие, и сельские механизаторы, включавшиеся в пропагандируемый почин, очень скоро убеждаются, что их напряженный и часто сверхурочный труд не принесет им реального увеличения заработка, а пойдет на затыкание дыр в картине плановых показателей. Что, работая обычными методами, они всегда, по крайней мере, будут получать плату за вынужденные простои, а при подрядном методе, не выполнив по вине администрации условий договора, могут остаться вообще без копейки. И что весь этот «почин» оборачивается очередным трюком начальства, направленным на выжимание из них добавочного дарового труда. Поэтому-то загонять их в подрядные бригады становилось все труднее. Система оказалась неспособной принять артельную форму организации труда, и все грозные приказы и громкие призывы оказались бессильны.

3. Понтон второй — приусадебные участки

Перепись населения 1969 года показала, что до сих пор примерно половина граждан СССР живет в деревнях и поселках. Ни для кого не было секретом, что в рационе сельского жителя картофель занимает центральное место. Что им кормятся не только люди, но также их птица и скот. И что в магазинах его крестьяне никогда не покупают, а выращивают сами на своих приусадебных участках. А приусадебные участки не должны превышать 0,15 гектара на семью и, таким образом, составляют примерно 1,5% от всей обрабатываемой земли в стране.

Все это было известно, и, тем не менее, многие были изумлены, когда «Литературная газета» перепечатала данные справочника «Народное хозяйство СССР». Выяснилось, что на этих 1,5% земли ручным трудом выращивается не только 60% картофеля, но также 34% овощей, производится 40% яиц, содержится 18% общесоюзного стада овец, 18% свиней, 33% коров, 80% коз.

Публикация этих данных знаменовала открытие газетной кампании в поддержку приусадебных участков. Замелькали статьи, рассказывающие о том, что крестьянам негде купить семян и саженцев для своих огородов и садов, негде достать удобрений, что у них огромные трудности с добыванием и заготовкой кормов для скота, с материалами для тепличных хозяйств, для механической поливки, а уж о малой сельскохозяйственной технике никто и не мечтает. Писалось, что все эти недостатки надо исправлять и всемерно помогать людям, ухитряющимся производить на 1,5% земли треть сельскохозяйственной продукции. В некоторых статьях самые смелые авторы позволяли себе сказать, что те, кто торгует излишками своих продуктов на рынке, — вовсе не обязательно проклятые частники и спекулянты, а может быть, до некоторой степени полезные обществу люди.

Но вот именно эта последняя, рыночная проблема упоминалась реже всего, вскользь, а по большей части обходилась. Работники пропагандного аппарата многолетним инстинктом чуяли, что именно здесь скрыта опасность, камень преткновения новой кампании. Ибо одно дело, когда человек, работающий в колхозе, совхозе или в мастерских, в свободное время возится на своем участке и обеспечивает себя продовольствием на весь год, так что властям и заботы нет, как его прокормить. И совсем другое дело, когда тот же человек начнет открыто и свободно торговать излишками своих продуктов. В этот момент он вплотную приближается к черте, за которой начинается самое недопустимое — экономическая независимость от власти.

Рынки в центральной части страны существуют только в больших городах. Даже в районных центрах они приведены уже в такое жалкое состояние, что купить на них что-нибудь можно только в первые часы после открытия (открыты они 1 – 2 дня в неделю). Крестьянам чинятся всякие препятствия для вывоза продуктов на рынок: им не дают транспорта, каждый раз требуют специальную справку из сельсовета, обкладывают торгующих дополнительными налогами. Существуют кооперативные организации, которым вменяется в задачу скупать у крестьян излишки продукции. Но штаты их так малочисленны, что скупить они могут ничтожную часть и, конечно, по грабительским, монопольным ценам. Поэтому огромное количество фруктов, ягод, овощей и других скоропортящихся продуктов гибнет в деревнях, в то время как в городах их тщетно ждут миллионы покупателей.

Те крестьянские семьи, в которых на приусадебных участках могут работать только старики, с трудом обеспечивают продовольствием себя и о торговле не помышляют. Но во многих семьях здоровье и возраст позволяют людям трудиться в страду гораздо напряженнее, и они могли бы выращивать много больше, если б знали, что труд их не пропадет, что они смогут продать излишки. Когда же из года в год они видят, что огурцы остаются желтеть на грядках, потому что не хватает кадок для их засолки, что помидоры гниют на кустах и уходят обратно в землю розовым соком, что яблоки каждой осенью приходится скармливать свиньям, руки у них опускаются, и желание работать, естественно, пропадает.

И хотя кампания в поддержку приусадебных участков продолжается, она несет в себе то же неодолимое противоречие, что и борьба за хозрасчетные бригады, и поэтому так же обречена на провал. Люди не станут трудиться на своих полосках еще энергичнее не потому, что у них нет сил, а просто потому, что никаких зримых результатов этот избыточный труд им не принесет. Их связь с возможным потребителем насильственно перерезана, поэтому они, как и раньше, будут стремиться лишь к тому, чтобы обеспечить себя и свои семьи — не более того.

4. Понтон третий — реформа управления

[…] Оценка выполнения плана по суммарной стоимости выпущенной продукции неизбежно толкает администрацию к выпуску дорогих изделий в ущерб дешевым. Оценка по суммарному весу приводит к искусственному утяжелению машин и конструкций. Завод, пытающийся использовать дешевое сырье, немедленно попадает в отстающие, ибо цена его продукции падает. Завод, задумавший модернизировать оборудование, почти наверняка сорвет выполнение плана, ибо должен будет остановить какие-то линии и участки для перемонтажа. Централизованное планирование не поспевает реагировать на колебания спроса, и поэтому производство почти всех потребительских товаров обречено вечно прыгать из огня дефицита в полымя затоваривания.

Но что же можно предложить вместо существующей системы?

Тут начинается невразумительная разноголосица. И только изредка в газетной шумихе прорываются голоса скептиков, признающихся, что, какой бы показатель ни был объявлен главным, заводы быстро перестроятся на него и будут выпускать не те изделия, которые нужны потребителю, а те, которые хорошо влияют на показатель. Темпы роста? И все начнут расти любой ценой, наращивать производство пусть даже ненужных товаров. Фондоотдача? Начнут работать на оборудовании до предела, вообще перестанут обновлять технологию. Чистая прибыль? Станут добиваться в министерствах и комитетах, чтоб подняли отпускную цену на их продукцию. И те пойдут им навстречу, потому что плохие показатели предприятий — это плохая работа соответствующего министерства. А кому же хочется ходить в плохих, в отстающих?

5. Ненавистный рынок

Все перечисленные кампании, на первый взгляд, имеют различную направленность и разные причины неудач. Но если попытаться абстрагироваться от деталей, то мы увидим, что стена, в которую упираются любые попытки хозяйственных реформ, всюду одна и та же: рынок.

Но почему коммунисты, где бы они ни пришли к власти, так спешат покончить с рынком? Чем он так страшен им? Ведь нет никакого сомнения, что, сохраняя полную монополию политической, административной и судебной власти, выступая на внутреннем рынке в качестве самого мощного покупателя и регулировщика цен, партократия могла бы извлечь огромную выгоду из расширения сферы рыночных отношений в стране. Чудодейственный опыт нэпа, воскресившего разрушенную гражданской войной экономику за каких-нибудь три-четыре года, полностью подтверждает это. Так почему же партийное руководство парализует даже собственные реформы, как только видит, что осуществление их ведет к частичному возрождению рынка?

Ответ на этот вопрос невозможно найти, оставаясь в сфере чистой логики. Только особые свойства коммунистической власти могут объяснить парадокс иррациональной ненависти ее к рынку.

Коммунизм есть прежде всего теория и практика захвата и удержания власти. Сила его состоит в том, что он отказался от взгляда на власть как на средство обеспечения порядка и законности в обществе, а обожествил власть как таковую, превратил ее в самоцель. Процветание или обнищание государства не рассматриваются коммунистами как критерии, оценивающие достоинства власти. Для них критерий один: прочность, тотальность, нерушимость, а какой ценой это достигается — не так уж важно.

Именно в таком подходе кроется объяснение бессмысленных, на первый взгляд, вспышек террора, сотрясающих время от времени коммунистические государства. Массовые уничтожения мирных и лояльных жителей есть реализация инстинкта власти, демонстрация чуждости, противопоставленности партократии остальному обществу, направленная на то, чтобы привить обществу мистический ужас перед носителями власти. […]

Управление экономикой — главная возможность и повод для миллионов партийных чиновников наглядно и повседневно демонстрировать свою власть. Уступить какую-то долю управления рынку означало бы поступиться значительной долей власти, то есть пойти против своего главнейшего инстинкта, попросту — против своего естества.

Имея в руках не только власть, но и все средства массовой пропаганды, партократия стремится внушить обществу такое же отвращение к рынку, какое испытывает сама. Многолетняя травля, поношения, преследования привели к тому, что торговля на рынке стала считаться чем-то не только полузапрещенным, но и постыдным. Даже в больших городах, где рынки дают горожанам возможность приобретать первосортные продукты, очень часто приходится слышать открытую брань и проклятья в адрес «рыночных спекулянтов».

Причем — любопытный психологический феномен: бранятся так искренне, что сразу чувствуешь — не в одной пропаганде тут дело. И не только в высоких ценах, ошеломляющих покупателя, привыкшего к искусственно заниженным магазинным ценам на картошку, хлеб, мясо, масло, колбасу. И не только в том факте, что правовая незащищенность частной торговли отпугивает от занятия ею честных и законопослушных граждан и оставляет ее открытой для решительных и не очень щепетильных комбинаторов. Нет, вдобавок ко всему этому люди инстинктивно чувствуют в рядовом рыночном торговце какое-то выпадение из обычного строя их жизни, обособленность от привычного хода вещей, заключающуюся в том, что он единственный обрел нечто небывалое в условиях победившего социализма — независимость от власти. Пусть куцую, временную, ограниченную экономическими рамками, — но все же независимость. И, не в силах осознать природу смешанного чувства тревоги, подозрения, зависти к феномену независимости, покупатель, уносящий с рынка раннюю редиску, помидоры, клубнику, гранаты, которых никакой магазин ему предложить не может, цедит сквозь зубы привычное и все объясняющее: «У-у, спекулянты проклятые».

Теоретические споры о значении рынка в экономической жизни не умолкают, кажется, со времен Адама Смита. Теперь уже все согласны с тем, что полное господство рыночных отношений в обществе чревато неравномерным перераспределением капитала, монополизацией, кризисами, ростом безработицы, политической нестабильностью. Социальные потрясения, пережитые многими странами в XIX-XX веках, вызвали мощный рост социалистических идей и движений, искавших тех или иных путей обуздания рыночной стихии. В развитых государствах правительствам были предоставлены широкие полномочия для преодоления опасных, околокризисных ситуаций.

Однако для коммунистов опасности рыночной экономики — лишь предлог, пропагандный трюк. Всюду, где они приходят к власти, они вносят в хозяйство страны такой хаос и разруху, по сравнению с которыми любой капиталистический кризис покажется детской забавой. Нет, их ненависть и непримиримость вызваны только тем, что рынок — всегда гарантия независимости. Без свободного покупателя, встречающегося там со свободным продавцом, рынок просто немыслим. А свобода — это именно то, что не должно быть допущено ни под каким видом.

Волна национализации, прокатывающаяся сейчас по Европе под нажимом левых движений, хотя и снижает, конечно, эффективность производства, не означает еще полного падения в экономическую пропасть. В стране может быть национализировано 70-80% промышленных мощностей, но до тех пор, пока не отменена свободная купля-продажа, еще не все потеряно. Национализированные предприятия, которым открыт выход на внутренний и внешний рынок, продолжают заботиться о рентабельности, о конкурентоспособности своей продукции. Те, что начинают работать в убыток, при наличии свободной прессы сразу становятся известны общественному сознанию. Правительство может заменить их руководителей более способными и энергичными людьми, может изыскать средства для модернизации и перестройки, может даже денационализировать их.

Другое дело — приход к власти коммунистов. В идейном плане коммунизм есть течение, эксплуатирующее недовольство человека материальным неравенством, конкурентной борьбой и всеми тягостными аспектами ее. Поэтому, совершенно последовательно, он видит свою задачу в истреблении всех видов открытой конкуренции в обществе. При этом неважно, придут коммунисты к власти через вооруженный переворот или через победу на выборах. Начнут они непременно с подавления политической конкуренции, с уничтожения всех форм политической активности в стране, вплоть до местного самоуправления, а закончат уничтожением конкуренции в экономической сфере — отменой рынка.

6. Удобная бедность и опасное процветание

Конечно, и в коммунистическом мире существуют градации. Отвращение к рыночной экономике не всюду реализуется в полном уничтожении ее.

Попробуем представить себе, что и в Советском Союзе партократия созрела бы настолько, что смогла бы преодолеть свою иррациональную ненависть к экономической независимости граждан и расширила бы сферу действия рынка. К чему бы это привело?

Да, производительность труда во многих сферах народного хозяйства немедленно возросла бы. Стало бы легче с продуктами, одеждой, жильем, обслуживанием. Возрожденный нэп открыл бы огромные запасы трудовой, деловой и умственной энергии народа, не имеющей выхода при нынешних формах организации экономики. Но очень сомнительно, чтобы эти перемены привели к упрочению власти партократии.

Ведь человек устроен так, что он не может перестать желать улучшения своего положения. До тех пор, пока жизнь его заполнена стоянием в бесконечных очередях, беготней по магазинам, починками и ремонтом низкосортных товаров, поисками нескольких дополнительных метров жилплощади, он просто не имеет сил думать о чем-то другом. Но снимите с него эти повседневные мучительные заботы — и он захочет большего. Он начнет замечать свое социальное и политическое бесправие, начнет тяготиться своим положением государственного крепостного. А отсюда уже один шаг до созревания оппозиции, то есть до появления угрозы бесконтрольному господству КПСС.

Низкий уровень благосостояния позволяет легко манипулировать трудовыми ресурсами. Вводя дополнительную оплату для отдаленных районов, можно перебрасывать огромные армии рабочих на строительство ракетных баз, укреплений, нефте- и газодобывающих скважин, золотоносных приисков, гидроэлектростанций, стратегических железных дорог. Платя выпускнику военного училища в два раза больше, чем молодому инженеру, можно без труда комплектовать офицерские кадры 10-миллионной армии. Но попробуйте улучшить условия жизни людей, и они начнут больше дорожить покоем, здоровьем, комфортом. Их станет труднее срывать с насиженных мест и посылать в необжитую глухомань «на укрепление оборонной мощи государства».

Материальное неравенство, существующее в стране между партийной верхушкой и массой населения, тщательно и успешно скрывается. Неравенство, определяемое разницей снабжения различных городов и районов (первая, вторая, третья категории), тоже не режет людям глаз, пока им разрешается приезжать в крупные центры и охотиться там за товарами, которые в провинциальные магазины даже не завозят. Но в случае расширения рыночной сферы неравенство начнет проявляться в гораздо более резких и наглядных формах. Какие-то районы, предприятия, организации, отдельные производители начнут богатеть быстрее других, и это безусловно приведет к резкому обострению социальной и национальной розни, к открытым проявлениям ненависти и вражды, к вспышкам насилия. Удерживать порядок в обществе станет неизмеримо труднее, центробежные силы, раздирающие советскую империю, обретут в материальном неравенстве новый источник энергии. И снова монополия политической власти окажется под угрозой.

Наконец, всеобщая бедность предельно упрощает проблему обеспечения преданности самого партаппарата. При постоянной нехватке самых элементарных продуктов и услуг — любого партийного функционера можно осчастливить пропуском в закрытую столовую, отдельной квартирой, телефоном, спецполиклиникой, поездкой за границу. Уменьшение дефицита товаров и услуг приведет к огромному удорожанию партийно-бюрократической машины или к небывалому расцвету взяточничества и коррупции. Так было во времена нэпа, так происходит и сейчас в республиках Кавказа и Средней Азии, где рыночные отношения в своем искаженном, подпольном варианте распространены шире, чем в других частях государства. (В Азербайджане и Грузии в 60-е годы покупка постов и услуг чиновников зашли так далеко, что пришлось обновлять весь партаппарат, начиная с первых секретарей, заменять их чинами местного КГБ.)

Пожалуй, было бы психологическим упрощением считать, что Политбюро, объявляя очередную кампанию по повышению производительности труда и улучшению благосостояния народа, сознательно и коварно лицемерит. Нет, оно ведет себя при этом, как изголодавшаяся акула, которая сожрала всю рыбу в лагуне и решила подкормиться сухопутной дичью, но при первой же попытке выползти на берег почувствовала, что эта добыча — не для нее.

7. Экспорт нищеты

Иногда приходится слышать, что низкий уровень производства лишает, мол, коммунистические страны выгод внешней торговли. Что товары их из-за низкого качества не находят спроса на внешнем рынке и что поэтому доля их участия в мировом товарообороте невелика.

Думается, эта утешительная иллюзия живет лишь благодаря невозможности получения точных цифр. Объем торговли со странами Третьего мира учитывается весьма приближенно, а ведь именно туда идет главный товар, производимый «борцами за мир», — оружие.

В демократических государствах продажа крупных партий оружия должна долго готовиться, обсуждаться в парламенте, преодолевать сопротивление общественного мнения. В СССР Политбюро может откликнуться на просьбу о военных поставках почти мгновенно, за 24 часа организовать воздушный мост к любой географической точке мира и начать слать туда танки, пушки, взрывчатку, снаряды, ракеты. Вьетнам, Сирия, Эфиопия, Ангола — о них мы знаем потому, что там это оружие немедленно идет в дело. Но многие страны покупают советскую военную технику загодя, и эти покупки, как правило, не афишируются. Представить себе полный объем продаж советской военной техники Третьему миру практически невозможно.

Нефть, уголь, лес и некоторые другие виды сырья тоже являются традиционными предметами экспорта из СССР. Сюда же надо добавить экзотику — торговлю водкой, икрой, пушниной, изделиями кустарных промыслов, консервами рыб из ценных пород. Доходы от международного туризма тоже очень велики, ибо число советских граждан, выпускаемых за границу, ничтожно, и обменять на валюту им разрешают смехотворную сумму — 10-20 рублей. С иностранцев же, приезжающих в Союз, дерут так, что, например, поездка из Хельсинки в Ленинград стоит дороже, чем на такое же время — в Италию. Но, главное, следует помнить, что на каком бы товаре ни делали барыши коммунистические страны, продают они по сути всегда одно и то же — дешевый труд.

В журнале «Time» от 16.10.78 даются цифры почасовой оплаты рабочих текстильной промышленности: в Бельгии — 8,27 доллара, в Западной Германии — 7,32, в Италии — 5,15. И рядом: в Южной Корее — 0,45, в Гонконге — 0,35. Такая неравномерность оплаты привела к тому, что, скажем, уже в 1977 году 43% хлопчатобумажных изделий, купленных европейцами, были изготовлены фабриками Третьего мира. […]

Точно так же и Советский Союз со своими огромными трудовыми ресурсами нащупывает сейчас пути наступления на мировой рынок. Легче всего это осуществить, купив западную технологию, например, автомобильный завод фирмы «Фиат» и затем продавая на Запад продукцию, изготовленную с помощью этой технологии, но обходящуюся гораздо дешевле. Рабочий ВАЗа-Фиата получает в среднем 1 рубль в час, что по официальному курсу равно 1,3 доллара, а по реальному — 0,35. Машина «Жигули», сходящая с конвейера этого завода, стоит в Советском Союзе 7500 рублей, а в Европе продается под именем «Лада» за 5 тысяч долларов. По официальному курсу получается, что торгуют в убыток, а на самом деле — с огромной прибылью, ибо реальная себестоимость автомобиля очень низка.

Другой пример — морские перевозки. Все товары, доставляемые в советские порты и вывозимые из них, перевозятся судами под красным флагом. Эти же суда предлагают свои услуги по всему миру по ценам заметно ниже средних. Круизы в Балтийском, Черном, Средиземном, Карибском морях будут стоить жителю Запада примерно на 25 % меньше, если он выберет судно советской фирмы. Возможность такого подрезания цен обеспечивается все тем же: крайней дешевизной труда в СССР — труда нефтяников, добывающих топливо, труда портовых рабочих, труда моряков. Бывший капитан советского торгового флота В. Лысенко получает сейчас на шведской линии 933 доллара в месяц. Советское пароходство платило ему 160 рублей, то есть 213 долларов по официальному курсу или в 4 раза меньше — по реальному.

С особенной наглядностью грабительский подход государства обнаруживает себя в торговле трудом людей науки и искусства. Зарубежные гастроли советских музыкантов, танцоров, циркачей обеспечивают Министерству финансов СССР регулярный приток твердой валюты. Ученые, получающие зарубежные премии или работающие по контракту за рубежом, тоже обязаны сдавать всю получаемую валюту за жалкую компенсацию в рублях. В 1973 году СССР подписал Бернскую конвенцию об охране авторских прав, и с тех пор гонорар за любое литературное или музыкальное произведение, переведенное или исполненное на Западе, делится таким образом: 85% — государству, 15% — автору. Причем опять же не в валюте, а в рублях. (В лучшем случае заплатят чеками для спецмагазинов.)

Дешевый труд рабов в Древнем Риме разорял свободных крестьян, превращал их в неимущих батраков. Рабство в южных штатах Америки тяжело давило на свободных фермеров северных штатов. Так и теперь при активной мировой торговле страна, умеющая соединять дешевый труд с относительно развитой технологией, может наносить серьезные удары по жизненному уровню развитых стран.

Крайняя неэффективность плановой экономики, конечно, лишает коммунистический блок возможности захватить мировой рынок в такой степени, в какой это удалось за последние годы, например, Японии. Но принципиальная разница состоит в том, что в Японии разрешена забастовочная борьба и поэтому существует реальный рост заработной платы, а следовательно, она не может занижать цены на свои товары до бесконечности. В Советском же Союзе реальная заработная плата может быть оставлена замороженной еще на десятилетия. Поэтому стоит наладить качественное производство каких-нибудь изделий, и он сможет нанести огромный урон соответствующим отраслям западной промышленности, вынуждая фирмы к сокращению производства, а некоторые доводя и до банкротства.

8. Чтоб был народ ни жив, ни мертв

Спору нет, для зрелых коммунистических режимов промышленная разруха или голод в собственной стране уже не являются желательными явлениями. В такой ситуации социальная стабильность нарушается, начинаются волнения, голодные бунты, ослабевает военная мощь. Однако внимательный анализ показывает, что и рост благосостояния народа таит целый ряд угроз власти партократии. Идеальным вариантом для нее является положение, при котором народ похож на человека, бредущего в глубокой воде, так что только лицо его удерживается над поверхностью. Управлять таким человеком, сидя на его плечах, оказывается очень легко, ибо он не станет вступать в борьбу с оседлавшим его из страха захлебнуться. Если же дно под его ногами начнет подниматься и туловище высунется из воды хотя бы по грудь, положение «всадника» может оказаться весьма сомнительным и незавидным.

Вся история XX века доказывает, что понятия «эксплуататор», «эксплуататорский класс», будучи вырванными из контекста политической демагогии, лишаются всякого смысла. Что никакое развитое государство не может существовать без присвоения в свою пользу избыточной доли труда, которая пойдет на нужды управления, судопроизводства, обороны, соц­обеспечения, образования и т. п. Что в странах, хвастающих упразднением «эксплуатации», эта избыточная доля труда, выжимаемая из граждан, оказывается в 3-4 раза больше, чем в странах, сохранивших в ограниченном виде принцип частной собственности.

Да, рыночная экономика даже при развитой системе предохранительных мер таит в себе опасность выхода из-под контроля, опасность неуправляемости. Да, неравномерность распределения жизненных благ при рыночном регулировании хозяйства может весьма часто переходить границы разумного и справедливого. Но, если осознание этих опасностей и этой несправедливости толкнет современного итальянца, француза, испанца или португальца голосовать за партию, призывающую к упразднению рынка — за коммунистов, — он должен при этом ясно отдавать себе отчет, что голосует он не только за конец политического плюрализма и социальной свободы в своей стране, но также и за приход бедности.

Ибо весь новейший исторический опыт ясно свидетельствует об одном: коммунистическая власть, уничтожающая рыночную экономику как последнее прибежище свободы, насаждающая вместо нее централизованную бюрократию планирующих и контролирующих чиновников, не просто не может покончить с бедностью и нищетой. Она и не хочет, и по сути своей не должна хотеть покончить с ними. Ибо бедность и нищета — непременные условия прочности политической власти коммунистов.

1979, № 20

Опубликовано в журнале:

«Континент» 2013, №152

В прошлом году Миграционное ведомство ввело новые правила облегчающие воссоединение с родственниками для беженцев в Швеции. Однако правила эти охватывают отнюдь не всех, формально, подпадающих под определение статьи по воссоединению. Например, пункт, по которому родственники должны были прожить вместе на родине, по меньшей мере два года, даже если у пары имеются общие дети, все чаще становится камнем преткновения.

Лена Росель/Lena Rösell отвечающая за миграционные вопросы в объединении Социальная миссия в Стокгольме/Sociala Missionen i Stockholm, помогающем иммигрантам в вопросах воссоединения, видит, что дел по этому пункту становится все больше: "Это довольно большая группа. Я сама встречалась с подобными. Есть такие, у которых один или два совместных ребёнка. Но абсолютный рекордсмен, мужчина, проживающий в Италии, он со своей женой в Швеции ждёт уже четвёртого. Проблема должна как-то разрешиться, продолжаться так не может" - говорила Лена Росель в интервью Международной редакции Шведского радио.

Начиная с 1990-х годов, Миграционное ведомство не признает паспорта или другие удостоверения личности из Сомали. Это приводило к тому, что многим родственникам отказывали в воссоединении из-за того, что они не могли подтвердить родственную связь. Для того чтобы разрешить эту ситуацию, было введено правило по которому можно сделать тест ДНК, для доказательства родства. Но и в этом случае, правило двух лет, о котором мы говорили выше, может сыграть негативную роль.

Амина Махмуд живёт с двумя детьми в Сёдертелье под Стокгольмом. Её муж в Эфиопии и, несмотря на доказанное родство с детьми он получает один отказ за другим. Дело в том, что Амина встретилась со своим мужем в Сомали, и, после того как они поженились, паре через семь месяцев пришлось бежать. Амина с детьми попала в Швецию, муж остался в Эфиопии. Здесь то и срабатывает правило двух лет, отношения не устойчивы, говорят чиновники: "Мы хотим, чтобы государство решило эту нашу проблему. Пожалуйста, сделайте так, чтобы наши родственники смогли приезжать, как это было прежде. Ведь нужно видеть действительность такой, какая она есть" - говорила Амина в интервью сомалийской редакции Международного канала шведского радио.

По мнению Лены Росель действующие правила о воссоединении работают для стран со стабильной ситуацией. А не работают для тех, где хаос и неразбериха, связанная с войнами или другими катаклизмами, где у ищущих убежища может не быть действующих документов или они не успевают организовать эти самые устойчивые, по формулировке закона, семейные отношения. По её мнению закон нуждается в дополнениях и исправлениях: "Жить со своей семьёй это право человека, и это неприемлемо, что например сомалийцев, лишают этого права".

Эксперт Миграционного ведомства Тереза Карлбьорн признает, что некоторые группы людей могут столкнуться с подобными проблемами. Но она отмечает, что в законе прописаны именно семейные отношения и он никак не затрагивает национальные особенности. Тем не менее, по её словам, недавно ещё несколько дел о воссоединении, когда пары не жили два года вместе, принял на рассмотрение апелляционный Миграционный суд. И она надеется, что суд изменит существующую практику. Так как сами Миграционные власти с этим ничего поделать не могут: "Существует два способа изменения ситуации: либо Миграционный суд выдаст новый приговор, отличающийся от предыдущих, который станет судебным прецедентом. Другая возможность, если законодатель внесёт поправки в законодательство".

В 2012 году около 3 млн новых случаев заболевания туберкулезом не были учтены системами здравоохранения, отмечает ВОЗ, уточняя, что выявление этих случаев является одной из главных задач в борьбе с болезнью.

Наибольшее количество невыявленных больных туберкулезом находится в Индии, Южной Африке, Бангладеш, Пакистане, Индонезии, КНР, Конго, Мозамбик, Нигерии, Эфиопии, Филиппинах, Мьянме.

По данным специалистов ВОЗ, в эту категории вошли больные с не диагностированным туберкулезом, а также пациенты, проходящие лечение в негосударственных клиниках, из-за чего информация о них не попала в базы данных систем здравоохранения.

В докладе о глобальной борьбе с туберкулезом, опубликованном ВОЗ, сообщается, что в 2012 году было зарегистрировано 8,6 млн случаев заболевания туберкулезом и 1,3 млн случаев смерти и еще 320000 случаев смерти от ВИЧ-ассоциированного туберкулеза. За период с 1990 по 2012 год смертность от туберкулеза снизилась на 45%.

Беженец из Эфиопии Абдулахи Хусейн привёз с собой в Швецию около 100 часов видеозаписей, как утверждается, свидетельствующих о грубых нарушениях закона и прав человека в эфиопской провинции Огаден. Там происходили массовые убийства, изнасилования, применялись пытки.

Абдулахи Хусейн в течение нескольких лет возглавлял государственный медийный центр в провинции Огаден и в его распоряжение попали фильмы, сделанные эфиопским режимом. Абдулахи Хусейн намерен передать эти материалы шведской полиции, где не исключают возможности начала расследования, для содействия международному судопроизводству.

Шведская торговая сеть дешёвой одежды Хенец и Мауриц планирует открыть производство в Эфиопии. По данным Шведского общественного телевидения SVT фирма уже произвела пробный пошив в столице Эфиопии, Аддис-Абеба, а компания, которая сотрудничает с ХМ, готовится к строительству новых производственных помещений.

Среди причин размещения пошива одежды в Эфиопии называют: низкие зарплаты, низкие таможенные пошлины и относительную политическую стабильность. При этом, Эфиопия считается страной с диктаторским режимом.

Государства третьего тысячелетия

За первое десятилетие XXI века список признанных государств мира пополнился пятью странами. Фактически их стало на десяток больше Сто девяносто третьим членом Организации Объединенных Наций в июле этого года может стать Южный Судан. На январском референдуме о независимости 98,8% жителей юга этой крупнейшей африканской страны поддержали идею о независимости Южного Судана.

До Южного Судана на политической карте мира в новом веке появились Восточный Тимор (обрел независимость в 2002-м), Черногория (отделилась от Сербии в 2006-м), а также Сент-Мартин и Кюрасао (эти бывшие Нидерландские Антильские острова превратились в автономные государства в 2010-м).

Обретение в 2007 году независимости сербской автономией Косово по состоянию на сегодняшний день признали 73 страны. Абхазия и Южная Осетия, объявившие себя независимыми государствами годом позже, получили признание лишь России, Венесуэлы, Никарагуа и Науру.

Новый век диктует и новые правила создания независимых государств, но, конечно, с сохранением устоявшихся принципов XX века. Как и в минувшем столетии, сегодня провозглашение суверенитета новых государств часто происходит с использованием силы. Однако теперь мировое сообщество тщательно оценивает соответствие этой независимости нормам международного права. А признание или непризнание в мире нового государства имеет для него в будущем огромное значение.

Как и в прежде, большую роль в этом процессе играют влиятельнейшие игроки — ООН, Соединенные Штаты, ключевые страны Евросоюза, Китай и Россия. Сама независимость часто достается новичкам из рук «сильных мира сего» или при их активной помощи. Например, при отделении Абхазии и Южной Осетии от Грузии определяющее значение имела позиция России. Предотвратить провозглашение независимости этих территорий не помогли ни призывы Европейского союза и США, ни общее мировое осуждение. В случае с Восточным Тимором референдум о получении бывшей колонией независимости и освобождении от индонезийской оккупации был «продавлен» ООН. Черногория отделилась от Сербии при активном участии Евросоюза, а Косово — НАТО.

Отличием нынешнего столетия стала так называемая игра в прецедент. Отдельные случаи успешной борьбы за независимость нередко воспринимаются третьими странами как наглядный пример и прямое руководство к действию. При этом не учитывается уникальность каждой конкретной ситуации и невозможность полностью переносить чужой опыт в условия какого-либо другого государства.

По способам получения суверенитета новые страны XXI века делятся на три группы. В первой группе — государства, сумевшие добиться независимости без конфликтов и заручившиеся поддержкой и признанием мирового сообщества. Во вторую входят те, которые разошлись со «старшим братом» конфликтно, и их признали не все страны мира. Третья группа — это территории, фактически не добившиеся признания своей независимости в мире.

Бархатная независимость

Восточный Тимор. Этнические конфликты, политическая и социальная нестабильность привели к провозглашению независимости бывшей португальской колонии Восточный Тимор в 2002 году. Через несколько лет там вновь возникла напряженная ситуация и участились случаи насилия, после чего Совет Безопасности ООН ввел в Восточный Тимор 1600 независимых международных полицейских. Они вместе с присланным Австралией контингентом Международных сил стабилизации восстановили стабильность в стране.

Восточный Тимор относится к группе наиболее отсталых государств Азии и Африки. Две трети населения находится за официальной чертой бедности. Основу экономики составляет сельское хозяйство, в котором занято свыше 80% населения. Главная продукция — кофе (ежегодно производится до десяти тысяч тонн), маис (кукуруза), рис.

Южный Судан. Референдуму об отделении юга Судана от севера предшествовала 22-летняя гражданская война на почве этнических и религиозных противоречий. В войне погибли почти два миллиона человек. В 2005 году был заключен мирный договор. У жителей северной части Судана более высокий уровень жизни. У 90% населения Южного Судана ежедневный прожиточный минимум составляет менее одного доллара. Страна разорена многолетним конфликтом.

Ключевая проблема, с которой могут столкнуться две части расколовшейся страны, — борьба за нефть. Судан, предположительно, обладает запасами нефти, близкими по объемам к резервам Саудовской Аравии. При этом до 70% их приходится на Южный Судан. Однако транспортировка сырой нефти проходит через расположенный на севере страны Порт-Судан. Причем доходы от добычи нефти в последнее время тратились исключительно на закупку вооружений.

До сих пор между Севером и Югом не достигнуто соглашение о том, как будут разделены ресурсы. Не определена судьба расположенного на стыке Юга и Севера района Абьей, где добывают более четверти суданской нефти. Будущее региона и его месторождений должен был прояснить отдельный референдум, но из-за разногласий по электоральным спискам голосование о статусе Абьей отложено. Не согласован вопрос демаркации границ между двумя частями Судана, а также регионального разделения вод Нила.

Свою роль в решении этих проблем сыграют влиятельные мировые государства. С одной стороны, это Китай, давно и надежно закрепившийся на севере страны, с другой стороны — Япония, США и Евросоюз, которые стремятся создать противовес Пекину в этом регионе.

Сент-Мартин и Кюрасао. После проведения референдумов в октябре прошлого года политическое образование Нидерландские Антильские острова официально прекратило существование. Острова Сент-Мартин и Кюрасао, бывшие колонии Нидерландов, стали автономными государствами, входящими в Нидерландское королевство (то есть формальной главой является королева Беатрикс).

Главные источники доходов островов — туризм, переработка и транспортировка венесуэльской нефти, судоремонт. Кроме этого, важнейшей частью финансовых поступлений являются офшорные финансовые услуги. Налог на прибыль здесь составляет 2,4–3%.

Черногория. В июне 2006-го Государственный Союз Сербии и Черногории прекратил свое существование. Отделение Черногории от Сербии произошло мирно, путем референдума, который прошел при посредничестве Евросоюза. За независимость Черногории высказались 55,4% избирателей.

Сербия после отделения Черногории потеряла выход к морю. Еще в начале 2000-х Черногория смогла стать привлекательным объектом для туризма, как летнего, так и зимнего. Политика государства нацелена на всестороннее развитие туристической сферы, ей отдан приоритет перед промышленностью и сельским хозяйством.

Косовский узел

Косово. Гораздо бОльшим ударом по Белграду стало в 2007 году провозглашение независимости Косова, которую признали США и большинство членов ЕС. На самом деле автономия стала независимой в 1999-м, когда несколько стран-членов НАТО бомбардировали Югославию и ввели свои войска в мятежный край, где резко обострились противоречия между косоварами (албанцами) и славянским населением.

Позицию однозначного непризнания независимости Косова заняли государства, у которых есть основания опасаться повторения косовского прецедента на собственной территории, — Испания, Кипр, Греция, Словакия, Румыния, Китай. С резкой критикой Приштины и поддержкой Белграда выступила Россия — традиционный союзник сербов. Она назвала ситуацию в Косове прецедентом для провозглашения независимости другими государствами. (В августе 2008-го Москва напомнила об этом, признав независимость Абхазии и Южной Осетии в результате пятидневной войны с Грузией.) Украина не признала независимость Косова.

Межэтнические конфликты в Косове сегодня — крайняя редкость. Одна из причин — вынужденное компактное проживание сербов в анклавах (см. «Государство-эксперимент»). В стране 45% населения находится за чертой бедности. Один из основных источников дохода косоваров — помощь албанской диаспоры. Экономику серьезно ослабляет нерешенный международный статус Косова, который затрудняет привлечение инвестиций и кредитов. Экономическая слабость региона дала толчок процветанию теневой экономики, в которой контрабандный бензин, сигареты, цемент, наркотики являются основными товарами.

Косово живет в значительной степени за счет международной помощи. К тому же в 2009-м это не всеми признанное государство стало членом Всемирного банка и МВФ.

Сербское население Косова отказывается признавать местные государственные институты. Большинство сербов живут на севере Косова, у них своя полиция, правосудие. Сербский офицер в отставке Иван Стоменович высказал«Эксперту» свою точку зрения о том, почему власти Косова поддерживают сербов: «Властям нужно представить ситуацию так, будто бы Косово многонационально и у разных этнических групп тут нет никаких проблем. Властям попросту нужны деньги международных организаций!»

Кавказский пат

Южная Осетия и Абхазия откололись от Грузии еще в 1993-м при российской поддержке. В 2008 году, когда грузинские войска попытались контролировать Цхинвал, обе автономии объявили о своей государственной независимости. Мировое сообщество, за исключением России и еще трех государств, отказывается признавать эти территории независимыми странами. Европарламент 21 января этого года принял резолюцию, согласно которой Абхазия и Южная Осетия признаны оккупированными территориями.

Экономика обоих непризнанных государств полностью зависит от России. К примеру, 99% бюджета Южной Осетии формируется за счет перечислений из Москвы, Абхазия приблизительно на 70% зависит от финансовых поступлений из РФ. Основная валюта в обращении — российский рубль.

Здесь по-прежнему часто фиксируются случаи межэтнического противостояния. В частности, с проблемами постоянно сталкиваются те грузинские семьи, которые решили остаться на мятежных территориях. Местные власти проводят политику их вытеснения. В Абхазии многие грузинские дети не могут получить образование на родном языке, поскольку стремительно сокращается число грузинских школ. В Южной Осетии и вовсе вступил в силу указ президента Эдуарда Кокойты о том, что договоры о покупке домов грузинским населением, заключенные в период с 1991-го по 2008 годы, теряют юридическую силу.

В обеих непризнанных республиках процветает коррупция, безработица превышает 50%.

Кто на очереди

Во втором десятилетии XXI века процесс создания новых государств будет продолжаться.

Возможность раскола сохраняется в Бельгии. Уже долгое время королевство митингует и бастует, оно почти восемь месяцев фактически живет без правительства. Одна часть страны — говорящая на голландском языке Фландрия — более богатый регион, нежели другая — франкоговорящая Валлония. На основании этого фламандские националисты регулярно выдвигают требования отделения «от бедняков».

Неясной продолжает оставаться ситуация в Приднестровье. Юридически территория Приднестровской Молдавской Республики является частью Молдовы, хотя фактически Кишинев не контролирует Приднестровье (за исключением нескольких сел). Конфликт тлеет уже два десятилетия, однако ни одно государство в мире эту республику не признает. В значительной степени решение приднестровского вопроса зависит от готовности Москвы, Тирасполя и Кишинева договариваться. В среднесрочной перспективе наиболее вероятны два сценария. Первый — присоединение Молдовы к Румынии и окончательное «откалывание» тех территорий, которые с этим не согласны (Гагаузия, Приднестровье). Второй — создание молдавской федерации, введение двуязычия и т. д.

Нагорный Карабах, а также часть «континентальной» территории Азербайджана контролируются Арменией по результатам войны 1988–1994 годов. Усиление позиций Баку в регионе за счет продажи нефти грозит новым витком напряженности в регионе (Ереван наряду с Москвой входит в Организацию договора коллективной безопасности).

Курдистан — самая сложная проблема Турции. Власти страны во все времена относились к курдам, как к сепаратистам. Однако союзники Турции по НАТО требуют мирного разрешения курдского вопроса. Иракский Курдистан фактически независим от правительства в Багдаде. Курды также компактно проживают в Иране и Сирии.

Единство бывшей советской среднеазиатской республики Кыргызстан за годы независимости неоднократно подвергалось сомнению. Борьба за власть в Бишкеке, как правило, носит четкий региональный оттенок «север — юг». Две части страны связывает единственная высокогорная автомагистраль.

Расположенное на Африканском Роге государство Сомали фактически распалось на отдельные территории (всего в стране 18 провинций), находящиеся под контролем полевых командиров. Северная часть провозгласила свою независимость как Республика Сомалиленд, а сама страна превратилась в базу пиратов Индийского океана.

Еще в трех экономически мощных государствах периодически проявляются центробежные силы. Не утихают межэтнические конфликты в Испании: баскские организации то объявляют перемирие, то устраивают очередные теракты. Россия тоже обладает огромным количеством потенциальных горячих точек. Две чеченские войны не смогли стабилизировать обстановку на Северном Кавказе. В Великобритании периодически обостряется вопрос Ольстера и Северной Ирландии, где давнее противостояние имеет еще и религиозную почву. Однако и Мадрид, и Москва, и Лондон в целом контролируют ситуацию на своих мятежных территориях.

Мир будущего

Каким будет мир XXI века: раздробленным на тысячи стран-осколков или состоящим из нескольких объединенных и противоборствующих центров? Отвечая на этот вопрос, политические обозреватели, футурологи, обществоведы, дипломаты во мнениях не сходятся.

Американский социолог и футуролог Элвин Тоффлер и вовсе настаивает на постепенном исчезновении государства-нации как института. По его мнению, перед миром предстанет задача изобрести «новые политические формы или ”вместилища”, чтобы установить подобие порядка в этом мире — мире, в котором государство-нация по многим причинам становится опасным анахронизмом».

Разделяют эту позицию и создатели теории «Нетократии» Александр Бард и Ян Зодерквист. По их мнению, управление обществом возьмут на себя не политические деятели, а те, кто будет способен управлять информационными потоками. Следуя их теории, мир разделится не на отдельные национальности, а на два класса: консьюмериат — низший класс потребителей и нетократов, у которых будет доступ к уникальным источникам информации.

Между тем история создания независимых государств как в XX, так и в XXI веке говорит о том, что пока этнический вопрос стоит во главе угла самоопределения государств. Именно реализация права народов на самоопределение приводила к дроблению государств и провозглашению независимости территорий. В 1945 году, когда создавалась ООН, ее устав подписало 51 государство. Сейчас их уже 192 и, видимо, в ближайшее десятилетие достигнет 200.

Сравнительно недавно американский Фонд мира ввел в обиход понятие failed state (государство, которое не состоялось) — для стран, которые не могут обеспечивать собственную жизнеспособность. Это понятие объединяет 12 социальных, экономических, политических и военных индикаторов. В индексе за 2010 год в «красной группе» тревоги, где лидирует Сомали, оказалось 37 стран. В критическом состоянии находятся в основном африканские и азиатские государства — Судан, Чад, Зимбабве, Кения, Нигерия, Эфиопия, Конго, Афганистан. К группе «граничных», то есть приближающихся к границе failed state, относятся Россия, Таджикистан, Беларусь, Молдова, Китай, Украина.

Интенсивный процесс создания новых независимых государств наметился после Первый мировой войны. Вторая мировая война, деколонизация Африки и распад социалистического лагеря до сих пор выступают основным питательным элементом суверенизации новых территорий. Вероятно, во второй половине XXI века основным трендом станет борьба за природные ресурсы — энергоносители, плодородные земли и, прежде всего, питьевую воду.

В ООН берут не всех

Сегодня на нашей планете существует 195 признанных мировым сообществом государств. Из них членами Организации Объединенных Наций являются 192 страны. В этот список не попадает Палестинская автономия: она не соответствует утвержденным международным правом критериям государственности. Тем не менее Палестина — постоянный наблюдатель ООН.

«За бортом» организации остаются также островные государства Сент-Мартин и Кюрасао, получившие независимость менее полугода назад. Членом ООН не является и Ватикан. Он хоть и подходит по всем критериям государственности, необходимым для членства в этой международной организации, но находится на особом положении постоянного наблюдателя. Ватикан хочет и далее придерживаться нейтралитета в политических вопросах.

Не могут быть членами ООН и частично признанные государства, такие, как Косово, Западная Сахара, Тайвань.

Нет и ста лет

Появление новых государств на политической карте мира в XX веке происходило неравномерно, волнообразно. Если за первые 40 лет возникло 22 державы (бОльшая их часть — по причине распада Османской и Австро-Венгерской империй), то уже в следующем десятилетии прибавилось еще 16 независимых государств. За период с 1951 по 1960 год на карту мира было нанесено 25 новых стран. В 1960-е годы родилось 33 державы — их появление связано с обретением независимости бывшими азиатскими и африканскими колониями. Еще 23 государства возникло с 1971 по 1980 год, а в период с 1981 по 1990 год — 11 стран. Наконец, в 1990-е годы образовалось 23 независимые державы.

Таким образом, три четверти современных государств появилось именно в XX столетии.

Авторы: Алина Еремеева, Андрей Миселюк, Андрей Блинов

Польский паломник, 33-летний предприниматель Петр Хомицкий, выйдя из города Гетржвальд (северная Польша) 12 октября 2012 года, дошел пешком до Руанды, преодолев 6,2 тысячи километров по дорогам 14 стран, сообщило в понедельник агентство KAI.

Он прибыл в знаменитый африканский сакнктуарий Богородицы в Кибехо, чтобы помолиться о мире в Африке и на всей планете.

По словам Хомицкого, к паломничеству его подвигла книга о явлениях Девы Марии в Африке.

"После того, как я узнал о явлениях Богоматери Кибехо, я чувствовал в моем сердце приглашение Марии совершить паломничество в Африку", - сказал польский паломник.

Часть пути он преодолел на самолете. "Я дошел пешком до Турции, а оттуда на самолете прилетел в Эфиопию, и еще 2,4 тысячи километров шел по Африке", - сообщил Хомицкий.

Он приурочил свое путешествие к Году веры, который в Католической церкви был торжественно открыт Папой Бенедиктом XVI 11 октября 2012 года. Хомицкий начал свое паломничество на следующий день и дошел до Руанды до окончания Года веры, которое назначено на 24 ноября 2013 года, когда католики будут праздновать торжество Христа-Царя. Виктор Хруль.

Сетевой первопроходец Николас Негропонте об эволюции технологий в области образования и о замечательном эксперименте в эфиопской деревне

<Сетевые первопроходцы> - под таким общим названием на сайте Cisco публикуются материалы о тех, кто стоял у истоков Интернета http://thenetwork.cisco.com/

Николас Негропонте (Nicholas Negroponte) давно известен новаторским использованием новых технологий в сфере образования. В 1966 году он поступил на работу в Массачусетский технологический институт и 19 лет спустя создал там знаменитую "Медийную лабораторию" (Media Lab). Еще через два десятилетия, покинув эту лабораторию, Николас Негропонте приступил к реализации программы "Каждому ребенку по ноутбуку" (One Laptop per Child, OLPC), подразумевавшей предоставление каждому ребенку ноутбука с невысоким энергопотреблением и стоимостью в 100 долларов, что позволило бы усовершенствовать систему образования в развивающихся странах.

В "Медийной лаборатории" за Николасом Негропонте сохранили небольшой полупустой офис, где он дал интервью американскому журналисту Кевину Мейни (Kevin Maney).

Вопрос: как родилась программа OLPC?

Ответ: Все началось 40 лет назад, когда в Массачусетский технологический институт пришел молодой профессор Сеймур Пейперт (Seymour Papert). Он заметил одну простую вещь: составление компьютерных программ есть процесс размышления над тем, чем занимается составляющий программу человек. Если ребенка научить составлять компьютерные программы, он научится логически мыслить о том, что он делает.

Возьмем, к примеру, отладку компьютерной программы. Если программа написана, но не работает, программист должен посмотреть, почему это происходит, найти ошибку, исправить ее и снова запустить программу. И повторять это все до тех пор, пока программа не заработает. Ребенок, отлаживающий компьютерную программу, выступает, сознательно или подсознательно, в качестве учителя для своего компьютера. Он начинает понимать, как именно учится компьютер и как должен в идеальном случае учиться он сам. Еще в 1970-ые годы мы обнаружили, что дети, умеющие составлять компьютерные программы, допускают гораздо меньше орфографических ошибок, чем их сверстники.

Представим себе диктант из 10 слов, из которых 8 слов ученики написали правильно, а в двух сделали ошибки. В этом случае внимание обычного ученика сосредоточится на восьми правильных словах, потому что именно из-за них он получает заслуженную "четверку". Ребенок-программист мыслит иначе. Он знает, насколько увлекательным может быть поиск неисправностей, и его внимание сосредотачивается на тех двух словах, где он сделал ошибки. Поэтому юные программисты взахлеб обсуждают те слова, которые помешали им добиться 100-процентного результата. Такие ученики получают удовольствие от обсуждения и исправления ошибок, и неудивительно, что именно они добиваются лучших результатов в учебе.

В 1980 году шейх Ямани из организации ОПЕК основал центр помощи детям из развивающихся стран. В те годы мы с Сеймуром Пейпертом работали в Пакистане, Сенегале и Колумбии. Пока "Медийная лаборатория" находилась в процессе становления - физического и организационного, - мы работали с детьми из этих трех стран. Оказалось, что дети очень легко осваивают работу на компьютерах и быстро учатся составлению компьютерных программ (в то время мы работали на компьютерах Apple-2). Им не нужны были ни инструкции, ни посторонняя поддержка. Прошло 20 лет, в течение которых "Медийная лаборатория" тратила четверть своего времени на работу с детьми и учебными программами. Потом лабораторию возглавил новый директор, и я решил заняться чем-нибудь другим. Тогда-то и родилась программа "Каждому ребенку по ноутбуку" (поначалу ее называли "Ноутбук за 100 долларов"). Дело в том, что за те самые 20 лет ситуация коренным образом изменилась. Дети больше не занимались компьютерным программированием, его перестали преподавать даже в самых лучших школах.

Microsoft и другие компании стали сами писать программы для детей. В результате дети превратились в обычных "юзеров". Вместе с тем стала превалировать точка зрения о том, что проверять уровень образования у детей нужно с помощью тестирования. Но тестирование не выявляет уровень образованности, оно лишь показывает, насколько хорошо ребенок ответил на те или иные вопросы. Поэтому смысл нашей программы "Каждому ребенку по ноутбуку" состоял в том, чтобы научить детей создавать реальные вещи (в нашем случае - компьютерные программы), а не просто поглощать информацию, которую кто-то вбивает им в головы.

Вопрос: значит, ваша программа была нацелена не столько на предоставление детям нового аппаратных устройств, сколько на развитие навыков программирования?

Ответ: нет, не только. Мы преследовали сразу несколько целей, и некоторые из них не были очевидными. С помощью этой программы дети должны были получить много полезного, хотя навыки программирования действительно были ключевыми. Уругвай, первая страна, где эта программа была реализована, принял закон, сделавший программирование обязательным предметом в школах, и это здОрово! Дело-то ведь не в том, что дети смогут работать программистами. Главное - они научатся думать о том, что делают.

Вопрос: в то же время вы предпринимали огромные усилия по минимизации стоимости ноутбуков...

Ответ: да, и нам удалось разорвать заколдованный круг. Ведь как обстояло дело раньше? Стоило компании Intel создать новый, более мощный процессор, как Microsoft тут же находила способы для того, чтобы загрузить эти новые мощности. В результате мы получали все более мощные процессоры и все более громоздкие операционные системы. Компьютеры становились все более сложными, но их цена оставалась на одном и том же уровне - около 1 000 долларов за ноутбук. Но если бы удалось упростить хотя бы один из этих двух факторов (аппаратный или программный), цена на ноутбуки пошла бы вниз и в теории могла бы опуститься до 100 долларов.

Кто-то должен был разорвать порочный круг, хотя с коммерческой точки зрения это не имело никакого смысла. Любой предприниматель придет в ужас, если цена на его продукцию каждые полтора года будет падать на 50 процентов. Поэтому компании постоянно начиняют компьютерную технику новыми функциями, чтобы удерживать цены на прежнем уровне. Именно так до недавнего времени поступала вся компьютерная отрасль.

Тем не менее нам удалось выйти на уровень 100 долларов, по крайней мере в ценах 2005 года. Для этого нужно было побудить людей мыслить немного по-другому. В результате изменилась вся наша отрасль, хотя это и не было нашей главной целью.

Вопрос: как обстоят дела с доступностью сетей и энергии в развивающихся странах?

Ответ: ситуация постоянно улучшается благодаря расширению зон покрытия сотовой связи. В разных странах ситуация разная, но во многих местах уже можно поставить на вышку сотового оператора антенну Wi-Fi. Поэтому сетевые соединения становятся все более доступными. В некоторых странах - в том же Уругвае - каждый ребенок теперь имеет доступ в Интернет в школе и практически каждый - у себя дома. Телефонные компании принадлежат правительству, которое с помощью законодательных мер поощряет подключение детей к сети. В Эфиопии, где сетевая инфраструктура развита крайне слабо, любой, у кого есть деньги на покупку спутниковой антенны, может получить доступ в Интернет и затем предоставить его всем односельчанам. Еще одна извечная проблема - доступность электроэнергии. Отсутствие сети переменного тока -лишь часть проблемы. Другая ее часть - слишком короткий срок работы от батареек, причем повышением емкости батареек проблему не решить. Нужно сокращать энергопотребление, доводя его до минимума с тем, чтобы потребляемая мощность вычислительного устройства не превышала 10 ватт, а в идеале - 5 ватт. На этом уровне открываются новые возможности для использования нетрадиционных источников энергии, например, сравнительно небольших солнечных батарей.

Вопрос: в развивающемся мире появляется огромное количество новых устройств, особенно, сотовых телефонов. Оказывают ли они какое-то влияние на сферу образования, и похоже ли это влияние на то, чего вы стремились добиться с помощью своей программы?

Ответ: распространение сотовых телефонов очень нам помогает. Дело даже не в сотовых телефонах, а в распространении сетевых соединений. По моим прогнозам, в ближайшие пять лет мы увидим куда более значительные перемены, связанные с распространением планшетных компьютеров. Однако и сотовые телефоны помогают образованию, развивая практические навыки обращения с современной техникой: чтобы получить желаемый результат, пользователи должны вводить в телефон слова и цифры без ошибок и вариаций.

Вопрос: а чем вы заняты в настоящее время?

Ответ: я передал управление программой "Каждому ребенку по ноутбуку" другим людям. У нее есть совет директоров, в который я не вхожу. А сам я два года назад приступил к реализации нового проекта. Речь не идет о многомиллиардном проекте, это просто небольшой эксперимент. Я хочу узнать, могут ли дети научиться читать сами, то есть без помощи школы и грамотных взрослых. Зачем это нужно? Если ребенок может сам научиться читать, значит, он может сам читать, чтобы учиться. Но у нашего эксперимента есть и более фундаментальные научные цели. Эволюция головного мозга в течение миллиона лет вывела его на уровень, когда человек может сам научиться ходить и говорить в любой среде. Если пятилетнего ребенка из любой страны привезти в Париж, он примерно за восемь месяцев научится отлично говорить по-французски.

Чтение - гораздо более молодой навык, ему всего 3 500-4 000 лет. Для мозга он не является столь же естественным, как устное общение. Чтение явно отличается от устной речи, но в чем именно состоит различие?.. Мы выбрали две эфиопские деревни, где нет ни одного грамотного человека, ни одной газеты или книги, ни одной этикетки, ни одного дорожного знака. Нет там и электричества, вообще ничего нет. Мы оставили на обочине дороги планшетные компьютеры, по одному на каждого ребенка, живущего в этой деревне. И все: ни учителей, ни каких-либо инструкций. Единственное, что мы сделали, это привезли в деревню солнечную батарею, научив одного взрослого местного жителя выносить ее на свет и заряжать автомобильный аккумулятор. Этим мы и ограничились.

Планшеты же были непростые: они записывали все, что с ними делают пользователи. Так мы узнали, что в одной из деревень первый планшет был включен через две с половиной минуты - без инструкций и без малейшей помощи со стороны взрослых! Через пять дней каждый местный ребенок в среднем открывал по 50 (!) приложений в день. Через две недели дети научились простейшим песенкам, а через шесть месяцев взломали операционную систему Android... Честное слово! Без взрослых, без грамотных людей и без малейшей помощи!

С нами работала преподавательница университета Tufts Марианна Вулф (Maryanne Wolf). Недавно она снова побывала в этой эфиопской деревне и обнаружила, что дети, по ее словам, вышли на уровень, "непосредственно предшествующий чтению". Они добились таких успехов, что мы решили организовать международный конкурс грамотности X Prize. Конкурс уже объявлен, но пока еще не начался. Как председатель оргкомитета конкурса я сделаю все возможное для его скорейшего проведения.

В рамках реализуемого Минздравом международного сотрудничества открыты обучающие семинары

В рамках реализуемого Минздравом России международного сотрудничества в симуляционно-трениговом центре Научного центра акушерства, гинекологии и перинатологии имени академика В.И. Кулакова проводятся научно-практические, обучающие семинары «Пути снижения младенческой смертности» для иностранных коллег из 12 стран, в которых показатели младенческой смертности остаются высокими.

В рамках каждого семинара будет проводиться параллельно 3 обучающих двухнедельных курса подготовки врачей. Программа каждого курса состоит из лекций, семинаров и медицинских тренингов, которые включают практическое обучение и оттачивание профессиональных навыков на специальных тренажерах, фантомах, симуляторах, говорится в сообщении Минздрава.

Первыми участниками семинаров в этом году стали 33 специалиста из Киргизской Республики, Республики Таджикистан и Республики Узбекистан. Также планируется, что участие примут представители из Республики Армения, Монголии, Республики Молдова, Республики Ангола, Республики Никарагуа, Республики Намибия, Социалистической Республики Вьетнам, Федеративной Демократической Республики Эфиопия и Республики Ботсвана. Цель обучения врачей из других стран – перенять передовые технологии и методы, а также в последующем распространить их среди своих коллег.

Планируется проведение 5 семинаров, в рамках которых запланировано обучение 150 врачей по 3-м специальностям: акушеры-гинекологи, неонатологи, анестезиологи-реаниматологи. В прошлом году в Научном центре акушерства, гинекологии и перинатологии имени академика В.И. Кулакова успешно прошли обучение 120 специалистов из других стран.

Директор департамента развития экспорта услуг Организации развития торговли Ирана Сохраб Салими, находящийся с визитом в Аддис-Абебе во главе иранской торгово-экономической делегации, во время встречи с руководителем Совета по инвестициям Эфиопии заявил о готовности иранских компаний к участию в инвестиционных проектах этой африканской страны, сообщает агентство ИРНА.

Сохраб Салими подчеркнул, что иранские специалисты имеют большой опыт успешной реализации самых разных проектов на четырех континентах земного шара и Иран давно занимается экспортом инженерно-технических услуг.

Более 120 иранских компаний реализовали примерно 700 инженерно-технических проектов в самых разных странах, и это свидетельствует о широких возможностях Ирана в области экспорта инженерно-технических услуг.

Как отметил Сохраб Салими, Эфиопия находится на стадии создания развитой инфраструктуры, и иранские компании готовы активно участвовать в реализуемых в этой стране проектах.

Глава Совета по инвестициям Эфиопии, в свою очередь, заявил, что за два последних десятилетия Эфиопия добилась наибольших успехов на пути экономического развития среди африканских стран, не имеющих своих запасов нефти, и это стало возможным благодаря политической стабильности в стране.

По его словам, Эфиопия развивает свою инфраструктуру, в частности строит автомобильные и железные дороги, плотины, электростанции, создает сеть связи, и это открывает широкие возможности для сотрудничества. Эфиопия весьма заинтересована в том, чтобы иранские компании присутствовали во всех отраслях эфиопской экономики.

Заместитель министра энергетики по международным вопросам Эсмаил Махсули в интервью агентству ИСНА заявил, что Иран благодаря своим преимуществам может стать важным энергетическим центром и через его территорию будет осуществляться обмен энергией, в том числе ее экспорт и транзит.

По словам заместителя министра, Иран располагает огромными запасами нефти и газа, занимает особое в геополитическом и географическом отношении положение в регионе, и установленные мощности его электростанций достигают 70 тыс. МВт. При этом соседи Ирана остро нуждаются в энергоносителях и электроэнергии.

Все это позволяет говорить о том, что Иран может стать важным энергетическим центром.

В настоящее время Иран обменивается электроэнергией с соседними странами. Кроме того, 46 иранских компаний реализуют в 40 странах различные гидроэнергетические проекты общей стоимостью около 3,5 млрд. долларов. Стоимость уже реализованных проектов составляет примерно 1,5 млрд. долларов. Иранские специалисты-энергетики успешно работают в таких странах, как Азербайджан, Эфиопия, Армения, Узбекистан, Южная Африка, Сирия, Ливан, Ирак, Оман, Кения, Нигерия и др.

Первые прототипы новых домов для беженцев будут опробованы в Эфиопии.

Новинка транспортируется в плоских коробках и собирается всего за четыре часа. Причем для этого даже не понадобятся инструменты.

В Эфиопии будет развернуто 26 таких убежищ, 12 скоро доставят на границу для сирийских беженцев и еще 12 в Ливан, рассказал глава инновационной деятельности УВКБ ООН, Оливер Деларю.

Благотворительный Фонд ИКЕА вложил в этот проект $4 млн, а «Refugee Housing Unit» из Швеции работает вместе с Агентством ООН по дизайну, пишет The Local.

Прототип, каждая комната которого рассчитана на пять человек, со стенами из полужесткого пластика и крышей из композитного материала, стоит $8000. Но агентство ООН надеется, что со временем цена опустится до $1000. Сейчас за каждую палатку для беженцев платят $500.

Одним из основных преимуществ новых приютов является их долговечность. Они гарантировано прослужат три года но, вероятнее всего, смогут и еще дольше. Это большой плюс, учитывая, что беженцы в среднем живут в своих убежищах УВКБ ООН в течение 12 лет.

Но прежде чем дать зеленый свет для более широкомасштабного производства новых домов, УВКБ ООН хочет подождать отзывов самих беженцев.

Отметим, что прототипы убежищ были сделаны вручную в Швеции. Хоть это было и не на заводах ИКЕА, фонд компании внес большой вклад в этот проект и не руководствовался какими-либо коммерческими интересами.

Известная шведская компания помогает беженцам обрести более комфортное временное жилье, а цены на постоянное жилье в самой Швеции продолжают расти.

IKEA РАЗРАБОТАЛА ДОМА ДЛЯ БЕЖЕНЦЕВ

Сооружение можно возвести всего за четыре часа без специальных инструментов или техники

IKEA разобрала дома для беженцев, которые можно возвести всего за четыре часа без специальных инструментов или техники, сообщает AFP. Как сообщает Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев, такие дома будут продемонстрированы в Эфиопии в ближайшее время. Там будут установлены 26 сборных убежищ для беженцев. Еще 24 переносных сооружений возведут для сирийских беженцев: по 12 в Ливане и 12 на границе с Ираком.

В одном домике могут проживать пять человек. Стены сооружения сделаны из специального пластика, который может удерживать тепло ночью и не перегреваться днем. На крыше убежища располагаются солнечные батареи, которые генерируют электроэнергию. Срок службы такого дома составляет три года.

В настоящее время беженцы живут в переполненных палатках, которые перегреваются днем и не держат тепло ночью. Кроме этого, в них нет электричества.

В марте 2013 года в докладе регионального Управления ООН по координации гуманитарных операций сообщалось о том, что в Сирии не осталось безопасных для населения районов. Согласно данным ООН, с начала конфликта в марте 2011 года погибли около 70 тысяч человек, более 1,1 миллиона сирийцев бежали в соседние страны, 4 миллиона человек нуждаются в гуманитарной помощи.

Швеция. Весь мир > Недвижимость, строительство > bfm.ru, 29 июня 2013 > № 841229